Я все-таки уснул, регенерация требовала своего, зато проснулся до рассвета с ясной головой, будто кто-то вытолкнул меня из сна, и впервые не почувствовал боли. А еще увидел, что зомби, не дождавшись нас, ушли.
На часах было полшестого, но рассвет еще не занимался, небо окутывала чернота.
Луна пошла на убыль, но ее света все равно хватало, чтобы разглядеть, как тяжело дышит Дитрих, здоровье его упало до 31 %. Керстин дремала у его ног.
– Керстин, – потряс я ее за плечо. – Подъем. Пора двигать.
Она сразу открыла глаза, словно и не спала.
– Как он? – спросил я.
– Хуже, – обреченно проговорила она, и вдруг в ее голосе появилась решимость: – Нужно сейчас же плыть в «Калигайахан».
Я еще раз выглянул в иллюминатор – обзор был так себе, но, похоже, удача нам благоволила: щелкуны поняли, что не дождутся, и ушли в джунгли. С другой стороны катера их тоже не наблюдалось.
– Самое время выдвигаться, – сказал я Керстин. – Фонарь не включайте, соберите продукты, я схожу на разведку, посмотрю, не затаились ли они.
Это было бы плохо, очень плохо. Нам пришлось бы и отбиваться, и защищать беспомощного Дитриха. А учитывая, что среди них есть многоуровневые, скорее всего, твари загнали бы нас обратно.
Осторожно-осторожно, стараясь не нарушить предрассветную тишину скрипом петель, я распахнул дверцу и просочился наружу. Согнувшись в три погибели, огляделся: чисто! Выпрямился в полный рост, еще раз огляделся. Повезло!
Вернувшись в каюту, я чуть не выскочил назад: там стоял сладковато-приторный запах разложения, терпеть его было невозможно. Похоже, у Дитриха началась гангрена. Неплохо бы зафиксировать его ногу шиной, но на это не было времени: зомби могли вернуться в любой момент.
Мы с трудом выволокли Дитриха из катера. Он едва стоял на ногах, стонал что-то по-немецки. Я думал, бредит, оказалось, нет.
– Он спрашивает, что происходит, – перевела его бормотание Керстин.
– Скажите, плывем за помощью. Потерпите немного.
Лодки напоминали каноэ, только та, на которой я приплыл, была привычной, большой, но с более острым и чуть загнутым носом. Керстин, вооруженная клюшкой для гольфа, которую использовала как оружие, караулила Дитриха, тревожно поглядывая в лес. Я уперся в лодку, двумя рывками подтолкнул ее к воде, и мы уложили туда немца, закинув пожитки и остатки консервов. Крош, как всегда, был рядом, его глаза светились отраженным лунным светом.
– Иди сюда, мелкий, – позвал я, и он запрыгнул в лодку.
Только сейчас я ощутил, до чего же грязный. Повел лодку, будучи по пояс в воде, стянул футболку, потер кожу, покрытую кровавой коркой. Какое же блаженство! Так бы и сидел в воде, но времени нет. Потерев свежий шрам на животе, я оттолкнул лодку, перевалился через борт и взялся за весла. Руки ныли, но выбора не было.
– Знаете, куда плыть? – спросила Керстин, поправляя подушку под головой мужа.
– Примерно. Будем держаться метрах в пятидесяти от берега – достаточно далеко от зомби… и плохих людей, но не теряя ориентиров.
Я начал грести, стараясь как можно тише вынимать и опускать весла, хотя понимал, что всплесков не слышно, потому что и ночью в джунглях кипела жизнь.
Ночь, бриз, темная вода блестит в лунном свете. В другое время – романтика, сейчас – выживание.
Дитрих то замолкал, то снова начинал стонать, бормотать что-то. Керстин успокаивала его, вытирала пот со лба, перебирала волосы.
– Он бредит, – тихо сказала она. – Говорит о доме, о Мюнхене.
– Вернетесь, если захотите, – ответил я, налегая на весла. – С мужем-то пилотом.
– Сорок лет он летал, – гордо сказала Керстин.
Через полчаса гребли мои плечи горели огнем, а на ладонях вздулись волдыри. Спасибо «Живучести» – раны заживали на глазах, но все равно было больно. Отпустив весла, я подул на ладони, дал немного поработать регенерации, но, когда Керстин предложила поменяться местами, устыдился, продолжил грести, подумав: «Трое в лодке, не считая котенка».
Близился рассвет. Небо стремительно светлело, словно кто-то подкручивал кнопку яркости.
Заметив движение под водой, я присмотрелся и выругался:
– Ну песец! Картина Репина, мать вашу!
Вода тут была чистая, прозрачная, и я отчетливо видел, как по дну ползли… бездушные! Двигались рывками, тянулись к лодке. Жуткое зрелище. Те, которые погнались вчера за мной? Вряд ли, им же дышать нужно. Эти, скорее всего, другие. Эволюционирующие. Глядишь, скоро жабры отрастят.
– Видите это? – прошептала Керстин, перегнувшись через борт.
– Вижу. Просто… ползают.
– О майн гот! – Она отпрянула. – Значит, и в воде небезопасно?
– Они не плавают… пока. Но нырять я бы не стал, Керстин.
Один подводный зомби заметил лодку и рванулся вверх, но снова опустился, не сумев преодолеть толщу воды.
Крош застыл на бортике лодки, уставившись в воду, и тихо утробно рычал.
– Спокойно, мелкий, – сказал я, почесав его за ухом. – Они до нас не дотянутся.
Когда первые лучи солнца окрасили небо, впереди показался силуэт огромного здания. «Калигайахан», судя по всему. Отель возвышался над берегом белоснежной буквой U – два двадцатиэтажных крыла. По всей его территории от пляжа до теннисных кортов толпились бездушные.
Я погреб быстрее. Отражая зарево на горизонте, панорамные окна стали вспыхивать светом: сперва верхние этажи, потом ниже, ниже, и вот над гладью воды показался краешек солнца.
Дитрих не подавал признаков жизни, и Керстин заметалась по лодке, не зная, что делать, и причитая. Утомленная бессонной ночью и бессилием, она порывалась то ли прыгнуть в воду и плыть за лекарством, то ли тащить на себе Дитриха. Я отлично ее понимал: в такие моменты нужно делать хоть что-то, промедление мучительно.
Дитрих вдруг поднял руку и что-то прошептал, не открывая глаз. Жена склонилась над ним, воскликнув что-то громко на немецком.
– Тихо! – велел я и указал на западное крыло отеля. – Видите, из-за тех зарослей и плотных кустов зомби не могут попасть внутрь. Заплывем сбоку и найдем служебный вход.
Мы причалили к маленькому пирсу для персонала. Ни одного зомби рядом не обнаружилось.
– Керстин, оставайтесь с Дитрихом в лодке, – распорядился я. – Проверю, безопасно ли там, и вернусь.
– Нет, – отрезала она. – Идем вместе. Мужа не брошу и вас одного не отпущу. Вдруг не вернетесь?
Она права – разделяться глупо. Но тащить на себе немца…
– Ладно, но только если он может двигаться. И двигаться быстро.
Мы помогли Дитриху выбраться. Он был совсем плох – движения раскоординированы, лицо горит, здоровье упало ниже 15 %.
– Держись, старина, – подбодрил его я. – Скоро найдем лекарство.
Мы обхватили его за талию с двух сторон, руки Дитриха положили себе на плечи и побежали к торцу здания, где, по идее, находилась нужная дверь. Немец висел мертвым грузом и лишь иногда отталкивался от земли, слегка облегчая нам задачу.
Служебный вход оказался запертым, но замок – ерунда. Я вскрыл его тесаком Юлии в два счета и только потом подумал, что надо бы запереться, чтобы следом не хлынули бездушные.
Дверь открывалась внутрь, и, положив Дитриха на пол, мы минут пять баррикадировали вход тумбами и банкетками, которые взяли тут же, в коридоре.
– Осторожнее… инфекции, – вдруг отчетливо произнес Дитрих. Бредил?
– Что?
– Инфекции. Их укусы… заразны. Я видел… как умирали люди… после укусов.
– Это другое, – объяснил я. – Бездушные не заражают. У тебя ожог от кислоты.
Только закончив баррикадироваться, я замер и прислушался. Тихо. Это был обычный служебный коридор: голые стены, линолеум, белые двери с двух сторон.
Удивительный контраст между пятизвездочной роскошью и серой скромностью помещений, где базировался персонал.
– Лампы! – Керстин удивленно указала наверх, на люминесцентные лампы, все они светились.
– Вероятно, работают от солнечных батарей, – предположил я, огляделся и сделал вывод: – Чисто. Заходим.
В коридоре пахло затхлостью и… хлоркой? Странно для заброшенного отеля. Впрочем, странностей сейчас в мире столько, что уже непонятно, что нормально, а что нет…
– Куда теперь? – спросила Керстин.
– Ищем медпункт. Он точно не в помещении для персонала, а скорее всего, на первом этаже, но в каком крыле?
Мы двинулись по коридору, поддерживая Дитриха с обеих сторон. Задрав хвост, Крош бежал впереди, как разведчик.
– Тут слишком чисто, да? – заметила Керстин. – Ни мусора, ни следов крови.
– Может, уборщики работают, – невесело пошутил я.
– Или здесь кто-то живет, – прошептала немка. – Выбили зомби и закрылись. Хорошо, что мы заперли дверь.
– Как бы нас не выбили, – сказал я, беспрестанно оглядываясь. – Есть тут одна бандитская группировка, так у них натуральное рабство. Старшие качаются, остальные служат. Это они меня чуть не убили.
– Какой ужас! – возмутилась Керстин, перехватывая Дитриха поудобнее. – Но почему они это делают? Почему, когда надо быть вместе и помогать друг другу?
– У меня было кое-что ценное, с чем я не хотел расставаться, – почти не солгал я. – Так что, даже если встретим выживших, радоваться рано.
Из помещения для персонала мы вышли на первый этаж правого крыла в длинный коридор. Тут все было лакшери: пол под мрамор, картины на стенах, дорогие двери в номерах, светящиеся точки в потолке, похожие на звезды.
В лаундж-зоне обнаружились следы борьбы: пожухшая пальма в разбитом горшке перевернута, земля рассыпана по белому ковру под медвежью шкуру, белый кожаный диван подран и заляпан кровью, стеклянный столик разбит и по полу разбросаны ракушки, кораллы и прочие элементы декора.
Крош вдруг зашипел. Я замер, прислушиваясь. Из-за ближайших дверей доносилось шарканье, стук и знакомое «Уэ-э, уэ-э». По всей вероятности, там были бездушные.
Интересно, могут ли они издохнуть от голода?
– Идем тихо, – прошептал я и повторил, когда Дитрих невольно застонал: – Очень тихо!
Но Керстин все равно ахнула, увидев следующий номер через приоткрытую дверь. Пол там был весь в крови, и лицом вниз лежал чей-то облепленный мухами труп. Он уже разложился, тянуло падалью.
– Это… это… номер Ингрид! – испуганно пробормотала Керстин. – Мы с ней вместе сюда летели.
– Не думайте сейчас об этом, – оборвал ее я. – Сосредоточьтесь на Дитрихе.
Наконец мы добрались до холла с панорамными окнами. Роскошь, но заброшенная: окна заколочены, завалены креслами-шкафами-диванами так, что свет еле пробивается. Похоже, кто-то пытался забаррикадироваться…
– Однозначно, тут есть выжившие, – констатировал факт я.
Стоило пересечь холл и добраться до коридора, ведущего к восточному крылу, как мы уткнулись в баррикаду! Настоящую, из мебели, металла и колючей проволоки. И за ней кто-то был.
– Стоять! – раздался властный голос. Говорили по-английски, но, кажется, с французским акцентом. – Кто такие?
В просвете между нагромождениями мелькнуло дуло дробовика, а потом лицо немолодого чернокожего мужчины.
Анри Ренар, 49 лет
Активная одушевленная оболочка: 100 %.
Ничего себе! Человек с ружьем – и не претендент? Как такое может быть? Я поднял руку и спокойно ответил:
– Мы живые. У нас раненый, ему срочно нужна помощь.
– Сколько вас?
– Трое. И котенок, – сказал я, кивнув на Кроша.
Котенок выступил вперед, словно понимая, что речь идет о нем, но мужик его проигнорировал. Всмотрелся в нас, особенно в Дитриха, напрягся, спросил:
– Что с ним?
– Ожог бедра от кислотного плевка зомби. Проело глубоко, началось заражение. Нужны антибиотики.
– Кислотный плевок? – недоуменно пробормотал он. – Мертвецы теперь и на такое способны?
– Вроде того, мы называем их тошноплюями, – сказал я, переводя на английский название зомби дословно.
– Эй, чувак! – крикнул он кому-то. – Позови доктора Рихтера! Срочно!
Потом снова обратился к нам:
– Оружие есть?
Я показал тесак.
– Только это.
– Положи на пол и отойди. И вообще все выкладывайте.
Бесполезно было спорить. Тут или подчиняться, или отступать. Решение требовалось принимать быстро. Я решил рискнуть. Опустил Дитриха, скрепя сердце выложил тесак, нож, остатки продуктов, флягу – все, что имел.
– Это все, – сказал я, отступая.
– Хорошо, – кивнул он. – Рэмис, открывай!
Часть баррикады отъехала, образуя проход. Появился седовласый мужчина с восточными чертами лица, в белой рубашке, сквозь которую просвечивали черные кольца волос и толстая золотая цепь. Ох и знакомый стиль у этого чувака! Знакомый и, можно сказать, родной.
Рамиз Гусейнович Алескеров, 63 года
Активная одушевленная оболочка: 100 %.
Оп-па! И этот всего лишь оболочка. Где же претенденты и чистильщики?
– Проходите, – сказал он с таким акцентом, как если бы Мимино заговорил на ломаном английском. – Медленно. По одному.
– Сперва муж! – взмолилась Керстин. – Он умирает!
За спиной Рамиза появился высокий худощавый мужчина в очках и медицинском халате и парень, похожий на Джимми из мультика «Остров сокровищ», с раскладными носилками.
– Я доктор Рихтер, – представился длинный. – Это мой ассистент Бобби. Давайте не будем терять время.
И доктор, и его помощник были нулевками.
Они тут же унесли Дитриха, Керстин побежала следом. Я остался с седовласым.
– Русский? – неожиданно спросил он.
– Да, – удивился я и спросил, повторив произношение чернокожего, чтобы не светить умение видеть профили: – Ты тоже, Рэмис?
– Сам он Рэмис! – выругался седовласый. – Меня зовут Рамиз, я из Баку. Азербайджанец, хотя для этих… все мы русские. Давай проходи, гостем будешь.
Ага, значит, не Мимино, а Рубик Хачикян, который «я тебе один умный вещь скажу, но ты не обижайся».
– Ну, тогда салам алейкум, Рамиз.
– Алейкум ассалам, – ответил он, улыбаясь. – Наш человек!
Я шагнул через порог и ошалел. За баррикадой был совсем другой мир! Чистые коридоры, самодельные плакаты с правилами на стенах, написанные по-английски. Пахло едой и моющими средствами.
Больше всего убили «Правила проживания в сообществе Калигайахан». Я остановился возле плаката. Писал их явно человек серьезный и уже после Жатвы. Запрещалось драться, к примеру, а нарушение каралось изгнанием. Также карались и менее серьезные провинности, например, отсутствие гигиены или отказ выполнить поручение общины, но вчитаться я не успел. Рамиз посоветовал не обращать внимания, так как тот, кто писал, уже покинул этот мир, а остальным плевать. Все решается в общине коллективно.
– Короче, добро пожаловать, – с широкой улыбкой сказал Рамиз. – Наш маленький, так сказать, оазис в аду.
– Сколько вас здесь? – спросил я, оглядываясь.
– Тридцать два человека, включая трех детей. Плюс вы трое, если решите остаться. Ну, или двое, если тот немец не поправится.
– Лучше бы ему поправиться, – сказал я, но не стал объяснять, что Дитрих пилот. – Ты сказал не обращать внимания, но ведь какие-то правила есть?
– От каждого по способностям, дорогой, – обтекаемо ответил Рамиз, – каждому по потребностям… в разумных пределах, понимаешь?
Я кивнул, и в этот момент к нам подошла пожилая филиппинка в опрятном платье. Сразу было видно, что она вращалась в высшем обществе – по походке, манерам, ухоженности.
Эстер Мангахас, 66 лет
Активная одушевленная оболочка: 100 %.
– Рэмис, кто эти новые люди? – спросила она на английском.
– Люди, Эстер, не зомби. Пара пожилых немцев и русский. Немец ранен, доктор Рихтер занимается им. А это…
– Денис, – представился я. – Денис Рокотов.
– Милости просим, Дэннис, – улыбнулась Эстер, переиначив мое имя на свой лад. – Я была менеджером отеля. А теперь просто старая женщина, поддерживающая порядок.
Такая… нормальная. Будто конца света и не было.
– Должно быть, вы голодны, – продолжила она. – Позвольте предложить завтрак.
Рамиз кивнул, похлопал меня по плечу.
– Иди с Эстер. Я проверю твоих друзей.
– Они не совсем друзья, – уточнил я. – По сути, вчера встретились.
– Неважно, – пожал плечами Рамиз. – Сейчас любой живой – почти друг.
Слова его меня поразили. То ли совсем тут народ непуганый, а Папаша и другие хищники почему-то до этого отеля не добрались, что, конечно, очень странно, то ли… То ли они что-то скрывают. Силу? Или заманивают наивных дурачков, а потом убивают?
Я испытал когнитивный диссонанс. С одной стороны, безумно хотелось поверить хоть кому-то, с другой – я на своем опыте убедился, что ни к кому не стоит поворачиваться спиной. Но жить в вечном противостоянии с миром не хотелось, так что буду надеяться, верить, но держать ухо востро.