Француз чрезвычайно неохотно согласился оставить картину Портеусу на ночь, чтобы тот мог дополнительно осмотреть ее и свериться с «Реестром утерянных произведений».
После ухода Дюбуа галерист рассудил, что, если пропустить продажу картины через обычную систему, придется подвергнуть аудиту и самого владельца, и вряд ли француз выдержит такую проверку.
Чтобы скрыть настоящую цель своего запроса, он отправил список с фотографиями пятнадцати полотен, включая и эту картину, в «Реестр». На следующее утро он подумывал отнести ее к проверенному реставратору, не раскрывая имени художника, чтобы узнать его мнение, но передумал, зная, что тот будет задавать неудобные вопросы.
В пришедшем из «Реестра» ответе на пятнадцать запросов о Фрагонаре не упоминалось.
Наконец доводы в пользу того, что картина не была украдена и не являлась подделкой, достаточно удовлетворили Чарли Портеуса. На следующий день он заплатил Жан-Клоду Дюбуа из наличных, которые держал для таких целей в сейфе, и сохранил сделку в тайне от большинства сотрудников. Это был один из редких случаев в карьере Портеуса.
В течение прошедших с тех пор двух недель он осторожно опросил наиболее сомнительных дилеров из своего списка контактов. Никому из них не предлагали ни эту картину, ни какое-либо из трех других «Времен года» Фрагонара. Тогда Чарли сообщил этим людям, что он заинтересован в поисках владельцев остальных картин серии – «Лето», «Осень» и «Зима» – и готов обсудить сделку.
Его конфиденты не принадлежали к узкому кругу респектабельных торговцев и выручали его в тех случаях, когда он по ошибке приобретал краденую картину или подделку, от которой нужно было избавиться быстро и без лишних вопросов.
Все еще сомневаясь в законности покупки этого Фрагонара и опасаясь официально выставлять его на продажу, Портеус тайно уведомил о раритете нескольких самых богатых коллекционеров из числа своих клиентов. Они доверяли ему и вполне могли потратиться на такую ценную картину.
Среди них был Джордж Астоун, собравший одну из лучших частных коллекций французских мастеров в стране. Он немедленно связался с Портеусом, выказав большую заинтересованность.
Увы, Астоун, обаятельный, жизнерадостный человек, который жил на широкую ногу в роскошном поместье в десяти милях к северу от Брайтона, был обездвижен после инсульта. В таком состоянии затруднительно добраться до Лондона, и коллекционер предложил Портеусу привезти картину к нему домой. Да, он рассмотрел фотографии, в строжайшем секрете присланные по электронной почте, и загорелся желанием купить шедевр. Портеус согласился доставить его в поместье утром.
По чистой случайности «Весна» Вивальди из его «Времен года» зазвучала на «Радио-три» в аудиосистеме «бентли», когда Портеус свернул на свою улицу. Хорошее предзнаменование. Он улыбнулся: сегодня все шло просто отлично!
Он проехал по темной, обсаженной деревьями подъездной дороге, повернул и остановился перед коваными воротами своего дома. В кабину проникал слабый свет уличного фонаря, стоящего у противоположной обочины. Чарли с нетерпением ждал, когда раздастся безумный приветственный лай лёрчера[2] Пуссена, и надеялся, что пес не разбудит жену. Было 00:40 – Сьюзан к этому времени уже должна была крепко спать. Он сунул руку в углубление под приборной панелью, нащупал кнопку и нажал ее.
Ничего не произошло.
Он нажал еще раз, но ворота по-прежнему не двигались. Он нахмурился. Неужели села батарейка? Он опять нажал, и загорелся маленький красный огонек. Однако створки не открывались.
Такое случалось уже не в первый раз. Ругаясь и делая мысленную пометку позвонить утром в обслуживающую фирму, он опустил стекло и потянулся к панели на воротах, чтобы ввести код вручную. Но та была слишком далеко.
Снова выругавшись, он распахнул дверцу машины и наклонился вперед, не заметив метнувшуюся к нему из-за дерева тень. Набрал код 7979, а затем знак «плюс». Ворота начали рывками открываться, зажглись яркие сигнальные фонари.
Но в тот же миг огни вспыхнули и у него в голове, и он почувствовал удар прямо за ухом. Вслед за этим сразу же последовал сокрушительный удар железного прута. Падающие звезды. Метеориты. Происходил самый дикий фейерверк в его жизни, пока он, споткнувшись, не рухнул на землю, после чего свет для него погас навсегда.
Он уже не слышал ругательств нападавшего, который, взваливая Портеуса обратно на водительское сиденье, проклинал «тяжелого жирного ублюдка».
И не услышал, как хлопнула водительская дверца, когда кровь из проломленного затылка залила коричневый, с контрастной кремовой прострочкой, кожаный подголовник от «Конноли».
Гарри Киплинг стремился, чтобы каждый клиент чувствовал себя его новым лучшим другом. Коренастый сорокапятилетний мужчина с живым взглядом, дерзкой ухмылкой и стильно взъерошенными волосами, неизменно, за исключением самых холодных зимних дней, одетый в шорты, постоянно излучал мальчишеский энтузиазм и энергию. У заказчиков создавалось впечатление, что он делает для них все от него зависящее, – и он действительно старался.
«Если Гарри звонит клиент, он примчится к нему в момент!» – так звучал его рекламный слоган. Черт возьми, если вы унаследовали фамилию, совпадающую с брендом знаменитого британского производителя тортов[3], приходилось либо менять ее, либо отшучиваться.
Но не так-то просто сменить фамилию, если семейное предприятие «Гарольд Киплинг и сыновья: элитные брайтонские строители» было основано еще в 1892 году и Гарри, естественно, пользовался этим репутационным капиталом.
Кроме того, при обсуждении, скажем, пристроек к задней части дома каждый новый заказчик обязательно просил Гарри захватить с собой немного вкусных пирожных – хе-хе! – что создавало непринужденную атмосферу.
Бизнес, казалось бы, сейчас процветал, спрос на пристройки и переоборудование чердаков взлетел высоко, как никогда, оборот был приличным. Но Гарри из года в год с трудом удавалось получать хоть какую-то прибыль. Дела приносили бы больший доход, часто укоряла его жена, если бы он не так часто шел навстречу клиентам.
Фрейя была ровесницей Гарри, и он был влюблен в нее с детских лет. Бывшая староста класса, она работала заместителем директора местной школы. С длинными светлыми волосами и подтянутой фигурой, Фрейя до сих пор выглядела очень привлекательно. В отличие от мужа, она была блюстительницей порядка, и в редкие свободные часы, которые у нее оставались после разбора горы школьной документации и занятий фитнесом, она помогала Гарри вести бухгалтерию его фирмы – тут он был полным профаном. И эти цифры иногда вызывали у нее беспокойство.
Ведь Гарри действительно стремился быть полезным, а кроме того, он был по-настоящему добрым человеком и потому постоянно оказывал клиентам то одну, то другую услугу без дополнительной оплаты. Конечно, подобная «благотворительность» неизменно сказывалась на марже, и без того низкой.
Также, по меткому замечанию Фрейи, было бы неплохо, если бы время от времени он занимался и собственным домом. Например, восстановил напольную плитку в туалете на нижнем этаже, которая отваливалась уже несколько месяцев, или занялся сырым пятном на потолке в комнате их четырнадцатилетнего сына Тома. Не говоря уже о неработающем настенном светильнике в гостиной. Или о дверце кухонного шкафа, у которой, сколько она себя помнила, была сломана петля. И обо всем остальном, что было не так в их небольшом, симпатичном, но утопающем в хламе угловом доме 1950-х годов на Мэки-Кресент в пригороде Брайтона Патчеме.
«Это в моем списке, дорогая, – звучал стандартный ответ Гарри. – Сделаю в выходные».
Пустые обещания! По субботам, если они с Томом не шли смотреть футбол на стадион «Амекс», чтобы поболеть за «Чаек» – брайтонскую футбольную команду «Сигалс»[4], или не играли в регби или теннис – два вида спорта, которыми Том был одержим и занятия которыми родители поощряли, – Гарри обычно вкалывал у клиента, пытаясь пораньше закончить работу.
В те же воскресные дни, когда Гарри не играл в гольф, а Том спал до полудня, супруги Киплинг предавались любимому занятию – шатались по барахолкам, где распродавались вещи из багажников. А по возвращении домой, после осмотра, чистки или полировки своей добычи, Гарри брал на себя командование кухней – или барбекю в летние дни – и готовил жаркое.
У Тома был диабет первого типа. Поскольку он приставал к родителям, убеждая их, что «так будет лучше» и для планеты, и для его уровня сахара, Гарри все чаще экспериментировал с вегетарианским и веганским барбекю и, к своему удивлению, обнаружил, что им с Фрейей нравится и то и другое. Так или иначе, в семейном рационе становилось все меньше мяса – его постепенно вытесняли рыба и морепродукты.
Неизменно после обеда все благие намерения Гарри посвятить час или два работе по дому испарялись после пары больших бокалов красной риохи, их с Фрейей любимого вина. Почти весь оставшийся день и вечер они просиживали перед телевизором, а Том, если не показывали какую-нибудь спортивную игру, уходил в свою комнату и погружался в чуждый старшим мир компьютерных игр.
Одной из общих страстей Гарри и Фрейи была любовь к безделушкам, и этим воскресным утром они, как и обычно, стояли одними из первых в очереди на барахолку – она открывалась в восемь утра в Сэйерс-Коммон, деревне в пяти милях к северу от Брайтона.
Оба по собственному опыту знали: если хочешь урвать достойную вещь по хорошей цене, нужно прорваться на барахолку в первых рядах, чтобы иметь хоть какие-то шансы против профессиональных торговцев. Киплинги следовали хорошо отрепетированному и отработанному плану: они входили, сразу разбегались в стороны – Фрейя налево, а Гарри направо – и прочесывали прилавки в поисках выгодных предложений.
Фрейя собирала фигурные кувшины, заварочные чайники, статуэтки в стиле ар-деко и гравюры с Брайтоном. Гарри обожал полицейскую атрибутику, особенно значки, а также старые фотографии, викторианские акварели и с недавних пор серебряные чайные ложки.
Как обычно, перекупщики, словно вынюхивающие падаль гиены, бежали впереди, обшаривая столы и нераспакованные коробки под ними, складывая предмет за предметом в свои старые сумки. Трава под ногами была влажной, а воздух раннего утра – слегка прохладным.
Гарри был рад, что его непромокаемые рабочие ботинки, куртка и бейсболка служат хорошей защитой от сырости. В воздухе витал аппетитный запах кофе, пончиков и жарящегося бекона. Гарри с нетерпением ждал воскресного греховного удовольствия, о котором Тому не рассказывали: убедившись, что ничего не пропустили, они подходили к ларьку и завтракали сэндвичами с яичницей и беконом. Он запивал их американо, а Фрейя предпочитала латте.
Гарри прошел мимо стола на козлах, заваленного старой одеждой и мягкими игрушками. Потом миновал другой – с ужасными фарфоровыми украшениями. Тем не менее остановился, внимательно их осмотрел и заметил потускневший старый значок брайтонской полиции. Сторговался за пять фунтов против начальной цены в семь с половиной, сунул его в карман и отправился дальше. На следующем прилавке в основном были игрушки «Динки» и «Корги», иногда попадались машинки «Мэтчбокс», но ни одна не выглядела достаточно старой. Он поискал полицейскую машину, ничего похожего не увидел и зашагал дальше. Ему бросились в глаза два отвратительных игрушечных клоуна, и он вздрогнул, задаваясь вопросом, кому такое могло понадобиться, – судя по виду, эти страшилы будут преследовать тебя вечно. Но рядом с ними маячило несколько фигурных кувшинов, и Гарри написал сообщение Фрейе, чтобы она была в курсе. Затем он обратил внимание на большой ящик с картинами на траве под прилавком. По другую сторону от него сидела приятная молодая пара, курившая одну сигарету на двоих; соблазнительно-сладкий дым плыл в сторону Гарри.
Он одобрительно потянул носом и воскликнул:
– Как приятно пахнет!
– Угощайтесь! – сказал молодой человек, протягивая ему открытую пачку.
– Только что бросил. Убил бы за сигарету, да только жена убьет меня, если я закурю, – усмехнулся Гарри. – Но все равно спасибо. Не возражаете, если я загляну в эту коробку?
– Пожалуйста, – кивнула женщина. – Мы только что убирались в доме моей бабушки – здесь то, что было у нее на чердаке. Некоторые рамки нормальные, ну а картины так себе.
Гарри вытащил коробку и начал рыться в ее содержимом, надеясь найти викторианскую акварель или гравюру с Брайтоном. «Хозяйка права насчет качества картин», – подумал он. Тут были полнейшие отбросы. Набитая цветами ужасная ваза в уродливой кремовой раме. Морской пейзаж – вид гавани Корнуолла с яхтами, которые, казалось, балансируют на поверхности воды. Пошлый закат над стадом каких-то животных, предположительно овец. Но вот Гарри наткнулся на богато украшенную позолоченную раму – похоже, старинную. Он поднял картину. Холст, масло, примерно десять на двенадцать дюймов. Это был малопривлекательный портрет пожилой женщины, с лицом настолько худым, что оно напоминало обтянутый кожей череп с тонкими прядями седых волос на висках и надо лбом.
«Попытка незадачливого любителя живописи нарисовать портрет своей бабушки?» – подумал он.
Но позолоченная рама была прекрасна. Настоящее качество. Он провел руками по краям, заметил кое-где повреждения. Не страшно: в соседнем городе Льюисе жил знакомый мастер по ремонту рам. Гарри перевернул картину и посмотрел на оборот. То был явно старый холст, с отметками, слишком выцветшими, чтобы их можно было разобрать.
Одна только рама, прикинул Гарри, стоит пятьдесят фунтов, если не больше, судя по ценам, которые запрашивает реставратор в Льюисе. Несколько недель назад в одну из своих воскресных вылазок Киплинг купил примерно такого же размера акварель с видом старого брайтонского цепного пирса. Она будет выглядеть потрясающе в этой раме.
Поднимаясь с картиной в руках, он спросил:
– Сколько вы хотите за нее?
– Двадцать пять фунтов, – немного помедлив, ответил молодой человек.
– За двадцать отдадите?
– По рукам.
Вытаскивая банкноту из пачки, Гарри поинтересовался:
– А мешка для нее у вас, случайно, нет?
Молодая женщина улыбнулась:
– Вообще-то, есть. У вас сегодня счастливый день! – Она опустила руку и словно из-под земли извлекла белый пластиковый пакет.
Двадцать минут спустя, поглощая сэндвичи с яичницей и беконом, супруги торжествующе показывали друг другу свои трофеи.
Фрейя достала плоский чайник, расписанный цветами:
– Похоже на работу Клариссы Клифф[5], и он мне очень нравится, – конечно, я купила его не за такие деньги, но кое-что пришлось потратить.
Гарри внимательно осмотрел чайник, любуясь им:
– Да, возможно, ты права, молодец!
– А тебе что удалось найти, дорогой?
– Полицейский значок и вот это! – Он вытащил из пакета картину.
– Боже, какой ужас! – воскликнула Фрейя. – Вообще жуть, фу!
– Забудь о картине, главное – рама! Тебе не кажется, что она прекрасна?
Фрейя неохотно кивнула:
– Да, хорошо, но картина… Она пугает меня.
– Согласен, мне тоже не нравится картина, но рама – точно выгодная покупка.
– Если только ты избавишься от этой жуткой головы, которая на меня пялится! – Она сморщилась.
– Когда вернемся, я сразу вырежу холст и сожгу.
Но, как и во многих других случаях, Гарри не выполнил обещания. Они приехали домой чуть позже одиннадцати утра. Том все еще был в своей комнате – спал, ну кто бы сомневался; наверное, опять полночи просидел перед компьютером, играя в «Фортнайт» или еще в какую-то из новейших игр, которыми он сейчас увлекался. Гарри прислонил портрет к стеклянной стене зимнего сада, пристроенного к кухне и служившего одновременно гостиной и хранилищем для покупок, плюхнулся на диван с очередной кружкой кофе и полчаса смотрел по телевизору гольф, а затем вскочил и начал готовить обед.
При этом он заметил, что их обожаемый кот Джинкс, «спасеныш» из приюта, тоже взирает на картину с подозрением.
– Вот видишь, – сказала Фрейя, заходя внутрь, – Джинксу она тоже не понравилась.
– Напоминает вам обоим вашу мать, да? – поинтересовался Гарри и увернулся, когда жена, ухмыляясь, кинула в него мандарином.