По моей просьбе Кира вернула зеркало, поставила на стул напротив и достала расчёску. Волосы на затылке спутались. Пока она осторожно разбирала пряди пальцами, я рассматривала себя. На лбу светлел шрам, которого я не помнила. Кира сказала, что он старый, к аварии отношения не имеет. Я потрогала его, пытаясь представить, обо что могла удариться. Хотелось узнать о себе хотя бы что-нибудь. Носила ли я всегда длинные волосы, красилась ли по утрам, нравилось ли мне собственное лицо.
Я попросила ножницы. Кира остановилась с расчёской в руке и уточнила, насколько коротко я хочу подстричься. До плеч, ответила я. Она предложила позвать парикмахера, а я рассердилась и потянула к себе прядь. Даже волосами мне не давали распорядиться самой. Быстро сесть нельзя, наклониться нельзя, за носками приходится просить кого-нибудь сходить. Теперь ещё и прядь отрезать разрешат после совещания. Кира положила расчёску на стол и объяснила, что хочет уберечь меня от кривой стрижки. Решение подстричься она оспаривать не собиралась.
— Я сама решу, как мне стричься! — крикнула я и испугалась собственного голоса. Кира осталась на месте. В дверях появился Вадим, и я сильнее сжала прядь. — И его не зови! У меня руки работают. Дай ножницы, я хочу это сделать сама!
Вадим шагнул к столу, но Кира подняла ладонь и объяснила, что спорим мы лишь о том, кто будет меня стричь. Он коснулся пряди на моём плече, провёл по ней пальцами и нахмурился. Я ждала запрета, уже готовая сделать наперекор. Вадим спросил, давно ли я решила. После крика отвечать на такой обыденный вопрос пришлось почти спокойно. Я сказала, что захотела подстричься только сейчас. Он отпустил прядь и велел Тамаре найти хорошего мастера.
Одну прядь я всё-таки отрезала сама. Кира принесла маленькие ножницы и придержала волосы. Лезвия щёлкнули, прядь упала на колени, и мне стало легче. Вадим смотрел на неё так, словно я испортила дорогую вещь. Я спросила, очень ли страшно выгляжу. Он присел перед коляской, взял меня за подбородок, повернул лицо к свету и сказал, что страшно я выглядела на дороге. Я перестала улыбаться. Вадим заметил это, отпустил меня и отошёл к окну.
Парикмахер приехала с большим чемоданом. Раскладывая инструменты и болтая с Кирой, спросила, люблю ли я чёлку. Я призналась, что не знаю. Она объяснила, какие варианты подойдут к моему лицу, и ждала, пока я выберу. Я едва не расплакалась. Наконец меня спрашивали о том, чего мне хочется сейчас, и я могла ответить. Волосы падали на накидку, щекотали кисти. Я следила за отражением, иногда просила оставить длиннее. Вадим несколько раз подходил к двери и уходил. Мастер продолжала обращаться только ко мне.
После стрижки я устала. Кира помогла мне лечь, принесла воду и проверила кожу в местах, на которые приходилось давление при сидении. Мы уже могли обсуждать уход без мучительных пауз. Я задавала вопросы, иногда смеялась над собственной растерянностью. О мочевом пузыре и кишечнике говорить всё ещё было неловко, но я хотя бы понимала, что делать. Кира напомнила, что на обучение потребуется время. Никто не назначал мне дня, к которому я обязана справляться без помощи. Я спросила, чему ещё смогу научиться. До этого меня занимало лишь то, чего я больше никогда не сумею.
Вадим принёс ужин на подносе. Лида приготовила рыбу без костей и положила гарнир отдельно. Я попросила его поесть со мной. Он сказал, что поест позже, и я отодвинула тарелку. Вадим посмотрел на неё, подозвал Тамару и попросил ещё один прибор. Ел он быстро, словно его вот-вот должны были отвлечь. Я разглядывала кольцо на его руке. Заметив мой взгляд, он замедлился и спросил, о чём я думаю.
— Как ты со мной жил, если я такая злая? — спросила я, ковыряя рыбу вилкой. Он усмехнулся и наклонился к моей тарелке, но я отодвинула её. — Костей нет, я проверила. Ответь лучше. Мне теперь всё сойдёт с рук? Я могу срываться на тебе, а ты будешь терпеть, потому что виноват?
Он положил вилку и сказал, что я имею право злиться. Я ответила, что спрашиваю о другом. Мне хотелось знать, как мы жили до больницы. Из-за чего спорили, мирились ли за ужином, как ему удавалось меня рассмешить. С каждым вопросом Вадим всё сильнее напрягался, и я умолкла. Наверное, ему было трудно вспоминать меня здоровой после того, что случилось на дороге. Мне и самой было больно представлять женщину, которая ходила по этому дому без чужой помощи. Я решила спросить в другой раз.
Пока Кира занималась бумагами, Вадим остался со мной. Включил старую комедию. Я то и дело смеялась, а он поворачивался ко мне, порой пропуская шутку. От этого внимания становилось тепло и неловко. Он заметил, что короткая прядь лезет мне в глаза, и поправил её. Я позволила ему задержать руку у виска. Мне хотелось нравиться ему такой, какой я была сейчас.
Она спрашивала о нашей жизни, а я вспоминал пустой дом, в котором не включал свет, возвращаясь по вечерам. Женские туфли в прихожей никогда не оставались надолго. Если за ужином у меня сидели люди, они дожидались решения по своим делам. Мне было что рассказать о себе, но общей жизни у нас с Ниной не было. Ей хотелось знать, где мы встретились, кто первым подошёл, чем она мне понравилась. Я сидел в кресле напротив неё и обдумывал историю нашего знакомства. Нужно было придумать такую, в которую она захочет поверить.
Я сказал, что мы познакомились в кафе. Нина рисовала на салфетке и рассердилась, когда я без спроса взял её посмотреть. Она улыбнулась и потянулась за карандашом. История ей нравилась, я видел это и продолжал. Рассказал о неудачном кофе, о предложении подвезти, от которого она отказалась, и о том, как на следующий день опять пришёл в кафе. Говорить становилось легче. Нина слушала, не перебивая. Узнай она правду, оттолкнула бы меня, а теперь улыбалась выдуманной мною встрече.
— А почему ты всё-таки вернулся? — спросила Нина. Она рисовала мой ботинок, и карандаш остановился над складкой у шнуровки.
— Потому что захотел тебя увидеть, — ответил я и впервые за весь разговор не солгал. — Очень захотел. А когда я чего-то хочу, отступать не привык.
Она подняла глаза и чуть улыбнулась. Я понял, что нравлюсь ей. Хотелось остаться с ней вдвоём, чтобы никто не стучал в дверь, не заглядывал с медицинской сумкой и не отвлекал звонками. Я потянулся к её ладони, но Нина напряглась. Она ещё вздрагивала, когда я приближался слишком быстро. Заставил себя отодвинуть кресло. Пусть привыкает. Я умел ждать, если знал, что в конце концов получу то, чего хочу.
Документы она попросила после разговора с Кирой. Медсестра собирала папку для выезда на консультацию, и Нина захотела увидеть свидетельство о браке. Я вышел из спальни, позвал Виктора и закрыл за нами дверь кабинета. Поддельная копия уже лежала у него в папке. Сделана она была убедительно. Павел Ильич принял ложные сведения для больничной регистрации, но моей женой Вера Лукина от этого не стала. Я знал, как быстро всё раскроется, если кто-нибудь за пределами клиники решит проверить документы.
Нина рассматривала копию, провела пальцем по фамилии и спросила про оригинал. Я ответил, что он среди документов, которые приводят в порядок после аварии. Сам слышал, как жалко это звучит. Она поверила. У неё болела спина, впереди был осмотр, и тревожило её то, как она перенесёт дорогу сидя. В копии она искала подтверждение моим словам. На печати она взглянула мельком. Я убрал бумагу в медицинскую папку и почувствовал облегчение, за которое тут же себя возненавидел.