Кольцо оказалось мне велико. Вадим надел его на палец, заметил зазор и нахмурился. Я смотрела на тонкую золотую полоску, надеясь вспомнить хотя бы один момент нашей свадьбы. Мужчина объяснил, что за время лечения я похудела, а кольцо можно уменьшить. Я стянула его и положила в маленькую коробку. Без кольца я чувствовала себя так же, как с ним. Он остался стоять с протянутой ладонью, и мне стало неловко за то, что я не сумела обрадоваться.
— Ты мог сказать про свадьбу раньше, — произнесла я, придвигая коробку к стакану. Вадим сел и опустил глаза на свою руку. У него было такое же кольцо, шире моего. — Я спрашивала, кто ты. Ты ответил, что мы живём вместе. Это разные вещи.
Он объяснил, что побоялся вывалить на меня всё, пока я только очнулась. Расписались мы без гостей, обошлись ужином дома. Я не взяла его фамилию, а он не спорил. Говорил Вадим спокойно, иногда замолкал, будто вспоминал подробности. В эти паузы я пыталась представить нас за столом, себя в белом платье, услышать наш смех. Придумать всё это было нетрудно, но ощущения, что такое уже случалось со мной, не появлялось.
Елена Сергеевна попросила Вадима выйти на время осмотра. Он задержался у двери, она посмотрела на него поверх очков, и он всё-таки ушёл. Врач проверила, помню ли я её имя, наш предыдущий разговор, что ела. С этим я справилась. События последних дней я помнила. А всё, что было до аварии, по-прежнему оставалось недоступным. Я могла назвать город, потому что прочитала его на бумажном стакане, могла объяснить, что такое автобусная остановка, но собственную дорогу домой представить не могла. Елена Сергеевна записывала мои ответы и давала отдыхать, когда от вопросов начинало тошнить.
— А если он мне всё расскажет, я вспомню? — спросила я, глядя на закрытую дверь. Врач убрала ручку. Я испугалась её молчания и заговорила быстрее. — Он мой муж. Я вижу, что он переживает. Но мне от этого только хуже. Я должна его знать, а внутри ничего нет.
— Вы можете выслушать, — ответила Елена Сергеевна. Она подвинула стакан, чтобы я дотянулась без усилия. — Но чужой рассказ и ваше воспоминание пока стоит различать. Не надо заставлять себя узнавать человека или событие. И торопить с близостью вас никто не должен. Вы вправе сказать, что сейчас вам страшно или неприятно.
Я кивнула. Последние слова принесли облегчение. После её ухода долго рассматривала кольцо. На внутренней стороне ничего не было написано. Вадим не походил на человека, который стал бы заказывать признание мелкими буквами. Я обрадовалась, решив, что что-то вспомнила. Но таким я узнала Вадима уже в больнице. Разозлилась, закрыла коробку и спрятала под салфетки. Бесконечные догадки о прошлом утомляли сильнее осмотров.
О ногах со мной говорил другой врач. Он принёс снимки, сел у кровати и объяснил, что повреждение серьёзное. На вопросы отвечал без раздражения, даже когда я повторяла один и тот же вопрос другими словами. Я спрашивала, когда пойду. Он говорил, что пока не может обещать возвращения движений. Спрашивала, могу ли остаться в коляске. Он подтвердил, что такой исход возможен и к нему тоже надо готовиться. Я повернула лицо к стене. На краске была тонкая царапина, похожая на длинный волос. Я считала участки, где она прерывалась, пока врач складывал снимки.
Когда разрешили постепенно приподнимать изголовье, я ждала этого как освобождения. Оказалось, сидеть тоже придётся учиться. Закружилась голова, выступил пот, пальцы стали холодными. Меня уложили, проверили давление. Бодрое «попробуем ещё» злило. Сестра спокойно стояла у кровати, а мне едва удалось приподняться. Вадим принёс новый плед, нашёл на нём торчащую нитку и долго её отрывал. Я попросила уйти. Он положил плед на кресло и сел в коридоре так, что через щель двери были видны его ботинки.
Я позвала его, когда у меня заболела рука от попыток достать салфетку. Он торопливо вошёл, подал салфетку, поправил столик, спросил, принести ли воды. От его стараний хотелось плакать. Я хотела снова ходить, помнить того, кого любила, увидеть живую мать. Ничего из этого он дать мне не мог. Вместо этого я спросила, останется ли он, если я никогда не встану. Вадим опустился на стул и взял меня за пальцы. Я позволила, потому что больше держаться было не за кого.
— Останусь, — ответил он, наклоняясь ближе. На лице у него было такое злое напряжение, что я сначала испугалась. — Слышишь меня? Ты поедешь домой. Я всё приготовлю. Никому тебя не отдам и даже разговора об этом не хочу слышать.
Наверное, следовало насторожиться из-за последней фразы. Я запомнила первую. Лежала в больничной кровати, чувствовала крупную ладонь и старалась плакать тихо, чтобы мужчина не отнял руку. Он достал сухую салфетку, коснулся щеки, неловко промокнул слёзы. От салфетки пахло лимоном. Я прижала его к носу и подумала, что, если не сумею вернуть прежнюю любовь, могу хотя бы перестать бояться этого человека. Вадим знал, что виноват передо мной, и оставался рядом.
Через несколько недель меня выписали. Дом я увидела из окна машины, приспособленной для перевозки коляски. Вадим сидел напротив и следил за ремнями, хотя их проверили при посадке. Кира держала на коленях папку с выписками. Я уже знала её голос, знала, как она помогает повернуться и на какие мои ругательства не обижается. Рядом с ней было спокойнее. Я смотрела на большой светлый дом за оградой и ничего не узнавала. Когда машина остановилась, Вадим вышел первым. Потянулся к креплениям, получил от Киры короткое замечание и отступил, сжав губы. Я отвернулась к стеклу, чтобы он не увидел моей слабой улыбки.
К входу вёл широкий пологий подъём. По краям ещё лежали обрезки упаковки, пахло свежим деревом. Мужчина с инструментами поспешно оттащил ящик от двери. Я надеялась узнать хоть что-нибудь. Ступень, пятно на камне, даже запах собаки могли бы напомнить о прежней жизни. Я вглядывалась в окна, в круглый куст у дорожки, в ручку двери. Дом оставался чужим. Вадим поставил ладонь на спинку коляски, но я попросила дать мне проехать самой. Руки быстро устали. Он дождался моего кивка и толкнул коляску вперёд.
В прихожей стояла полная женщина в сером платье. Она сжала перед собой руки и назвала меня Ниной Вадимовной. Я удивилась отчеству и спросила, действительно ли моего отца тоже звали Вадимом. Женщина побледнела. Мужчина за моей спиной резко кашлянул, а Кира поправила складку пледа. Мне стало стыдно за то, что я поставила всех в неловкое положение. Женщина поспешно объяснила, что переволновалась и перепутала. Представилась Тамарой, предложила показать комнату. Я решила, что людям, которые знали меня здоровой, тоже трудно смотреть на коляску.
— Мы раньше ладили? — спросила я, когда Тамара открыла дверь спальни. Она остановилась, держась за ручку. Я попробовала улыбнуться, чтобы облегчить ей ответ. — Если я была вредной, скажите. Может, хоть это удастся исправить. Сейчас у меня скверный характер, но это, наверное, заметно.
Тамара посмотрела на Вадима. Он стоял в коридоре, разговаривал с Кирой о каких-то бумагах и будто не слушал нас. Женщина ответила, что я всегда была с ней вежлива. Похвалила цвет комнаты, показала шкаф и кнопку вызова у кровати. Говорила быстро, перечисляла предметы, которые я и сама видела. Я решила, что расспросы её смущают, и больше ничего не спрашивала.
На кровати лежала ночная рубашка, в шкафу висела одежда. Я коснулась рукава зелёного кардигана. Мягкая шерсть, деревянные пуговицы, ярлык на внутреннем шве. Вещь выглядела новой. Вадим объяснил, что покупал свободную одежду, чтобы легче было переодеваться после операции. По его словам, мои старые вещи остались наверху. Я попросила принести их. Он кивнул, открыл ящик с носками и зачем-то начал показывать пары. Я устала раньше, чем сумела настоять. Кира заметила это по лицу и отправила всех из комнаты.
Кира помогала мне пересесть на кровать. Мы двигались медленно, с остановками. В больнице я делала это под руководством специалистов, но здесь кровать была другой, подлокотник цеплялся за ткань, а спина ныла после дороги. Я начала сердиться на Киру. Она выслушала, подождала, пока я перестану ругаться, и попросила снова поставить ладонь. На мой голос в комнату вернулся Вадим. Я увидела его руку над моим плечом и крикнула, чтобы не трогал. Он застыл. Кира даже головы к нему не повернула, работала со мной и дождалась, пока я окажусь на кровати.
Я лежала, отвернувшись от окна. В коридоре шептались. Через открытую дверь мне были видны мужские брюки, край медицинской сумки, рука Тамары с подносом. Все хлопотали ради меня. Я понимала, сколько сделано, видела новую спальню, рубашки, поручни в ванной. Наверное, следовало поблагодарить, но я едва сдерживалась, чтобы снова не заплакать. Даже здесь я не могла без помощи пересесть на кровать. Вадим вошёл, когда Кира ушла мыть руки. Присел на край кресла и поставил на стол коробку.
— Твои вещи сверху пока разберут, — сказал он, вынимая карандаши. Я потянулась к ним прежде, чем успела решить, нужны ли они мне. — Ты рисовала. Я помню, как ругалась из-за затупленных карандашей. Здесь точилка есть. Бумага тоже. Если захочешь, попробуй.
Я взяла карандаш привычным движением и замерла. Провела по листу, нажала сильнее. Как рисовать, я помнила, хотя о себе не могла рассказать почти ничего. На бумаге получилась чашка, та самая, с отбитой ручкой. Я заштриховала трещину и остановилась. Вадим смотрел на рисунок, наклонившись ко мне. Я спросила, была ли у нас такая. Он ответил, что могла быть. Посуду разбивали, меняли, он за всем не следил. Я прижала лист к груди и решила сохранить его, даже если чашки никогда не существовало.
Перед сном Кира помогла мне привести себя в порядок и прикрыла дверь, услышав в коридоре шаги Тамары. Я была благодарна за эту маленькую заботу. Когда медсестра вышла, Вадим постучал и остался за дверью. Я разрешила войти, увидела подушку у него под мышкой и растерялась. Он положил её на диван у стены, стянул часы, сел. На вопрос, будет ли здесь спать, ответил, что останется, если я не возражаю. Я долго смотрела на его широкую спину. В доме, который мне предстояло считать своим, я искала защиты у человека, лишившего меня прежней жизни.