Иван вернулся ранним утром следующего дня и сразу уселся пить чай.
– Оголодал, пока в поезде ехал, – сообщил он прибежавшей Анне и пододвинул к ней кулечек с московскими сладостями.
– Батончики с вафельной крошкой. Знаешь, как теперь кондитерская фабрика называется? «Рот Фронт». Из солидарности с немецкими рабочими.
– Спасибо, Вань. И правда сладенького хочется, – обрадовалась Анна, усаживаясь и наливая себе чаю.
Лазута, как всегда, выглядел щеголем. Анна не сомневалась: в Москве он нашел время для покупок, и теперь, улыбаясь, рассматривала новые галифе и ботинки на шнуровке.
– Ну, прямо денди лондонский, – похвалила она обновки.
Лазута сразу надулся индюком и показал глазами на висевшую на крючке фетровую шляпу.
– За шляпу влетит, – предупредила Анна.
– Зато за кепку – нет.
– Есть еще и кепка?
– Две.
– Ну, ты, Вань, даешь!
– Учись!
– Да где уж мне!
– В Москве все бабы носят юбки годе и платья – «песочные часы». Это когда плечи широкие, а талия узкая.
– За эти самые «песочные часы» меня начальство со свету сживет.
– Не сживет, – авторитетно заявил Лазута, запихивая за щеку батончик. – Ты у нас лучший сыщик.
– Только когда мы вместе работаем, Вань, – вздохнула Анна.
Лазута мигом насторожился.
– Ты про что?
– Про пожар на Коломенском. Примус взорвался. Хозяин сгорел. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Вроде задохнулся просто. Без тебя не разобраться.
– Что-то кажется странным? – взглянув на нее, угадал Лазута.
– Кое-что. Вот смотри, Вань. Труп обнаружен у самой двери. Значит, хотел выйти. Почему не вышел? Дверь открывается наружу и была не заперта. Ключ на полу нашли.
– Не успел. Потерял сознание.
– Возможно, но мужик вроде крепкий. Странно. Теперь банки с керосином.
– От клопов первейшее средство.
– Согласна. Только от клопов их под кроватью ставят. А эта стояла возле ножки шкафа. Зачем?
– Случайно сдвинули.
– Тогда она бы опрокинулась. А эта стоит.
– Версия?
– Пока просто два соображения. Дверь была заперта снаружи, но не на ключ. Например, замотана чем-то вроде шарфа или тряпки. Ключ выпал, вот и использовали подручное средство. А это значит, что, во-первых, в квартире было два человека, а во-вторых…
– Это не несчастный случай…
– А убийство. Черенков с криминалистами ищет доказательства присутствия второго лица накануне пожара.
– Что насчет керосина?
– С этим я пока не разобралась, но уверена, что банка стояла именно там, где должна. В шкафу находится сейф. Из-за керосина пожар вспыхнул мгновенно.
– И выжег у сейфа все нутро.
– То есть то, что находилось в сейфе, должно было сгореть без остатка.
– Вопрос: что там лежало?
– Кое-какие остатки мы обнаружили. Восстановить ничего не удастся, но бумаги там точно были. Пепел характерный. Подробнее про содержимое сейфа может рассказать жена. Она в больнице.
– Возьмешь меня к ней?
– Буду рада. С тобой я как-то лучше соображаю.
– Не переборщи с комплиментами, а то на меня и так все волками смотрят.
– В каком смысле? – наморщила лоб Анна.
– Да в прямом.
– Терпеть не могу, когда ты загадками говоришь!
– Какая ты, Анюта, глупая у меня. Не замечаешь, как мужики по тебе слюни пускают?
– Да что ты врешь! – искренне возмутилась она.
– Давеча начальник интересовался, нет ли у нас с тобой…
– Вот черт!
– Ага! Он самый. Я к чему? Будь осторожнее.
Она подняла на него глаза.
– Ты же знаешь, Вань.
– Знаю.
Что именно он знает, можно было не уточнять.
О том, что в жизни Анны существует странный тип Кама Егер, Лазута узнал в Париже, когда в двадцать шестом они искали удравшего за границу Горовица и украденные бриллианты. Тогда же выяснилось, что именно Егер является отцом Маши. Иван долго не мог переварить этот факт, потому что в его голове не укладывалось, каким образом эти двое вообще умудрились встретиться.
Кама был для него загадкой тогда и оставался ею сейчас. Умница Лазута понимал: Анна не рассказала и сотую часть истории. Но то, что было известно, приводило его в недоумение.
Кто он вообще такой, этот Егер? Чекист? Разведчик? Или перевербованный шпион?
Что он делал в России в двадцать первом году и каким образом через пять лет оказался за границей?
Тогда, в Париже, Кама произвел на неискушенного милиционера впечатление некоего всесильного и таинственного героя «в маске», появляющегося неожиданно и решающего любые проблемы с помощью еще более непонятного субъекта по имени Яков.
На его осторожные вопросы, с чего вдруг Егер ввязался в эту историю, Анна только мотала головой, и сперва Лазута был убежден: она молчит по служебной необходимости. А потом увидел лицо Егера, когда тот смотрел на Машу, и все понял. Этот тип тут не по приказу.
Он здесь для того, чтобы найти их с Анной дочь. На Горовица и треклятые бриллианты ему плевать.
Еще больший шок Лазута испытал год спустя, когда Егер снова появился в России. Теперь его звали Джоном Уэйном и представлялся он бизнесменом из Лондона.
А вот чему Лазута удивлен не был, так это тому, что через неделю новоявленный британский подданный исчез. Так же внезапно, как появился.
Тогда он запретил Анне обращаться в инстанции с запросом о судьбе Егера. Не только потому, что боялся за нее, но и потому, что все и так было ясно.
Кажется, Анна поняла. А может, просто испугалась за Машу. Она никуда не стала писать и ничего не пыталась выяснить, но Лазута знал: она ни на минуту не переставала ждать.
С тех пор прошло пять лет, но ничего не изменилось. Неужели она до сих пор надеялась, что Егер жив? Лазута не сомневался в обратном: его арестовали и расстреляли. Даже не по приговору суда. Таких не судят. Их просто ставят к стенке и пускают пулю в затылок. Мысль, что Егер мог оказаться в лагере и там выжить, казалась невероятной. Сотрудникам уголовного розыска было кое-что известно о существовании СЛОНа. Не все, конечно, но достаточно для того, чтобы понять: даже если Егер сослан, в живых давно не числится. Один из новеньких, вернувшийся в Ленинград и работающий в транспортном отделе милиции, в двадцать седьмом году служил в СЛОНе вольноопределяющимся и, выпив, любил рассказывать истории из лагерной жизни.
Например, всю ночь петь на морозе в минус сорок «Интернационал», переливать воду из одной проруби в другую, считать чаек. И это еще цветочки.
Трудно было представить, что лощеный тип вроде Егера мог продержаться там хотя бы месяц.
Да никто не смог бы.
Всего этого он Анне не говорил, да она и не спрашивала. Она ждала своего мужчину, и других для нее не существовало.
Эх, Анютка ты моя дорогая!
Лазута дожевал батончик, допил чай и, поднявшись, потянулся.
– Заскучал я по работе, прям невмоготу. Ну, держитесь, уголовнички!
И взглянул на Анну.
– Чего сидишь кручинишься? Поехали в больницу!
Войдя в палату, они сперва решили, что женщина на койке у самой двери мертва, настолько безжизненным казалось ее лицо.
Лазута уже хотел выскочить в коридор за врачом, но тут Путятина открыла мутные глаза и посмотрела на вошедших.
– Извините за беспокойство, Мария Григорьевна, – осторожно начала Анна, стараясь, чтобы голос звучал мягко.
Путятина не ответила, но кивнула. Анна поняла, что можно продолжать.
– Мне нужно задать вам несколько вопросов о происшествии…
На бледном лице не дрогнула ни одна мышца, только глаза стали чуть осмысленнее.
– О смерти моего мужа?
– Да. Это важно.
– Говорите, – чуть шевельнув рукой, прошептала Путятина.
Анна начала задавать обычные вопросы. Мария Григорьевна отвечала коротко, но разумно. По всему выходило, что никто не мог желать смерти ее мужу и специально устраивать пожар.
– У нас примус новый, но неудачный. С самого начала приходилось с ним возиться. Надо было выкинуть сразу. Я пожадничала.
– А кто был у вас дома в этот день?
– Никого.
– Вы не ночевали дома, – вступил Лазута. – К родителям ездили. Мог ваш муж пригласить кого-то домой?
– У нас это не принято. Да и места мало для гостей. Или вы хотите сказать… – Она сглотнула и продолжила: – Что у нас ночевала женщина?
– Нет, что вы. Мы просто выясняем все обстоятельства.
– Нет. Не думаю. Муж не любил чужих в доме. Даже мои родные ночевать не оставались.
– Понятно. А клопы вас мучили?
– Что?
– Клопов, спрашиваю, чем морили?
– У нас не было клопов. Только тараканы. Я персидский порошок покупала, а потом стала «тараканщиков» вызывать. Они раствором мышьяка щели промазывали.
И вдруг заволновалась.
– А почему вы спрашиваете?
Лазута собирался сказать про банки с керосином, но Анна остановила его взглядом.
– Мария Григорьевна, – сказала она, внимательно глядя на Путятину. – В вашей квартире есть сейф. Что там хранилось?
Лицо женщины не поменяло выражения.
– Не знаю. Это мужа. Он что-то…
– Не может быть, чтобы не знали, – перебил Иван. – В одной квартире жить и ни разу не полюбопытствовать? Не поверю.
– Мне все равно, верите ли вы. Муж не разрешал касаться этой темы.
– Почему? Он хранил что-то запрещенное? Оружие, драгоценности?
– У нас… не осталось… никаких драгоценностей, и оружие я никогда не видела. Я не лезла с расспросами, потому что догадывалась.
– О чем?
– Что он хранит в сейфе бумаги, связанные с работой.
– Какие именно?
– Он работал инженером. Иногда и дома продолжал что-то чертить, придумывать. Разработки могли быть секретными. Вот почему я никогда не спрашивала про сейф. Это его дело. Мне прятать там все равно нечего.
Путятина закрыла глаза. Длинный монолог дался ей с трудом.
В палату вошла медсестра.
– Извините, товарищи, но Путятиной необходимо прокапаться.
Лазута хотел переспросить, что значит «прокапаться», но Анна уже двинулась к выходу.
– Мы уходим, спасибо. Выздоравливайте, Мария Григорьевна.
– Странная история с сейфом, – задумчиво произнес Лазута, когда они вышли из палаты.
– Ты ей не поверил?
– Ни разу.
– Товарищи, подождите минуточку, – услышали они сзади.
Их догнала медсестра, которая собиралась ставить капельницу.
– Вы Путятину допрашивать приходили, так? Так вот послушайте. Когда она к нам поступила, две ночи все бредила. Я слышала, как вы ее про бумаги спрашивали. В бреду она поминала коленкоровую тетрадь.
Анна с Лазутой переглянулись.
– Что конкретно она говорила?
– Да я не поняла. Но эти слова слышала отчетливо. И еще. Она все яйца какие-то жалела.
– Жалела?
– Ну да. Говорила, что, мол, яйца жалко. Что за яйца…
– Больше ничего не слышали?
– Сумбур просто. Как обычно в бреду. Не разобрать. Видно, сильно ее стукнуло тем пожаром. Да и понятно. Муж сгорел, считай, заживо.
– Если еще что вспомните, звоните.
– А как же? Обязательно, – заверила медсестра и с готовностью часто закивала. – Нешто я не понимаю. Дело серьезное.
– Ну, что думаешь, Ань? – поинтересовался Лазута, как только они вышли из больницы.
– Когда вскрыли сейф, нашли пепел от бумажных листов. Я видела фотографии. Они лежали стопкой. Даже от простой бумаги все равно остается след. Если там находился коленкор, криминалисты бы это поняли. Коленкоровый переплет имеет прочный покровный слой с добавлением каучука, он не мог сгореть без следа.
– То есть коленкоровой тетради во время пожара в сейфе не было.
– Возможно, в этот момент она была в другом месте, но в квартире. Надо проверить данные экспертизы.
– Надо съездить в ту квартиру и самим посмотреть.
– Согласна.
Уже на пути на Коломенский остров Лазута спросил, есть ли предположение, о каких яйцах упоминала Путятина.
– Возможно, привиделось в бреду что-то, – ответила Анна, думая о том, что про консервные банки с керосином под шкафом Путятина не знала. Или не сказала нарочно.
– Путятина еще не была на опознании, Ань?
– Ей стало плохо на работе, когда сообщили о пожаре. Утром она от родителей сразу в редакцию поехала. В доме не была и ничего не видела. Так что главный шок ей еще предстоит: опознать тело мужа и увидеть квартиру.
– Хотел бы я в этот момент быть рядом. Сразу пойму, что она на самом деле знает обо всем этом.
– Ну и как ты поймешь?
– Посмотрю, куда она кинется в первую очередь.
– Думаешь, ценности все же были?
– А ты поверила, что нет?
– Вид у нее изможденный, и не из-за случившегося. Недокормленная она.
– Думаешь, давно продала, если бы что-то было? Не уверен. Есть такие ценности, от которых не отказываются даже в случае угрозы голодной смерти.
– Она яйца какие-то жалела. Может, у них Фаберже завалялся случайно? – пошутила Анна, решив, что у Ивана разгулялось воображение.
– Или Курочка Ряба снесла золотое яичко, – поддержал ее игривую интонацию Лазута и вдруг посерьезнел: – Сказка, как известно, ложь, да в ней намек. Раз убийство, значит, интерес был.
В сгоревшей квартире они, замотав лица тряпками и почти не разговаривая, провели два часа и, выбравшись на свежий воздух, решили выпить чаю, чтобы смыть жирную копоть, осевшую в горле.
В попавшейся по пути столовой на них сразу начали коситься. Одеты вроде прилично, а лица чумазые, и дух такой, что проходившим мимо приходилось зажимать носы.
Сделав несколько глотков горячего чая, Анна посмотрела на задумчивого Лазуту и нетерпеливо спросила:
– Что-то надумал?
– Не было в квартире никакой тетради, и их там было двое. Черенкову скажи, чтобы не маялся. И так ясно, что Путятин не своей волей окочурился.
– Думаешь, за коленкоровой тетрадью приходили?
– Никто не заметил возле дома посторонних, значит, кто-то свой.
– В четыре утра в этом доме спят. Управдом сказал, что жильцы почти все из бывших.
– То есть по гудку не встают. А хозяин?
– Он инженером работал. Вставал не раньше семи.
– Все равно тот, что приходил, свой был. Знал, что никого не встретит.
– Выходит, хозяин его сам впустил.
– Впустил не потому, что соседи, а потому, что…
– Работают вместе, – закончила Анна.
Они посмотрели друг на друга.
– Давай заканчивай, и поехали на Путиловский, – скомандовал Лазута.
Анна с готовностью кивнула.