Эдмонд Гамильтон. Трансурановый





© Edmond Hamilton. Transuranic, "Thrilling Wonder Stories", February 1948





Глава I. Неожиданное открытие




Для нас всё началось с тех странных речей Андерсена. Хотя, конечно, это не было настоящим началом.

Пожалуй, можно сказать, что по-настоящему всё началось, когда Беккерель впервые ломал голову над своими засвеченными фотопластинками. Но для нас точкой отсчёта стали предчувствия Андерсена.

Мы прозвали его «Меланхоличным Датчанином» – просто в шутку, хотя его высокий, измождённый вид вполне этому соответствовал. На самом деле он не был мрачным типом и к тому же являлся первоклассным ядерным химиком. Именно поэтому нас так удивило то, что он сказал в тот вечер за ужином.

Разговор, разумеется, шёл о работе – на Трансурановой Станции почти всегда говорили только о ней. Зариас торжествовал по поводу того, как Элемент номер Сто Сорок Четыре проходит сквозь «каньоны».

– Пятьдесят новых трансурановых элементов – и это не считая пробелов! – возбужденно восклицал он. – И я уверен, что Сто Сорок Четвертый окажется по меньшей мере полустабильным.

И тут заговорил Андерсен:

– У меня такое чувство, что то, чем мы здесь занимаемся, идет вразрез со вселенским порядком, – произнёс он на своём неторопливом английском.

Зариас вытаращил глаза. Это был толстый, лысый и в высшей степени трезвомыслящий грек – блестящий физик, в котором мистицизма было не больше, чем в дверной ручке.

– Со вселенским порядком? – переспросил он. – Ты вообще о чем.

Землистое лицо Андерсена слегка порозовело, когда он заметил, что мы все смотрим на него с любопытством.

– Я хочу сказать, – неуверенно начал он, – что все эти трансурановые элементы, создаваемые нами здесь, – полностью искусственны. Ничего подобного никогда не существовало в природе космоса. Это искусственное вторжение, совершенно новый порядок материи, которому, по сути, вообще нет места в нашей Вселенной.

Зариас фыркнул:

– Мой дорогой датчанин, я бы посоветовал тебе проконсультироваться с нашим другом Варезом насчет состояния твоей психики.

Я заметил, что Андерсен слегка обиделся.

– Он просто шутит, Нильс, – вмешался я.

Зариас чертыхнулся:

– Ничего я не шучу, Драммонд. Когда серьезный ученый начинает ударяться в мистику – у него что-то неладно с головой.

– Ну полно вам, господа, – осадил их Беррис со своей неизменной насмешливой миной. – Не стоит портить друг другу нервы.

Мы все рассмеялись – Беррис точь-в-точь скопировал напыщенные манеры директора, напомнив нам о главной местной шутке. Шутка, конечно, была уже заезженной, но в условиях нашей изоляции и монотонных будней всё равно встречалась на ура.

Только не поймите меня неправильно. Я вовсе не собираюсь вставать в позу в духе: «Ах, до чего же мы здесь одиноки!». Первые физики-ядерщики, служившие на Трансурановой Станции, явно переиграли с подобной драмой на потеху восхищенной публике. Меня лично от этого всегда тошнило.



Но там действительно было одиноко, от этого никуда не деться. Тридцать ученых и техников – двадцать один мужчина и девять женщин – отбывали шестимесячную вахту в этом высокотехнологичном склепе из бетона и металла, вмурованном в поверхность Луны.

Когда мы впервые прибыли, чтобы заступить на дежурство на Трансурановой Станции, наш директор Каббисон разразился торжественным напутствием:

– Самое главное, – вещал он, – это не портить друг другу нервы.

Ирония заключалась в том, что сам Каббисон был единственным человеком, действовавшим на нервы абсолютно всем. Доктор Уолтер Каббисон – он всегда настаивал, чтобы его называли именно «доктором» – был эталонным образцом научного бюрократа, краше не придумаешь. В пятидесятых годах он провел неплохие исследования, но вовсе не это помогло ему умаслить Комиссию по атомной энергии и выбить себе должность начальника Трансурановой Станции. Все мы прекрасно знали, что дело тут исключительно в его хватке политикана.

– В нашей работе не должно быть места эмоциональным барьерам, – внушал он нам. – Со всеми подобными проблемами следует обращаться к нашему квалифицированному психологу, доктору Варезу.

Что ж, несмотря на все переживания Каббисона о нашем душевном покое, Вареза мы до сих пор не беспокоили. Для этого мы были слишком уравновешенной и дружной компанией. Но теперь Нильс Андерсен, похоже, и правда слегка тронулся умом.

И все же Андерсен заставил меня задуматься. Мне никогда прежде не приходило в голову, что Трансурановая Станция – это форпост беспрецедентного вызова, бросаемого самой природе вещей. А ведь в каком-то смысле так оно и было.

Объяснить это непосвященным непросто. Одно дело написать какую-нибудь «Азбуку атома», но сделать ядерную физику столь же понятной, как игра в мяч, просто невозможно. И все же я попробую объяснить, что Андерсен имел в виду.

Вплоть до начала 1940-х годов в природе существовало девяносто два элемента. Они шли от водорода до урана, от атомного номера один до номера девяносто два. Из этих элементов состояло всё в природе. Менделеев аккуратно расположил их в своей периодической таблице, и больше просто не было.

Затем ученые принялись бомбардировать уран нейтронами, чтобы вызвать расщепление ядра – процесс, на котором и основана вся атомная энергия. И выяснилось, что один из изотопов урана поглощает нейтрон, а затем испускает электрон. Это повышало его атомный номер – то есть число зарядов в ядре – с девяносто двух до девяносто трёх. А это значило, что перед нами уже не уран, а совершенно новый, искусственный элемент – нептуний.

В ходе того же процесса нептуний сам собой переходил на следующую ступень, к девяносто четвертому номеру, – так мы получили плутоний. А затем, в 1946 году, ученые из Калифорнийского университета взялись за задачу посложнее: попытались прибавить к урану углерод (номер шесть), чтобы создать еще один новый элемент – под номером девяносто восемь.

Понимаете, что произошло? Впервые в истории «нормальный» ряд из девяноста двух элементов был расширен. Были созданы новые, трансурановые элементы, в естественной природе вообще никогда не рождавшиеся. Это была полностью рукотворная, принципиально новая разновидность материи.

Само собой, физики-ядерщики на этом не остановились. Они продолжили процесс обогащения урана, создавая все новые и новые трансурановые элементы. К 1960 году они довели список трансурановых элементов до номера сто двадцать восемь. Конечно, многие из них были нестабильны и могли существовать лишь в особых условиях. А после Кембриджской катастрофы Комиссия слегка занервничала по поводу всего этого предприятия.

Вот почему они создали Трансурановую Станцию здесь, на Луне, где взрыв никому не причинил бы вреда – кроме самих учёных. Ракетчики добрались до Луны накануне 1951 года и обнаружили, и выяснили, что ни на что другое она, по сути, не годится. Так что Станцию построили прямо здесь, на плоской равнине Моря Дождей.

«Куполом» мы называли центральный жилой отсек. На случай аварии его защищали стены сорокафутовой толщины, способные сдержать любое известное человечеству излучение. Лаборатории располагались вокруг него, словно планеты вокруг Солнца, и соединялись герметичными подземными туннелями. Огромные атомные реакторы и разделительные «каньоны» уходили глубоко под землю и управлялись исключительно дистанционно.

Здесь были воссозданы земные условия, а магнитные полы в сочетании со специальной обувью на стальной подошве обеспечивали подобие нормальной гравитации. И все же люди не выдерживали здесь больше шести месяцев – начинались серьезные сбои в организме. Мы были уже второй сменой ученых, работавших на Станции.



Мы начали там, где остановилась первая смена, – на трансурановом элементе номер 136. И благодаря Зариасу, буквально горевшего работой, мы довели линейку новых элементов до сто сорок четвертого, выделением которого как раз занимались прямо сейчас. И, судя по всему, мы наконец-то нащупали более стабильный ряд.

Вот почему рассуждения Андерсена о том, что эти новые элементы бросают вызов самой природе космоса, немного раздражали меня.

– Любое достижение человечества – такой же вызов, – сказал я ему на следующий день в его лаборатории. – Когда люди впервые выплавили железо или отправили радиосигнал, это было то же самое.

Андерсен покачал головой.

– Не совсем так, Драммонд. Железо и электромагнитные волны всегда существовали в природе. Мы лишь научились их использовать. А эти трансурановые элементы… их прежде просто не было.

Не успел я возразить, как динамик интерфона в углу лаборатории протрещал голосом Зариаса:

– Драммонд! Андерсен! Идите-ка сюда, я вам кое-что покажу!

Мы поспешили по туннелям в Главную Физическую Лабораторию. Там уже было с полдюжины человек: Мари Лоран, Беррис, Варез и другие.

– Взгляните на панель Камеры «Н»! – крикнул нам Зариас.

Все дистанционные системы управления механизмами «каньонов» и подземных камер за пределами лабораторий были сосредоточены у одной стены Главной Физической. Над пультом каждой удаленной камеры находились экран телевизора и панель контрольных приборов.

Первым делом мы уставились на экран. В Камере «Н» лежал почти овальный слиток рыжевато-бурого металла около фута в поперечнике.

– Элемент Сто Сорок Четыре, да? – повернулся я к Зариасу. – Ну и ну, сколько же вы его выделили.

– Да вы на датчики радиации посмотрите! – завопил он. – На датчики, а не на экран!

Мы взглянули – и обомлели. Приборы показывали, что радиация буквально хлещет сквозь стены Камеры «Н».

– Святые угодники! – воскликнул Беррис. – Камера «Н» пропускает излучение, как решето!

– Невозможно! – воскликнула Мари Лоран, ее голубые глаза округлились от удивления. – Эти стены должны защищать от всего, от альфа-частиц до нейтронов! Дайте я проверю!

Когда она и Беррис – два наших главных эксперта по радиации – закончили проверку, вид у них стал еще более ошарашенным. Мари растерянно убрала со лба непослушный локон своих густых темно-русых волос.

– Излучение Элемента Сто Сорок Четыре – это нечто абсолютно невиданное! – недоверчиво сказала она. – Оно находится глубоко в диапазоне минус сорок четвёртой октавы, и проходит сквозь защищающие от радиации стены, как сквозь бумагу!

Зариас разразился ругательствами. Он крыл на чем свет стоит по-гречески, а это с ним случалось крайне редко. Тут-то я и понял, насколько сильно он выбит из колеи.

– Мы наткнулись на что-то совершенно новое. Может, это к худу, а может, к добру, но это точно что-то новое! – закончил он. – Новый тип излучения!

Всё это время Андерсен стоял позади меня, как-то заторможенно и отрешенно уставившись в визор Камеры «Н». В нашей суматохе мы не обращали на него никакого внимания. Но теперь, когда мы замерли в ошеломленном, тягостном молчании, он заговорил. Голос его звучал странно, с запинками, а взгляд оставался намертво прикован к экрану телевизора.

– Мы должны забрать этот слиток Сто Сорок Четвертого и побольше других трансурановых элементов из камер и перенести сюда, в лабораторию, – произнес он.

Беррис вскрикнул:

– Ты сбрендил? Этот новый луч может вызвать такую непредсказуемую реакцию в других элементах, что мы тут спровоцируем цепное деление!

Андерсен рассеянно посмотрел на него.

– Мы должны это сделать, – пробормотал он. – Оно родилось, но Оно еще слабо. Мы должны помочь Ему развиться, иначе Оно погибнет.

После этих слов наступила болезненная тишина. И в этой тишине весь восторг от нашего неожиданного открытия мгновенно испарился.





Глава II. Чуждое вторжение




Мы, в общем-то, отлично понимали, что произошло. Такое уже случалось с тремя учеными из первой смены на Трансурановой Станции. У них тогда начисто поехала крыша – именно поэтому в нашу смену и включили психолога.

Теперь я понимал: нам следовало догадаться обо всем еще по вчерашнему разговору с Андерсеном. Конечно, тогда он казался нормальным. Но теперь его ошеломленный, отчаянно-серьезный вид и эта бессвязная, безумная речь означали только одно.

Варез подошел к нему и тихо сказал:

– Возможно, ты прав, Нильс. Пойдем, обсудим это?

Андерсен посмотрел на него с горячей убеждённостью.

– Ты понимаешь, Рамон? Ему нужны силы. Мы должны помочь Ему.

– Я начинаю понимать, – ответил Варез, беря датчанина под руку и увлекая к двери. – Расскажи мне об этом поподробнее.

И тут все усилия Вареза едва не пошли прахом из-за доктора Каббисона. Он вырос в дверях и возмущённо заговорил своим высоким, скрипучим голосом:

– Право же, доктор Андерсен, я поражен вашим абсурдным предложением! Я решительно считаю своим долгом доложить об этом Комиссии.

– Довольно, – мягко произнес Варез, но в его голосе прозвучало нечто такое, что мгновенно заставило Каббисона замолчать.

Но когда Варез и Андерсен ушли, Каббисон снова взялся за своё:

– Это новое излучение необходимо немедленно изолировать! – засуетился он. – Займитесь этим незамедлительно, доктор Лоран! А я свяжусь с Нью-Йорком.

Это было очень в его духе. Вполне по-Каббисоновски – требовать от Мари немедленно создать защиту от излучения, о существовании которого еще утром никто даже не подозревал. Но она молча принялась с помощью дистанционного управления проводить опыты по определению коэффициентов поглощения у различных экранирующих материалов.

К тому «вечеру» – на Станции мы жили по земному времени – излучение Элемента Сто Сорок Четыре по-прежнему оставалось загадкой. Оно все еще сочилось из камеры, хотя, разумеется, даже оно не могло проникнуть в Купол. Мари и Беррис весь день занимались измерением коэффициентов его поглощения различными веществами.

За ужином в Куполе Зариас был сам не свой. Его подкосило то, что это новое излучение в один миг выбило почву из-под ног у всей физики, которую он так хорошо знал.

– Мы сейчас ровно в том же положении, что и Кюри с Резерфордом пятьдесят лет назад! – то и дело повторял он. – Мы стоим на пороге совершенно неизведанной области!

Мари Лоран за ужином молчала, а позже я заметил, как она поднялась по лестнице на смотровую площадку. Я последовал за ней и обнаружил её глядящей сквозь светофильтры окон на ослепительную, мертвенную пустыню Моря Дождей, над которой висел тускло-зелёный щит Земли.

Говорят, когда человек прибывает для несения службы на Трансурановую Станцию, он весь первый день проводит у смотровых окон, зачарованно глядя наружу, а потом почти никогда туда не возвращается. Это почти правда: новизна пребывания на Луне быстро проходит, ведь снаружи ничего никогда не меняется.

Мари обернулась и улыбнулась мне.

– Мог бы подождать подольше, Фрэнк, чтобы твое появление выглядело случайным.

– С какой стати? – ответил я. – На всей Станции и так знают, как я за тобой ухаживаю.

Она не стала возражать, когда я поцеловал ее. Мне нравилась прохладная упругость ее губ, теплое, крепкое тело в моих объятиях и то, как непослушный локон ее темно-русых волос падал ей на лоб.

Красивой она не была. Слишком широкий рот, слишком серьёзное лицо. Нет, красивой ее нельзя было назвать – но она была прекрасна.

Мари мягко отстранилась.

– Кажется, это начинает нравиться мне слишком сильно, Фрэнк.

– Хоть бы раз отнеслась ко мне серьезно, – проворчал я.

Она рассмеялась.

– Ну будь же благоразумен! Мне двадцать девять, тебе двадцать семь, я самая обыкновенная, невзрачная девушка, и мы толком друг друга не знаем. Это всё только потому, что мы заперты здесь вместе.

Меня раздражало, что она всякий раз уходила от разговора таким образом. Но прежде чем я успел возразить, на лестнице послышались шаги. На смотровую площадку поднялся Варез. Он улыбнулся нам своей неизменной мягкой улыбкой. Это был смуглый, тихий молодой костариканец, которого все мы любили.

– Как раз ты-то мне и нужен, – сказал я. – У меня тут эмоциональная проблема. И зовут ее Мари.

– И что же я должен с этим сделать, Драммонд? – спокойно спросил он.

Мари рассмеялась.

– Фрэнк, наверное, хочет, чтобы ты приказал мне провести с ним выходные, когда мы вернемся на Землю.

– У вас, французов, вечно одни пошлости на уме, – бросил я ей, а затем повернулся к Варезу: – Скажи ей, что она просто обязана выйти за меня замуж.

Варез тихо рассмеялся.

– Трансурановая Станция похожа на небеса лишь в одном: здесь ни женятся, ни выходят замуж. Так что тут я тебе не помощник, Драммонд.



Мне вдруг бросилось в глаза, до чего усталым и подавленным он выглядит.

– А как там Нильс? – спросил я. – Ему уже лучше?

– Не знаю, – пробормотал психолог.

Он отрешенно посмотрел в окно на линию терминатора, наползающую на жуткую лунную равнину, точно волна тьмы. В сиянии Земли далекие кратеры хищными клыками вонзались в усыпанное звездами небо.

– Ты можешь объяснить, что Андерсен имел в виду, когда говорил это в лаборатории? – серьезным тоном спросила Мари.

Варез медленно обернулся.

– Всё крайне загадочно. Сначала он твердил только о каком-то существе, которое называл «Оно». Мол, Оно родилось, Оно должно расти, и Ему нужны силы. – Он нахмурился. – Когда я попытался копнуть глубже, то уперся в глухую стену. Я пробовал гипноз, но ничего не вышло. Это меня просто поразило, ведь Андерсен всегда казался человеком внушаемым. В конце концов я дал ему успокоительное и оставил спать.

Мари немного помолчала.

– Как думаешь, может ли здесь быть связь…

Её прервал топот ног. Кто-то поднимался по узкой стальной лестнице. На смотровую площадку ворвался Кэрью – долговязый английский паренек, ассистент Зариаса. Вид у него был совершенно испуганный.

– Доктор Варез, я подумал, что должен вам сказать! Я только что видел, как доктор Андерсен зашел в Главную Физическую Лабораторию! Конечно, это не мое дело, но я слышал о том, что сегодня произошло, а он выглядел таким странным и отрешенным…

Мы втроём вздрогнули.

– Надо немедленно его остановить! – воскликнул Варез.

Мы бросились вниз по лестнице. Пока мы сломя голову неслись через весь Купол к главному туннелю, ведущему в лаборатории, к нам присоединились Беррис и Мэзерс, главный математик станции. Лицо бегущего Берриса было напряжено до предела.

– Его эта бредовая идея собрать вместе кучу трансурановых элементов… если он попытается это сделать…

– Сюда! – донесся спереди хриплый, сдавленный крик Зариаса. – Скорее!

Мы ворвались в просторную Главную Физическую. Первое, что нам бросилось в глаза – лежавший у дальней стены Зариас неуклюже пытался подняться на ноги. Лицо его было смертельно бледным, а по лбу текла кровь.

На другом конце лаборатории Андерсен с одержимостью безумца манипулировал пультами дистанционного управления, которые механически перемещали трансурановые элементы из защитных камер прямо в зал. Датчанин с пустым, невидящим взглядом дёргал один за другим переключатели конвейеров.

Беррис закричал, и мы бросились вперед. Я услышал лязг и скрежет шестеренок и краем глаза заметил, как из транспортных шахт на стеллажи выезжают свинцовые лотки – лотки, в которых лежал добрый десяток различных новых трансурановых элементов.

Когда выдвинулся лоток с овальным слитком Элемента Сто Сорок Четыре, я уже почти добежал до Андерсена. И в тот же миг рыжевато-бурый металлический овоид вспыхнул дрожащим сиянием, словно тянущимся к другим лоткам.

Позади меня хрипло крикнул Зариас:

– Остановите его, пока он не…

Сейчас мне нужно очень тщательно подбирать слова. Потому что то, что случилось в следующее мгновение, как -то путанно отложилось у меня в памяти. В воздухе внезапно возникло невероятное, буквально осязаемое напряжение. Знаете, это то самое предчувствие, шестое чувство, которое порой охватывает радиолога прямо перед аварией на установке.

– Берегись! – завопил Беррис, и по его крику я понял, что он тоже это почувствовал.

И тут нас накрыло. Я вовсе не пытаюсь говорить загадками. Просто всё это было настолько сверхъестественным, что описать произошедшее словами невероятно трудно. По всему моему телу разлилась покалывающая, вибрирующая волна энергии, и в то же мгновение что-то вонзилось мне в разум. Я имею в виду, что я почувствовал, как в мои мысли вторглось нечто чуждое.

Я хочу быть предельно точным. И понимаю, что написанное мной может напомнить фантазии о пришельцах, деликатно и осторожно проникающих в человеческий разум. Всё было совсем не так. Ближе всего к истине будет такое сравнение: если представить мой разум в виде сложнейшего часового механизма, то схватила его неуверенная, неловкая рука ребенка.

– Фрэнк! – растерянно окликнула меня Мари, ее лицо совершенно обескровело. И вдруг она истошно закричала: – Фрэнк!

Нас тогда спас Беррис.

Позже он рассказывал, что ощутил ту же тошнотворную, неуклюжую ментальную хватку, что и все мы, но первоначальное предчувствие аварии придало ему некий физический импульс, помогший ему выстоять.

Как бы то ни было, именно он вытолкнул нас в коридор. Сам я почти ничего не помню о тех секундах. Смутно припоминаю Мэзерса: с бесстрастным, чуждым лицом он одеревенело шагал к Андерсену, продолжавшему орудовать пультами управления камерами.

Больше я ничего не помню вплоть до того момента, когда обнаружил себя в коридоре вместе с Зариасом, Мари, Варезом и юным Кэрью – и услышал, как Беррис в спешке захлопывает дверь Главной Физической. Хватка невидимых пальцев в моем мозгу ослабла. Я обернулся, пошатываясь, и увидел, что молодого Кэрью выворачивает у стены коридора.

– Что это было? – воскликнула Мари, ее глаза округлились от ужаса. – Что-то коснулось нашего разума… это излучение…

Думаю, именно Зариас тогда не дал нам окончательно впасть в панику. Черные глаза грека снова пылали научной страстью.

– Андерсен был прав – он с самого начала это почувствовал! – закричал он. – Оно родилось! Совершенно новая, немыслимая форма жизни! Трансурановая жизнь!

– Ты сошел с ума! – хриплым от волнения голосом перебила его Мари. – Это не более чем странный психологический эффект от этого нового излучения!

– Это новое излучение и есть жизнь! – яростно выкрикнул Зариас. – Жизнь такого рода, какой никогда прежде не существовало в космосе, потому что самих трансурановых элементов никогда не было в природе! – Он увлеченно продолжал, пока мы слушали его в полном оцепенении: – Из чего состоит наша собственная жизнь? Разве из серы, фосфора, углерода и других элементов, из которых построены наши тела? Вы отлично знаете, что нет. Там есть искра, химическая искра, зажженная давным-давно на первобытной Земле; именно она соединяет эти инертные элементы в живой организм.

– Точно так же всё устроено и с Ним. Новое излучение Элемента Сто Сорок Четыре – это искра, искра, которой никогда раньше не бывало во Вселенной. Искра, прямо сейчас разгоревшаяся со сверхчеловеческой быстротой, связывая разрозненные трансурановые элементы в единое, рассредоточенное физическое тело, чьи нервные волокна сотканы из неосязаемого излучения! Тело – и разум! Пока еще только новорожденный разум, но уже достаточно сильный, чтобы подчинить себе Андерсена и заставить его помогать Его телу набирать силу, собирая эти элементы вместе! И теперь…

Зариасу не дали закончить. Кэрью, бледный и пошатывающийся, издал тонкий пронзительный крик.

– Оно снова здесь! – его лицо стало мертвенно-серым.

Мое собственное лицо, должно быть, выглядело не лучше, потому что в это мгновение я тоже Его почувствовал. Неуклюжее, ощупывающее прикосновение нематериальных пальцев к моему мозгу.

– В Купол! – хрипло крикнул Зариас. – Оно уже достаточно сильно, чтобы дотягиваться за пределы лабораторий, но стены Купола его не пропустят!





Глава III. Сжимающиеся пальцы




Пока мы в панике, спотыкаясь, бежали по коридору, я обнимал Мари за плечи. Зариас на бегу рванул рычаг аварийной сигнализации, и по туннелям разнёсся пронзительный звон. По лабораторным переходам загрохотали шаги, послышались испуганные голоса.

Из-за общей тревоги у входа в Купол на мгновение возникла давка. Незримые пальцы продолжали шарить в наших умах, и нами овладел первобытный, не поддающийся осмыслению ужас.

Затем тяжелый, гулкий удар закрывшейся главной двери подвел черту под этим кошмаром. Я оказался в небольшой толпе у самого входа. Здесь собрались почти все обитатели станции – взбудораженные, растерянные и ошеломленные.

Внезапно объявился доктор Каббисон.

– В чем причина всеобщей тревоги? У нас авария?

Зариас безрадостно и зло рассмеялся.

– Да, авария. Самая настоящая катастрофа. Родилась новая жизнь… новая жизнь! Нечто чуждое нашей Вселенной, нечто, что сама природа никогда не намеревалась создавать здесь, но что мы, слишком умные человечки, все-таки создали. Андерсен вчера был прав! – Его голос захрипел громче. – Прямо сейчас Оно находится там, в Главной Физической Лаборатории! Что Оно такое? Это два десятка с лишним кусков трансурановых элементов, объединенных в живое тело связующими их нервами из излучений, благодаря которым Оно может думать, чувствовать и действовать. Оно только-только родилось, Оно еще мало что понимает, но Оно точно знает, что хочет расти!

Каббисон раздраженно поморщился.

– Право же, весь этот драматизм…

Зариас внезапно успокоился.

– Вы правы. Драматизм тут ни к чему. – Он обвел взглядом присутствующих. – Мы ученые. Перед нами проблема, и её нужно решить. Причём решить нужно чертовски быстро, пока она не прикончила нас самих.

– Но какая от нее может исходить реальная опасность? – с сомнением буркнул Каббисон.

– Вы разве не чувствовали, как эти пальцы излучения копаются у вас в мозгу? – глухо спросила его Мари.

Из глубины Купола, спотыкаясь, вернулся Беррис:

– Я проверил главный контрольный пульт! – хрипло выдохнул он. – Все «каньоны» работают на полную мощность! Андерсен, должно быть, управляет ими оттуда!

Теперь Зариас заговорил быстро, жестко и хладнокровно:

– Существо родилось, и Оно хочет расти. И Оно будет расти, используя Андерсена, Мэзерса и любого другого, до кого Оно сможет дотянуться, чтобы создавать новые трансурановые элементы и выстраивать из них всё более и более массивное тело. И так будет продолжаться до тех пор, пока Его радиационный разум не сможет пробиться сквозь стены Купола и достичь – кто знает – быть может, других миров!

И тут я в полной мере ощутил весь ужас происходящего. Я осознал, что мы своими руками подготовили почву для рождения жизни из излучения и радиоактивных элементов – жизни, которая просто не сможет делить эту вселенную с нашим человеческим родом.

– Оно может вырасти до колоссальных размеров, но сейчас Оно вовсе не всесильно, – продолжал Зариас. – Оно только родилось, Оно беспомощно, Оно действует вслепую. Мы должны уничтожить Его, пока Оно не набрало силу.

– Но как? – воскликнула Мари. – Как можно убить то, что состоит лишь из химических элементов и излучения?

Грек стиснул зубы.

– Мы должны вернуться в Главную Физическую Лабораторию и разрушить Его тело, отправив эти элементы обратно в их защитные камеры. А затем мы используем аварийные заряды, чтобы взорвать камеры и тем самым окончательно Его уничтожить.

Он посмотрел на Мари и Берриса.

– Нам понадобятся экраны, чтобы защитить мозг от этого излучения. Что задержит его лучше всего?

– Думаю, бериллий, – ответил Беррис. – Похоже, именно футовый слой бериллия в стенах Купола сейчас и удерживает Его излучение снаружи. Но ведь не сделаешь защитные шлемы из бериллия футовой толщины.

– Мы покроем наши противорадиационные шлемы настолько толстым слоем бериллия, насколько сможем, – возразил коллеге Зариас, – и рискнем.

Наконец Каббисон получил шанс вставить слово. Он заговорил со своей обычной раздражающей суетливостью, словно всё происходящее было рядовым, хоть и досадным происшествием.

– Всё это крайне неприятно! Я обязан незамедлительно доложить в Нью-Йорк. А пока, доктор Зариас, я оставляю решение этой проблемы на вас.

Он поспешно удалился, а Беррис мрачно усмехнулся.

– Даже если бы Вселенной грозил конец, он всё равно первым делом отправил бы отчет в Нью-Йорк.

Мы оставили Мари следить за контрольными приборами и сообщать нам, чем занимаются в лаборатории Андерсен и Мэзерс. Было невыносимо работать, постоянно помня, что эти двое превратились в марионеток в руках этого жуткого Существа.

Разумеется, вся Станция бурлила от волнения. Люди толпились вокруг нашей импровизированной мастерской, где мы вместе с техниками в поте лица работали над тем, чтобы покрыть три противорадиационных шлема сверхтолстым слоем бериллия.



Все знали, что в Главной Физической произошла какая-то катастрофа, но правда всё еще казалась слишком невероятной. Мысль о рождении новой, трансурановой формы жизни – существа из радиации и неземных элементов, внезапно ставшего нашим смертельным врагом, – пока просто не укладывалась у них в головах. Им казалось, что у Андерсена просто случился нервный срыв.

– Возможно, они защитят нас достаточно долго, чтобы мы успели добраться до пультов управления камерами, – пробормотал Зариас, осматривая наши неуклюжие шлемы после того, как работа была закончена.

Когда мы вернулись к входу в лабораторный коридор, к нам быстрым шагом подошел Каббисон. Его очки тревожно поблескивали.

– Я связался с Нью-Йорком и согласовал с Комиссией меры на случай любых неприятностей, – объявил он.

– Что вы имеете в виду под неприятностями? – огрызнулся Зариас. – А то одна уже случилась.

– Я имею в виду, если мы не сумеем справиться с этим трансурановым Существом, – суетливо пояснил Каббисон. – Оно может подчинить нас всех так же, как подчинило Андерсена и Мэзерса. И тогда мы сами начнем помогать Ему расти. Комиссия уже отправила два корабля, чтобы эвакуировать персонал Станции, если положение станет безнадежным. Но если прежде, чем ракеты успеют прибыть, Существо захватит нас и мы перестанем поддерживать осмысленную телесвязь, корабли сбросят на Станцию плутониевые бомбы.

Мы уставились на него.

– Вы хотите сказать, что уничтожите Станцию? – спросил Беррис. – Уничтожите всех нас?

Каббисон кивнул, нахмурившись.

– Прискорбно, но это придется сделать, если нам не удастся справиться с Существом до прибытия ракет. Мы не можем допустить, чтобы Его могущество распространилось за пределы Луны.

Лицо Зариаса исказилось, он подошёл к Каббисону и взял его за руку.

– Я хочу попросить у вас прощения, сэр, – хрипло произнес грек.

– Прощения? – раздраженно переспросил Каббисон. – За что прощения? Послушайте, доктор Зариас, вы изъясняетесь на редкость туманно.

Но мы-то прекрасно понимали, что имел в виду Зариас, – все мы понимали, потому что каждый из нас испытывал тот же жгучий стыд за то, как несправедливо мы судили о человеке, стоявшем перед нами. Напыщенный, тщеславный, занудный – да, Каббисон был именно таким. Но чего мы никак не могли предположить, так это того, что он окажется лучшим ученым и лучшим человеком из всех нас.

Теперь-то мы знали! Мы знали, что вовсе не бюрократические интриги побудили Комиссию поставить его во главе Станции. Мы знали – и нам было стыдно.

Вряд ли Каббисон догадывался, о чём мы думали.

– Итак, доктор Зариас, – продолжил он деловито, – объясните, каким образом вы намерены справиться с этим Существом?

– Мы должны атаковать Его, пока Оно не стало сильнее, – сказал Зариас. – Беррис, Драммонд и я наденем эти экранированные бериллием шлемы. Возможно, они задержат излучение на время, достаточное для того, чтобы мы успели вернуть трансурановые элементы обратно в камеры и тем самым разрушили Его тело.

– А если шлемы не выдержат? – с тревогой спросила Мари.

Ей никто не ответил. Ответа просто не было.

Юный Кэрью занял место у двери лабораторного коридора, пока мы надевали шлемы и подгоняли их так, чтобы можно было смотреть через узкие прорези, прикрытые свинцовым стеклом. Потом мы пригнулись у двери, словно спринтеры перед стартом.

Мое сердце бешено колотилось, и я, не стыдясь, признаюсь, что был ужасно напуган. Что бы там ни было в Главной Физической Лаборатории, с этим еще не сталкивался ни один человек. И если мы потерпим неудачу…

Кэрью не дал мне додумать мысль до конца. Он распахнул тяжелую дверь, мы ворвались внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась за нашими спинами. Мы мчались по коридору к Главной Физической, и меня вдруг захлестнул дикий восторг: ведь кроме легкого покалывания во всем теле, я не чувствовал абсолютно ничего необычного.

– Существо не атакует нас! – приглушённо крикнул Беррис. – У нас всё получится!

Не знаю, что на меня подействовало – его крик или то, что мы ворвались в Главную Физическую как раз в этот момент. На самом деле в моей памяти почти не отложилось то, что происходило в следующие несколько минут. Помню только, что, когда мы влетели в зал, Мэзерс и Андерсен всё так же отрешенно и механически возились с пультами управления «каньонами».

И еще помню, что свинцовые лотки с кусками и слитками светящихся трансурановых элементов были расставлены странным кольцом вокруг транспортной стойки, на которой все еще покоился лоток с сияющим Элементом Сто Сорок Четыре. Между ним и остальными элементами мерцали и пульсировали лучистые нити энергии Его нервов.

– Сто Сорок Четвертый – это мозг! Сначала отправьте назад его! – крикнул Зариас, когда мы бросились вперед.

И тут Оно ударило по нам. В первый раз это были лишь шарящие пальцы излучения, ощупывающие наши мысли. Теперь же они стали куда сильнее – и больше не шарили вслепую.

Они схватили мой разум и зажали его в кулак. Я всё еще оставался в сознании, я всё еще был Фрэнком Драммондом, но своего тела я больше не чувствовал. Оно полностью подчинило себе мой мозг и мою плоть. Я ощутил воздействие Его разума. И в нем не было ни ненависти, ни страха, ни злобы. Там было только… изумление.

Оно подхватило нас, троих, подхватило за разумы – точно так же, как ребёнок может поднять щенка за шкирку и с любопытством его разглядывать. И в этом неосязаемом захвате моего мозга было что‑то удивительное и чужеродное, но чистое. Оно было таким же чистым и удивительным, как звёздный свет.

Я понял, что мы проиграли, и та часть меня, что всё еще оставалась Фрэнком Драммондом, мучилась от осознания этого. А потом раздался грохот.

Беррис так отчаянно рванулся вперед, в глубину лаборатории, что даже после того, как Оно схватило нас, он на полном ходу врезался в Мэзерса с его пустым, лишённым эмоций лицом.

Хватка на моем мозге внезапно ослабла. Столкновение с Мэзерсом то ли испугало Его, то ли на мгновение отвлекло Его внимание.

– Назад, Драммонд! – истошно закричал Зариас.

Он вцепился в меня, выволок обратно за дверь лаборатории и с силой захлопнул ее. В ту же секунду Его хватка снова вцепилась в мой мозг. Но сквозь эту тяжелую дверь и наши шлемы Его тиски были уже не такими крепкими. Здесь, в коридоре, мы могли с ними бороться.

– Беррис! – задыхаясь, выкрикнул я, но грек изо всех сил толкнул меня назад по коридору, по направлению к Куполу.

– Бесполезно! Его не вернуть! Еще секунда – и мы бы тоже пропали!





Глава IV. Губительная «игрушка»




Мне кажется, мы бы не добрались до Купола, если бы Кэрью не услышал наше приближение и вовремя не открыл дверь. Тяжелый стук захлопнувшейся двери Купола мгновенно отсек от нашего разума эту нечестивую, полную любопытства чуждую хватку.

Я споткнулся и рухнул бы на пол, если бы не крепкая рука Мари, вовремя подхватившая меня. Когда Зариас снял шлем, его лицо было землисто-серым, и, взглянув на него, я понимал, как ужасно выгляжу сам.

– А Беррис? – тихо спросил Рамон Варез.

– Там, – прохрипел грек. – Он там, и теперь работает на Него, вместе с Мэзерсом и Андерсеном. А скоро, возможно, и все мы там будем! – Он волевым усилием взял себя в руки и оборвал эти панические мысли: – Но клянусь небом, нет! Никакое Существо из минералов и излучения не победит человека! Мы найдем способ!

– Значит, шлемы не помогли? – с тревогой в голосе спросил Каббисон.

Зариас подтвердил его опасения:

– Слишком тонкие. Чтобы защититься, нужен целый фут бериллия. Значит, придется делать настоящую броню, в которой можно войти в лабораторию. И сделать ее нужно быстро.

Грек был непреклонен. В последовавшие за этим часы он вкалывал до седьмого пота вместе со всеми: все рабочие мощности, какими мы располагали в Куполе, были брошены на важнейшую задачу – создание бериллиевой брони футовой толщины. Бериллий легок, но даже при этом костюмы обещали быть чудовищно тяжелыми и массивными. Но если всё удастся, нам не придется носить их долго.

Мне хотелось бы заявить, что я работал так же упорно, как Зариас. Но это было бы ложью. Следующие несколько часов мне было слишком плохо, меня всего трясло от пережитого шока. И только стыд в конце концов заставил меня пересилить себя и включиться в работу наравне со всеми.

– В этот раз пойду я, и, возможно, Кэрью и Блаунер пойдут со мной, – предложил Рамон Варез.

Зариас тут же оборвал его:

– Нет! Пойдем снова мы с Драммондом, и на этот раз мы или убьем Существо, или не вернемся назад!

Я бесконечно благодарен ему за эти слова. Потому что до того момента я чувствовал, что просто не посмею снова взглянуть Ему в лицо. Но после короткой речи Зариаса я понял, что обязан это сделать.

Время шло. Наш земной распорядок дня был окончательно забыт. Нас подстегивали непрерывные доклады Мари, которая по сигнальным панелям видела, что Оно неуклонно растет, поскольку «каньоны» работали без остановки, создавая всё новые трансурановые элементы, составлявшие Его тело.

Броня была готова – грубая, массивная и тускло поблескивающая. Зариас изложил нам с Варезом свой план:

– Мы все трое попытаемся сделать одно и то же: отправить лоток со Сто Сорок Четвертым Элементом обратно в его защитную камеру и затем взорвать её. Сто Сорок Четвертый – это Его мозг… сосредоточие жизни. Единственное уязвимое место.

Мари вдруг вскрикнула так страшно, что мы все резко обернулись к панели приборов, возле которой она стояла. Она указала на датчики.

– Смотрите! Излучение уже проникает внутрь Купола!

Новое излучение – излучение, служившее Его нервами и проводником Его воли, – уже фиксировалось приборами. И в то же самое мгновение мы ощутили едва заметное, странное покалывание от этого излучения во всем теле.

– Если Оно проникает даже сквозь стены Купола, – упавшим голосом произнес Кэрью, – значит, теперь Оно настолько сильно…

– Настолько сильно, что наша бериллиевая броня футовой толщины защищает не лучше бумаги! – хрипло закончил я за него.

Мы понимали, что произошло. Несколько часов назад эта броня была бы эффективна. Но за те часы, пока мы трудились, Оно непрерывно росло и крепло. Теперь Оно стало слишком сильным для защиты любого рода. Вскоре Оно станет слишком сильным даже для массивных стен Купола.

– Нам конец, – выдохнул Кэрью, тяжело опустился на ящик и закрыл лицо руками.

Худые плечи Каббисона слегка поникли.

– Боюсь, дела плохи. Прежде чем сюда доберутся ракеты, чтобы эвакуировать нас, Оно подчинит себе каждого в Куполе. А когда это случится…

А когда это случится, когда все мы превратимся в безвольных марионеток, неспособных ответить по телесвязи, эти ракеты исполнят приказ Каббисона и уничтожат нас вместе со всей Станцией.

– Я не собираюсь сдаваться без боя! – яростно выкрикнул Зариас. – Я все равно пойду туда!



Он начал натягивать броню, когда Рамон Варез схватил его за руку.

– Зариас, подожди! – воскликнул костариканец. – У нас еще будет шанс… если ты позволишь мне попробовать! Психологическая уловка.

Зариас невесело рассмеялся.

– Верность науке – наша главная страсть, лелеемая до самой смерти. Спасибо, Рамон. Но твоя психология бессильна против Существа, живущего и мыслящего совершенно не так, как мы.

– Некоторые базовые принципы психологии применимы к любому виду жизни! – упрямо возразил Варез. – Позволь мне попробовать! Это займет всего несколько минут!

Он бегом бросился через Купол. Мы не стали смотреть ему вслед. Лишь устало переглянулись.

Мари подошла и встала совсем рядом со мной. То, что светилось в ее глазах, должно было принести мне облегчение, но этого не случилось. Мне было мучительно больно думать о том, чего мы оба вскорости лишимся.

Через несколько минут Варез вернулся. В руках у него был портативный лучевой проектор – один из компактных приборов, способных испускать излучение любого типа и обычно применявшихся для проверки защитных экранов.

– Когда мы ворвемся в лабораторию, – взволнованно заговорил он, – я с помощью этой штуки выпущу в Него быструю серию коротких импульсов всех возможных видов излучения.

– И что это даст? – воскликнул Зариас. – Эти слабые тестовые лучи не причинят Ему никакого вреда!

– Просто дай мне шанс опробовать мой план! – взмолился Варез. – Мы ведь ничего не теряем. Я пойду туда вместе с вами, и пока я буду обрабатывать Его этой штуковиной, вы с Драммондом попробуете отправить Сто Сорок Четвертый Элемент обратно в камеру.

Грек тяжело вздохнул.

– Я пойду туда в любом случае. Если хочешь – тащи с собой свою безумную игрушку.

Я начал облачаться в броню, стараясь не смотреть на Мари. Я знал: если я взгляну на нее, то уже не смогу заставить себя войти в лабораторию.

Варез и Зариас уже надели свои костюмы. Варез держал излучатель в сочленённой бериллиевой руке. Зариас неуклюже взмахнул рукой, подавая знак.

– Всё, готовы! – глухо пророкотал его голос из-под шлема.

Кэрью распахнул дверь, и мы втроем, лязгая бронёй, побежали по коридору.

Едва мы добрались до дверей Главной Физической, Его излучение обрушилось на нас сокрушительным ударом. Да, Оно выросло – и теперь Его радиоактивная воля намертво пригвоздила нас к месту.

Я снова ощутил эту чистую, чуждую хватку на своем разуме и понял, что мне уже никогда не освободиться. Я видел, как Мэзерс, Андерсен и Беррис обливались потом у пультов управления «каньонами», продолжая наращивать Его массу, и знал, что скоро буду вкалывать рядом с ними – пока плутониевая бомба не принесет всем избавление.

И вдруг Его хватка, сковавшая мой разум, невероятным образом ослабла. Я почувствовал, как Его ментальный настрой сменился: на место изумления пришёл интерес, а затем – чистый восторг. Восторг от того, что держал в руках Варез, от коробки, испускавшей невидимое многообразие лучей, складывающихся в постоянно меняющийся узор! На какое-то мгновение всё Его внимание оказалось полностью поглощено этой новой игрушкой.

– Сейчас! – заорал Зариас, и мы вдвоём бросились вперёд.

Моя рука ударила по переключателю конвейера Камеры «Н». Послышался скрежет механизмов, и лоток с Элементом Сто Сорок Четыре быстро заскользил с приемной стойки обратно в транспортную шахту.

Изумление, восторг – все эмоции Его разума мгновенно сменились одной: тревогой! Я ощутил Его мысль как внезапную волну болезненного страха. А затем Его сила начала слабеть и угасать, по мере того как элемент, служивший мыслительным центром Его странной жизни, уходил прочь, покидая структуру этого неземного тела, возвращаясь в далекую, упрятанную под землю камеру.

– Взорви его! – пронзительно закричал Варез, и рука Зариаса нащупала другой переключатель и замкнула цепь.

Раздался глухой, отдалённый грохот, и вся Станция содрогнулась: заряд тонита, заложенный под каждой камерой на случай чрезвычайных ситуаций, разнес в щепки Камеру «Н» и находившийся в ней Элемент Сто Сорок Четыре.

А затем в лаборатории воцарилась оглушительная тишина. Я видел, что Андерсен и Беррис лежат без сознания на полу, а Мэзерс стоит и тупо смотрит на свои руки. Покалывающая сила исчезла, давление Его разума исчезло, мерцающее сияние Его радиационных нервов погасло. Вокруг не осталось ничего, кроме обычных лотков с трансурановыми элементами – структуры, которая еще секунду назад была уникальным живым телом, а теперь превратилась в безжизненную материю.



Я почувствовал, как остальные протискиваются в лабораторию и помогают мне снять тяжелую броню. Мари плакала, крепко прижимаясь ко мне.

– Как вам это удалось? – снова и снова спрашивал Каббисон у Вареза.

Варез посмотрел на маленький портативный излучатель.

– Всё благодаря ему. Для Него это была восхитительная игрушка, игрушка из чистого излучения, способная увлечь существо, чья жизнь и есть излучение, – точно так же, как обычный котенок привлекает внимание человеческого ребенка. Психология… некоторые её законы фундаментальны и универсальны. Ведь пусть Оно и было трансурановым, нечеловеческим, аномальным, Оно всё равно оставалось совсем маленьким и Его можно было отвлечь правильной игрушкой, как любого младенца. Этот миг замешательства и дал нам единственный шанс.

Каббисон просиял.

– Вы спасли Станцию, вы трое! Я немедленно доложу в Нью-Йорк. В будущем мы примем меры, чтобы подобное не повторилась. Но благодаря вашему героизму работа Трансурановой Станции может продолжаться.

Зариас рассмеялся. Он смеялся, но мы видели, что по его щекам текут слёзы.

– Да уж, мы герои… – сказал он. – Мы великие герои, потому что убили младенца.

Его голос был полон горечи.

– Ведь Оно было всего лишь ребенком, младенцем, просто пытавшимся жить и расти в абсолютно чуждом, враждебном для Него мире. А мы прикончили Его! Будьте мы все прокляты за это! Кто мы такие, как не стая грязных, ничтожных обезьян, которые теперь ходят гоголем из-за того, что зверски убили нечто, что могло стать неизмеримо величественнее нас самих?!

– Оно не было человеком, Оно не принадлежало нашей Вселенной, но Оно было чистым, безгрешным и сияющим, и Оно могло превратить всю эту Вселенную в один бескрайний, прекрасный разум и дать ей тело! Но Оно не было человеком, и потому мы должны были Его уничтожить… Мы, герои!

Он закрыл лицо ладонями и, не глядя, опустился на пол в углу.

Варез посмотрел на него.

– Он слишком долго находился под Его влиянием, – тихо проговорил психолог. – Это пройдет. Я… кажется, понимаю, что он чувствует.

Мне казалось, что я тоже понимаю. Та вспышка изумления и восторга, вызванная «игрушкой» Вареза, та горькая растерянность и обида в Его последнее мгновение – всё это поразило и мою душу.

Возможно, Зариас был прав. Возможно, мы действительно убили нечто такое, что могло стать величественнее и совершеннее всего человечества. И всё же эта Вселенная – не трансурановая. Чужаком здесь было Оно, а не мы.

И с тех пор я часто думаю: возможно, Оно было лишь предвестником. За пределами привычного набора элементов трансурановые области по-прежнему манят человека – манят творить дальше. И быть может, когда-нибудь подобным образом родится другое Оно – то, которое уже не погибнет, а продолжит жить после того, как эпоха человечества закончится, став его удивительным преемником… и сыном.





