Я сказал ей про мать и вышел из палаты. Она плакала из-за моей лжи. Я знал это и всё равно не вернулся. У окна стоял Виктор, держал рюкзак за обе лямки. Паспорт мы уже успели посмотреть вместе. Знали настоящее имя, адрес, видели входящие звонки. Сначала я велел молчать, потому что хотел сам поговорить с врачами. После пробуждения девушка не смогла назвать себя. Мне сообщили об этом, но в палату позволили войти лишь после разговора с неврологом. Пока врач объясняла, что потеря личных воспоминаний требует наблюдения и отдельных обследований, я уже решил, что скажу. Перед тем как войти к ней, я назвал сестре имя Нины Орловой и представился мужем.
Виктор приподнял рюкзак. Я выдернул его из рук и зашёл в пустую комнату для посетителей. Там пахло растворимым кофе, на столе лежала недоеденная булка. Я положил паспорт девушки рядом с булкой и посмотрел на фотографию. Оправдать себя было нечем. Я сбил её, а теперь собирался воспользоваться её беспомощностью и потерей памяти, чтобы привязать к себе. От этой мысли стало душно. Я открыл окно, вдохнул холодный воздух и всё равно продолжил.
— Оставьте её под тем именем, которое я назвал, — потребовал я, когда в комнату вошёл Павел Ильич. Заместитель директора клиники поправлял очки и старался смотреть на мою рубашку. — Её паспорт останется у меня. В карте должно стоять, что я её муж. И сделайте так, чтобы в палату не таскались посторонние.
Он покачал головой. Заговорил про сообщение о дорожной травме, про проверку, про лечащих врачей, которым нельзя запретить разговаривать с пациенткой. Я позволил ему перечислить все неудобства. Затем напомнил о деньгах, которые вложил в его клинику через партнёра, и о другом разговоре, после которого Павел Ильич перестал опасаться своего бывшего компаньона. Он сел на стул. Снял очки, протёр платком, хотя стёкла были чистыми. Я ждал, какую сумму он назовёт.
Я запретил вмешиваться в лечение. Врачи должны были обследовать её, назначать всё необходимое и возражать мне, если потребуется. Павел Ильич менял сведения о личности и бумаги, уходившие из приёмного отделения. Проверка наезда продолжалась. Я оставался водителем, сбившим женщину на переходе, только в сообщении из клиники потерпевшей теперь значилась Нина Орлова, якобы моя жена. По состоянию здоровья её ещё не опросили. Павел Ильич знал, что делает. Я видел это по тому, как он просил разговаривать без Виктора. Вышел он с папкой, прижатой к животу, и с обещанием прислать мне на подпись необходимые документы. Не всё он сделал так, как обещал. Но тогда я верил, что за эти деньги он выполнит нашу договорённость.
Дома я велел освободить нижнюю спальню. До аварии в ней ночевали редкие гости, которых я терпел до завтрака. Теперь отсюда выносили узкую кровать, ковёр, стеклянный столик. Рабочие мерили двери, обсуждали ванную, приносили образцы нескользкого покрытия. Я ходил между ними в той же рубашке и отвечал на вопросы о высоте раковины. На шкафу обнаружилась старая рамка с фотографией моего отца. Я повернул её к стене. К приезду девушки дом должен был быть готов. Мне нужно было, чтобы она увидела в этой заботе мужа, который знает её много лет.
Тамару я вызвал из агентства по рекомендации Виктора. Она приехала с паспортом и трудовой книжкой. Мою фамилию знала и держалась настороженно. Я дал ей лист со сведениями, которые она должна была запомнить. Нина Орлова. Моя жена. Живёт здесь, любит рисовать, родителей потеряла, близких родственников нет. Я выбрал рисование из-за альбома в рюкзаке. На его страницах были звери в смешных пальто, маленькая девочка с зонтом, рука взрослой женщины. Тамара прочитала лист и спросила, почему ей нужно учить чужую биографию.
— Потому что моя жена потеряла память, — ответил я, придвинув к ней конверт. Она отвела глаза от денег и снова посмотрела на бумагу. — Вам будут задавать вопросы. Отвечайте как договорились. Если чего-то здесь нет, зовите меня. Историй от себя придумывать не надо.
Тамара медленно сложила лист. Попросила разрешения позвонить дочери и сообщить, что задержится. Я кивнул, указал на коридор. Повар Лида согласилась быстрее. Ей предстояло кормить женщину после больницы, она боялась перепутать ограничения в питании и больше расспрашивала об этом. Тамара при слове «сирота» поджала губы. Я запомнил это. Мне важно было понять, кто станет помогать, а кто не выдержит и расскажет Нине правду.
Кира пришла последней. Медсестра принесла документы, рассказала, что умеет, и расспросила о выписке. Я дал ей только те сведения, которые она должна была знать. Пациентка после операции, память нарушена, муж организует уход, дом приспосабливают для коляски. Ей предстояло ухаживать за Ниной. О выдуманном прошлом я ей не говорил. Кира потребовала выписки и назначения врачей и тому подобное. Я предоставил. Умел ценить людей, которые хорошо делали свою работу, пока эта работа не мешала мне.
Перед возвращением в клинику я остановился в ювелирном. Выбрал тонкое кольцо без камней, купил второе для себя. На моём пальце золото выглядело нелепо. Вера Лукина лежала в больничной палате и плакала о матери, которую я объявил умершей. Меня она ненавидела за то, что я сбил её на дороге. Я собирался убедить её, что когда-то она любила меня. Кольцо убрал в карман и впервые за всё это время поймал себя на том, что хочу скорее увидеть, как она откроет глаза при моём появлении.