— Милана, ты чего побелела, как стена?! — Валентина Петровна вышла из кабинета и сердито посмотрела на Пашу. — Что ты ей наговорил?!
Я поднялась, прижимая к груди собранные бинты. Паша уже пятился к лестнице. Очень хотелось запустить в него всем, что держала в руках. Трепло несчастное! Рассказал про дом, напугал до ужаса и теперь сбежать собирается. А мне что делать?! Сидеть и представлять, как уголовник выходит из тюрьмы и тащит меня в приготовленную спальню?!
— Да ничего я ей не говорил, — пробормотал Паша. — Мне на пост пора.
— Вот и иди! — рявкнула я. — И больше ко мне со своими сплетнями не подходи!
Он исчез. Валентина Петровна забрала у меня бинты и потащила в процедурную. Там усадила на стул, закрыла дверь и потребовала объяснений. Я сначала упиралась, потом выложила всё. Про адвоката, дом и спальню.
Она слушала молча. Даже очки сняла.
— Ну скажите что-нибудь! — не выдержала я. — Он же не мог обо мне говорить! Мы знакомы второй день!
— Миланка, я бы на твоём месте заявление написала.
— Какое ещё заявление?!
— На Багрова. За вчерашнее. И записку его приложи. Пусть начальство разбирается.
Я вскочила так резко, что стул ударился о стену.
— Да что вы все меня хороните?! Он сидит за решёткой! Я свободный человек! Через три месяца выйдет и забудет, как меня зовут!
— Хорошо бы, девочка.
От её голоса мне захотелось плакать. Особенно от этого «хорошо бы». Будто она заранее знала, что ничего хорошего меня не ждёт. Я схватила кружку, сделала глоток остывшего чая и едва не подавилась.
— Я никуда с ним не поеду, — заявила я, вытирая подбородок. — Пусть хоть дворец строит. Мне плевать!
Валентина Петровна осторожно коснулась моего запястья. Синяки за ночь потемнели. Четыре лиловых пятна, оставленных огромными пальцами. Я дёрнула руку, а она неожиданно обняла меня.
И вот тут я едва не разревелась.
Ну какая же я дура! Вчера боялась, что этот зверь меня покалечит, сегодня уже оправдываю его перед самой собой. Думаю, что Паша всё напутал, что Багров говорил о другой женщине. А если не напутал?! Если он действительно решил забрать меня после освобождения?! Но мы же не в девяностых живем. Кто ему позволит такое сделать?
— Девочка моя. — Валентина Петровна погладила меня по голове. — Ты только не вздумай с ним играть. Это тебе не мальчишка, которому можно нагрубить и хлопнуть дверью.
Я отстранилась, сердито вытерла глаза.
— Я с ним вообще ничего не собираюсь делать!
После обеда я написала заявление. Подробно описала вчерашнее происшествие, приложила записку Багрова и попросила оградить меня от любых контактов с ним, кроме тех, которые необходимы по работе. Сергей Николаевич прочитал всё, тяжело вздохнул и отправил меня к начальнику колонии.
Полковник Сомов оказался седым мужчиной с усталым лицом. Он долго изучал мои бумаги, потом посмотрел на синяки и нахмурился.
— По факту применения силы проверка уже проводится. Больше к Багрову вас направлять не будут.
Я едва не расплакалась от облегчения.
— Спасибо! — Я торопливо вытерла выступившие слёзы и села ровнее.
— Но мне хотелось бы уточнить один момент, Милана Андреевна. Почему заключённый решил, что между вами возможны личные отношения?
У меня даже рот открылся.
— Что?!
— Вы общались с ним вне служебных обязанностей?
Я медленно поднялась со стула.
— Вы сейчас серьёзно?! Он мне руку чуть не сломал! Угрожал! А вы спрашиваете, почему я его заинтересовала?!
— Успокойтесь. Я обязан разобраться.
— Так разбирайтесь с ним! Я пришла сюда работать! Мне мать после операции содержать надо, лекарства покупать! Я не виновата, что какому-то уголовнику приспичило жениться!
Сомов нахмурился, а я уже ничего не могла с собой поделать. Меня трясло от злости и унижения. Будто я сама бегала за Багровым, заигрывала с ним, а теперь жаловаться пришла!
— Светлова, сядьте и прекратите кричать.
— Да пошёл он в задницу, ваш Багров!
Я схватила сумку, но полковник остановил меня.
— Милана Андреевна, ещё раз повторяю. Мы примем меры. И советую вам впредь соблюдать дистанцию с заключёнными.
Я посмотрела на него и вдруг рассмеялась. Нервно, едва удерживая слёзы.
— Спасибо за совет. В следующий раз буду делать перевязки через закрытую дверь!
Вышла я от него злая настолько, что даже Валентина Петровна побоялась ко мне приставать. До конца смены занималась назначениями, помогала с обработкой ран и старалась забыть о Багрове. Несколько раз ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Вот ведь зараза! Сижу в собственной процедурной и боюсь, что он каким-то чудом появится из-за угла!
Домой я собиралась уже в темноте. Застегнула куртку, проверила телефон и вспомнила, что обещала маме приехать на ужин. Она ещё утром говорила про голубцы. Наверняка стоит сейчас на кухне, разогревает их в третий раз, ворчит, что дочь совсем перестала нормально питаться.
Я набрала её номер. Хотелось услышать родной голос, пожаловаться на мерзкий день и хотя бы полчаса посидеть с ней за столом.
Мама ответила после нескольких гудков.
— Миланочка, доченька! А я тебе звонить собиралась!
— Мамуль, я еду. Голубцы ещё остались?
— Конечно, остались! Я тебе целую кастрюлю приготовила. Только тут такое дело…
Я остановилась посреди раздевалки.
— Что случилось?
— Да мужчина какой-то приходил. Представительный такой, в дорогом пальто. Цветы принёс. И лекарства мне купил, представляешь? Те самые, которые дорогущие!
Я перестала застёгивать сумку.
— Какой мужчина, мам?! — Я села на скамейку, так и не застегнув сумку. Веко нервно задёргалось.
— Не знаю, доченька. Сказал, от твоего знакомого. Очень вежливый. Даже мусор вынес, пока я чай ставила.
Меня бросило в жар.
— Мам, ты его в квартиру пустила?!
— Ну а что такого? Он ведь от тебя пришёл! Я сначала подумала, что это твой жених. Ты же мне ничего не рассказываешь!
Я вцепилась пальцами в край скамейки. Перед глазами всплыло лицо Багрова, его татуированные руки, записка с обещанием встретиться после освобождения. Неужели?! Нет! Этого не может быть!
— Мамочка, послушай меня внимательно. Что он тебе сказал?!
— Да ничего особенного. Спросил, как здоровье, хватает ли денег на лекарства. Я ему рассказала про операцию, про тебя. Как ты работаешь, бедненькая, совсем себя не бережёшь. Он так внимательно слушал!
Ох, мама…
Я прижала ладонь ко рту. Мама рассказала постороннему человеку о своей болезни, обо мне, о нашей жизни. Сама! За чашкой чая! Потому что какой-то мерзавец принёс цветы и лекарства!
— Мам, а как его зовут?!
— Он не представился. Сказал, что Захар просил заехать.
Ноги у меня подкосились. Я села на скамейку, чувствуя, как по щекам текут слёзы.
Захар.
Сволочь! Какая же ты сволочь!
— Миланочка, ты чего молчишь? — забеспокоилась мама. — Доченька, что случилось?!
— Мам, больше никого не пускай домой! Слышишь?! Никого! Даже если скажут, что от меня! Обещай!
— Милана, ты меня пугаешь!
— ОБЕЩАЙ МНЕ! — закричала я.
Она заплакала.
— Обещаю, доченька! Только объясни, что происходит! Этот Захар тебе что-то сделал?!
Я закрыла глаза. Мама плакала из-за меня. У неё больное сердце, давление скачет, а я ору на неё по телефону! Хотелось раздолбать телефон об стену.
— Мамочка, прости! Прости меня, пожалуйста! Я сейчас приеду. Только дверь закрой, ладно? На оба замка.
— Хорошо, моя девочка. Хорошо…
Она ещё что-то говорила, но я почти не слышала. Смотрела на распухшее запястье и думала о том, что вчера этот человек мог сломать мне руку, а сегодня отправил к моей матери чужого мужчину.
Я уже собиралась попрощаться, когда мама вдруг вспомнила.
— Миланочка, подожди! Он ведь ещё кое-что оставил. Я совсем забыла!
У меня похолодело внутри.
— Что, мам?
— Конверт. Сказал, лично тебе передать. Я открывать не стала.
— Не трогай его! Я сама посмотрю!
— Хорошо, доченька. Только там снаружи написано что-то. Я сначала не поняла, а потом прочитала…
Мама замолчала.
— Мам, что написано?!
Она тяжело вздохнула.
— «Милане от Захара. За маму не переживай. Теперь она под моей защитой».
Я выронила телефон. Он ударился о плитку, но связь не оборвалась. Из динамика доносился испуганный мамин голос. Она звала меня, спрашивала, что случилось, а я сидела, вцепившись в скамейку, и смотрела на свои синяки.
Он добрался до моей матери. А ведь до его освобождения оставалось ещё три месяца.