Я проснулся, услышав, как Нина шёпотом зовёт Киру. Она лежала с закрытыми глазами и сжимала край одеяла. Я поднялся, спросил, что болит. Нина вспыхнула и попросила медсестру. Я нажал кнопку вызова, но остался у кровати, дожидаясь объяснений. Тогда она попросила меня выйти. Я подчинился неохотно и разозлился на себя. Ей было плохо, а я ещё требовал отчёта.
Кира прикрыла дверь перед моим лицом. Я остался в коридоре, прислушиваясь к шуму воды в ванной и тихому разговору. Мог купить любую кровать, привезти специалистов, снести стену между спальней и санузлом. Сейчас от меня требовалось лишь не мешать Кире. За дверью плакала Нина, а медсестра терпеливо ей что-то объясняла. Постепенно всхлипы стали тише, я уже мог разобрать Кирины слова. Прижавшись затылком к стене, я вспомнил, как торопливо укладывал девушку на заднее сиденье. Тогда мне казалось, что главное успеть довезти её до врачей.
Я вернулся, когда меня позвали. На столе стоял таз, Кира убирала бельё в пакет. Нина лежала на боку, отвернувшись к окну. Когда я обошёл кровать, она закрыла лицо ладонью и попросила не смотреть. Я едва не сказал, что всё нормально. Ничего нормального для неё в этом не было. Даже сменить мокрую постель без чужой помощи она теперь не могла. Я стоял у кровати и видел то, что ей хотелось от меня скрыть. За бодрое утешение она имела полное право запустить в меня ещё одним стаканом.
— Я принесу свежей воды, — сказал я, взяв графин. Нина убрала ладонь от лица и посмотрела на меня опухшими от слёз глазами. Я задержался у двери. — Скажи, что ещё нужно, Нина. Сам я могу не догадаться.
Она попросила убрать зеркало напротив кровати. Я снял его и сам отнёс в кладовую, не отдав Тамаре, которая потянулась за рамой. В кладовой пахло картоном и лавандой. Ставя зеркало к стене, я поймал своё отражение. Ещё недавно я и представить не мог, что буду выбирать женщине мягкие носки и прислушиваться к скрипу её кровати. Теперь старался угадать по лицу, не больно ли ей, не хочет ли она пить. А паспорт, по которому можно было найти её мать, держал в своём сейфе.
Виктор ждал в кабинете. На столе лежал Нинин настоящий телефон, заряженный, со множеством пропущенных звонков. Виктор рассказал о поисках. Мать подала заявление о пропаже дочери. Последний известный маршрут вёл к типографии, откуда Вера собиралась вернуться домой. По наезду всё ещё шла проверка, но розыск Веры Лукиной пока не связали с записью о Нине Орловой. На обращения матери Павел Ильич отвечал, что её дочери у них нет. В ответах на запросы ссылался на травму головы и добивался отсрочки её опроса. Лечащие врачи такого запрета не давали. Я провёл рукой по лицу. После этих новостей мне предстояло велеть Виктору и дальше прятать её. Даже произносить такое вслух было противно. Он ждал указаний, упёршись ладонями в стол. Ни один из нас уже не мог притвориться, что лишь помогает растерявшемуся после аварии человеку.
— Убедись, что в дом никто не войдёт без моего ведома, — приказал я. Он посмотрел на закрытую дверь, за которой прошла Кира. — Лечению не мешать. Врачей пропускать. Обо всех остальных докладывай мне лично.
Виктор спросил, до какого момента я собираюсь продолжать. Я поднял голову. Он был со мной давно и знал, когда можно возразить. В этот раз время выбрал не то. Я обошёл стол и прижал его плечом к шкафу. Телефон упал на пол, прокатился под кресло. Виктор даже не поднял рук, только смотрел в лицо. От его спокойствия хотелось ударить. Я отпустил, когда услышал, как в коридоре Нина зовёт Тамару. Мой собственный голос, которым я ответил ей через дверь, оказался мягче, чем я ожидал.
Нина сидела в коляске у окна. Кира разрешила ненадолго пересесть, и теперь Нине хотелось выехать на террасу. Плед съехал с подножек, колесо застряло у края ковра, который рабочие забыли убрать из гостиной. Я подобрал плед, откатил коляску и убрал ковёр, едва удержавшись от крика на Тамару. Нина молча следила за мной. Я спросил, что случилось, и она показала на мою руку. После стычки с Виктором на костяшке снова кровила ссадина. Я соврал, что зацепил шкаф. Нина потянулась за салфетками.
— Дай сюда, — попросила Нина и поймала мои пальцы. Я опустился перед ней, ошеломлённый тем, как естественно она это сделала. Она промокнула кровь, нахмурилась. — Ты можешь хоть немного беречь себя? Я на тебя смотрю и всё время думаю, что ты тоже сейчас свалишься. Что тогда делать?
От её заботы становилось паршивее, чем от обвинений. Я сидел на корточках, пока Нина вытирала мне руку, и с трудом удерживался, чтобы не обнять её. Поцеловал пальцы, державшие салфетку. Она смутилась, но руки не отняла. Я открыл дверь на террасу и осторожно провёз коляску через порог. В саду пахло влажной землёй. Нина подняла лицо к небу, глубоко вдохнула. На поручне сидела синица и, поворачивая голову, разглядывала нас. Нина попросила хлеба. Я вернулся с кухни с целым батоном и впервые услышал, как она смеётся от души. Отщипнув крошечный кусок, она велела отнести остальное обратно. Я послушался, поймал Лидину улыбку и сердито посмотрел на неё. Хотелось задержаться на террасе и поверить, что я привёз домой жену, с которой мы вместе переживаем беду. В кабинете в ящике всё ещё лежал телефон, по которому её искала мать.