Когда она ударилась о капот, я ещё говорил по телефону. Чужой голос продолжал что-то требовать, а девушка уже лежала на дороге. Я выскочил из машины, оставив дверцу распахнутой. Под подошвой захрустело стекло. Одна её туфля осталась на полосе перехода. Я смотрел на эту туфлю, пока не услышал короткий хрип. Девушка была жива. Я опустился на колени в мокрую грязь. Впервые за много лет меня трясло от страха за чужую жизнь.
Она лежала на боку, подвернув руку под грудь. По виску стекала кровь, губы побелели, волосы прилипли к щеке. Я убрал прядь и увидел молодое, красивое лицо с маленьким шрамом над бровью. Приложил пальцы к её шее и нащупал слабый пульс. Из телефона всё ещё кричали моё имя. Я прервал разговор, набрал номер клиники и поднялся, чтобы увидеть вывеску клиники за перекрёстком. Она светилась через дождь. Мне казалось, что я довезу её туда быстрее, чем приедет скорая. О том, что могу навредить, даже не подумал.
— Я сбил девушку! Приготовьте людей у входа, еду к вам! — рявкнул я в трубку, уже подхватывая её. Голова откинулась мне на руку, и я прижал её к плечу. На пальто осталось пятно крови. Я хотел крикнуть, чтобы она открыла глаза. Привык добиваться ответа даже от тех, кто боялся со мной говорить, но она меня не слышала. Я уложил её на заднее сидение, придержал голову свёрнутым пиджаком и рванул к водительской двери. Телефон выскользнул на коврик. Я оставил его там и завёл двигатель.
У клиники меня встретили с каталкой. Мужчина в синей форме оттолкнул мою руку, когда я полез помогать. Я начал орать, он развернулся и потребовал отойти от машины. Его лицо оказалось так близко, что я увидел лопнувший сосуд в глазу. Обычно я обрывал людей, заговоривших со мной таким тоном. Сейчас промолчал и отступил. Он удерживал голову девушки и давал короткие указания. Я боялся ему помешать. Я шёл вслед за каталкой, пока передо мной не закрылась дверь.
Сестра приёмного отделения спросила, как зовут пострадавшую. Я назвал свою фамилию. Она повторила вопрос громче, с раздражением, словно перед ней стоял пьяный. Пришлось признаться, что девушку вижу впервые. В графе имени осталась пустая строка. Меня спросили про дорогу, удар, потерю сознания. Я отвечал и тёр запястье большим пальцем. Подсохшая кровь осталась под ремешком часов и на стекле циферблата. Сестра протянула салфетки. Я взял их, но так и держал комком.
Виктор приехал, когда меня уже перестало трясти. Посмотрел на пальто, на моё лицо и сбитые костяшки. Я успел ударить кулаком в стену. Он привёз чистую рубашку и говорил тихо. По его словам, свидетели ещё оставались на месте аварии, дорогу снимала камера магазина, а владельца машины уже установили. Я слышал всё это и смотрел на дверь. За ней кто-то рассмеялся. Мне захотелось вытащить смеющегося в коридор и заставить объяснить, что здесь блин смешного. Виктор положил ладонь мне на предплечье, заметил мой взгляд и убрал её.
— В твоей машине нашли сумку, — произнёс он, протягивая небольшой бежевый рюкзак. Я узнал лямку, которую зацепил рукавом, когда укладывал девушку на сиденье. Рюкзак оказался под её спиной, я даже не понял этого в спешке. — Документы внутри. И телефон целый. Заряд почти кончился, но звонки идут.
Я раскрыл рюкзак. Под мягкой обложкой альбома лежал паспорт, рядом пакет с печатными листами и яблоко, помятое с одного бока. Вера Лукина. Двадцать шесть лет. На фотографии она едва заметно улыбалась. Телефон завибрировал у меня в ладони. На нём высветилось слово «Мама». Я смотрел, пока звонок не оборвался. Представил, как её мать ждёт звонка. Мне предстояло сказать ей, что дочь сбили на переходе и за рулём был я. Что я отвлёкся на телефон и ехал быстрее, чем следовало.
Из операционного блока вышел врач. Он объяснил, что у девушки повреждён позвоночник и есть травма головы, что обследование завершено и нужна операция. Я попытался спросить, когда она встанет. Врач смотрел на меня как на идиота. Его ещё никто не успел предупредить, кто стоит в коридоре. Он сказал, что сейчас они делают всё необходимое для её жизни и стабилизации позвоночника. О ногах разговор будет позже. Он осторожно подбирал слова, а я ждал обещания, которого он не давал.
— Делайте всё, что нужно, — выговорил я и схватил его за рукав. Ткань натянулась на локте. — Любые деньги. Слышите? Если надо кого-то привезти, привезём. Только вытащите её.
Врач высвободил руку. Ответил, что деньги тут мало чем помогут, и ушёл. Виктор молча поднял с пола салфетки, которые я уронил. Телефон девушки снова зазвонил. Я нажал кнопку сбоку, убрал его в рюкзак и застегнул молнию. Я мог отдать документы сестре и ответить матери. Вместо этого сунул рюкзак Виктору и велел пока держать у себя. Я не хотел сейчас этого разговора. Все решится позже, когда закончится операция.
Я хотела поджать ноги, потому что мёрзла. Потянула одеяло к подбородку, напряглась и уставилась на неподвижную ткань. Под ней ничего не изменилось. Попробовала ещё раз, сильнее, до боли в шее. Рука с закреплённой на ней трубкой капельницы лежала на подушке. Я сжала пальцы, разжала, коснулась губ. Рука слушалась. Ноги лежали под одеялом, но я их не чувствовала.
Я начала стаскивать одеяло. От боли в спине я вскрикнула и не смогла вдохнуть. Ко мне наклонилась женщина, придержала за плечи, попросила лежать спокойно. Я хотела объяснить, что не успокоюсь, пока не увижу свои ноги. Женщина нажала кнопку над кроватью. Вошёл врач, за ним ещё одна сестра. Они окружили кровать, внимательно глядя на меня. Я узнала больничную одежду, поняла смысл слов про операцию, но ни один человек в комнате не показался знакомым.
— Почему я их не чувствую? — спросила я, вцепившись в край простыни. Голос вышел сиплым. Врач придвинул стул и сел так, чтобы мне не пришлось поднимать голову. — Уберите одеяло. Пожалуйста, я должна посмотреть. Они у меня есть?
Он открыл ноги. Обе лежали на постели, бледные, с аккуратно подстриженными ногтями. На колене темнел синяк. Я протянула руку и коснулась бедра, насколько позволяла боль в спине. Я чувствовала кожу пальцами, но их прикосновения к ноге не ощущала. Я смотрела на ногу, пыталась пошевелить ею и всё чаще дышала. Сестра держала стакан с трубочкой, но я оттолкнула его. Вода пролилась ей на ладонь. Она даже не рассердилась, и от этого стало страшнее.
Врач говорил о травме позвоночника и повреждении спинного мозга. О том, что во время операции позвонки зафиксировали, но судить о восстановлении спинного мозга пока рано. Я понимала, что говорит врач, но всё ещё ждала, что сумею пошевелить ногами. Он попросил назвать имя. Я открыла рот и замолчала. Попыталась представить документ, свою подпись, голос человека, который зовёт меня с улицы. В голове возникла синяя чашка с отбитой ручкой, но я не знала, откуда она и кто её разбил.
— Как меня зовут? — выдохнула я. Сестра посмотрела на врача. Он спросил, что я помню до больницы, и я разозлилась так сильно, что на секунду забыла о ногах. — Я у вас спрашиваю! Вы же меня лечите! У вас написано где-нибудь! Скажите мне!
Он ответил, что меня привезли без документов и личность ещё устанавливают. Я смотрела на него, надеясь, что он добавит хоть что-нибудь, но врач продолжил осторожно задавать вопросы. Я знала, как пользоваться телефоном, понимала, для чего нужен градусник, могла прочитать надпись на упаковке салфеток. О себе рассказать оказалось нечего. От напряжения разболелась голова, и я закрыла глаза.
Когда их открыла, в палате стоял мужчина. Высокий, небритый, в тёмной рубашке, обтягивающей широкие плечи. На руке у него были часы с поцарапанным стеклом. Сначала я заметила его руку на спинке стула. Он так сжимал спинку, что побелели пальцы. Мужчина не отводил от меня взгляда, а я всматривалась в его лицо, надеясь вспомнить хотя бы одну встречу с ним. Ничего не вспоминалось.
— Тебя зовут Нина Орлова, — произнёс он, придвигая стул. Я вздрогнула от низкого голоса. — Меня зовут Вадим. Мы живём вместе. Ты попала под мою машину. Я был за рулём.
Я пыталась понять, как это могло случиться. Мы жили вместе, а он сбил меня на своей машине. Он сел, наклонился ко мне и положил руки на колени. На правой кисти были ссадины. Я спросила, он ли это сделал, и ткнула пальцем в собственную ногу. Вадим закрыл глаза. Он стиснул зубы. Он ответил «да» так тихо, что я больше увидела движение губ, чем услышала звук.
Мне хотелось ударить его. Хотелось, чтобы он встал и упал на пол, не сумев сделать шага. Чтобы хоть на минуту испытал мой страх. Я сжала пластмассовый стакан. Он хрустнул, вода потекла на простыню. Вадим потянулся к нему и замер, когда я замахнулась. Я швырнула стакан ему в лицо. Попала в плечо, облила рубашку. Он сидел, даже вытереться не попытался. Я кричала, пока в палату не вернулась сестра. Вадим поднялся и отошёл, а она осталась со мной, пытаясь успокоить. Простыня под руками была мокрой, стакан валялся на полу.
Когда он дошёл до двери, я всё-таки позвала его. Он повернулся так резко, что задел косяк локтем. Я спросила про маму. О ней я подумала первой, когда стало совсем невыносимо. Хотелось, чтобы она села на кровать, поправила одеяло и заговорила со мной. Может быть, её лицо или голос я бы узнала. Вадим подошёл, глубоко вдохнул. Разгладил мокрую складку простыни и сказал, что моей мамы давно нет. Я смотрела на его руку и плакала о женщине, лица которой не могла вспомнить. Он подал мне сухой платок. Я скомкала его, прижала ко рту и отвернулась. Впервые подумала о том, что за дверью больницы меня, возможно, никто не ждёт. Отпустить этого мужчину означало остаться без единственного человека, который знал хотя бы моё имя.