© Шарапов В., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Варя ежилась, прижимая к себе Машеньку, кутала ее в вязаную кофточку. Никитин тащил два чемодана – один свой, потертый служебный, второй Варин, набитый детскими вещами до такой степени, что замок трещал. Пот градом катился по его щекам.
– Аркадий, ты взял мою синюю косынку? – спросила Варя, когда они протискивались сквозь толпу на перроне. – Я же просила положить ее в боковой карман!
– Какую косынку? – Никитин остановился, чемоданы больно резанули пальцы. – Варь, ты сама все укладывала.
– Я укладывала, а ты должен был проверить! – Варя нахмурилась, но в голосе ее звучала не злость, а усталая досада. – Значит, забыли. Прекрасно. Теперь мне нечего будет надеть на пляж.
– Купим в Симферополе, – примирительно сказал Никитин. – Варь, ну давай уже сядем в вагон, а то Машка совсем замерзла.
Вагон номер семь оказался в середине состава. Мягкий, с роскошными четырехместными купе – роскошь для старого солдата, привыкшего к фронтовым теплушкам. Никитин втащил чемоданы в узкий проход, с любопытством и даже со страхом рассматривая двери купе и шторки на окнах. Варя прошла следом, Машенька сонно свесила голову ей на плечо. Сгорбленный старичок в широкополой шляпе, из-под которой торчали во все стороны седые космы, в темных очках, в потрепанном пиджаке, на котором не хватало одной пуговицы, извинился и вежливо попросил Никитина посторониться. После чего пассажир, шаркая ногами, прошел вперед, волоча следом за собой огромный чемодан, перевязанный веревками, и со вздохом облегчения зашел в купе номер шесть.
Никитин как-то нерешительно, словно с опаской, подошел к купе номер пять. Дверь была приоткрыта. Никитин толкнул ее плечом, затащил чемоданы внутрь.
У окна сидел мужчина. Лет сорока, невысокий, узкоплечий, какой-то весь зажатый и напряженный. Одет просто: темная рубаха навыпуск, черные брюки, ботинки на толстой подошве. Руки – белые, безволосые – лежали на коленях. На правой руке, между большим и указательным пальцами, Никитин заметил старый шрам – тонкий, белесый, явно от бытовой травмы.
Мужчина посмотрел на своих попутчиков и отвел взгляд к окну. Не кивнул, не поздоровался. Никитину показалось, что глаза у него опухшие, влажные.
– Добрый вечер, – сказал Никитин дружелюбно.
– Вечер, – коротко бросил мужчина, не глядя.
Варя протиснулась в купе, села на противоположную полку, пристроила Машеньку рядом. Машенька зевнула, потерла кулачками глаза.
– Мама, – капризно протянула она.
– Сейчас, солнышко, сейчас, – Варя полезла в сумку за бутылкой с водой.
Никитин сел напротив соседа, попытался поймать его взгляд. Тот старательно смотрел в окно, хотя за ним еще ничего не было видно – только тусклые огни перрона и снующие пассажиры.
– Тоже в Крым? – спросил Никитин.
– В Крым, – ответил мужчина. И снова замолчал.
Неразговорчивый. Никитин пожал плечами, начал устраивать вещи. Варя хлопотала около Машеньки, доставала кружку, наливала воду. Сосед даже не повернул головы.
Что-то в нем было… напряженное, агрессивное, глубоко спрятанное в душе, и в то же время страдальческое, униженное. Никитин это чувствовал интуицией, выработанной годами работы следователем. И еще настороженность. Как у человека, которого обвели вокруг пальца, подставили, и теперь он невольно готовится к повторению этого позора, озирается и не верит никому.
Никитин незаметно скользнул взглядом по его рукам. Татуировка – едва заметная, на тыльной стороне ладони, у основания большого пальца. Выцветшая синяя буква «К». Могла быть просто отголоском юношеской глупости. В то же время в воровском мире такие метки порой значат больше, чем документы.
Еще одна деталь: на шее мужчины, у самого ворота рубахи, виднелся краешек шрама – тонкий, но глубокий. Никитин видел такие шрамы раньше. От удавки или проволоки. А может быть, и от петли… Кто он? Потрепанный жизнью и лишениями сиделец? Или истеричный тип со слабыми нервами, вполне способный на самоубийство?
– Аркадий, ты опять ничего не ешь, – Варя протянула ему бутерброд с колбасой. – Вот, держи, хоть что-нибудь в рот положи.
– Я не голодный, – Никитин взял бутерброд машинально, положил на столик.
– Ты не голодный две недели подряд, – сказала Варя с легким упреком. – Посмотри на себя – одни кости. А ты еще удивляешься, что я тебя в санаторий тащу.
– Не тащишь, а везешь, – улыбнулся Никитин. – С комфортом, в мягком вагоне.
– А мог бы и в плацкартном ехать, если бы не путевка от прокуратуры, – Варя фыркнула. – И сидел бы теперь на жесткой лавке, и не жаловался.
Никитин засмеялся тихо. Сосед дернул плечом – едва заметно, но Никитин поймал это движение. Раздражение. Или напряжение.
В коридоре появилась проводница – полная женщина лет пятидесяти с усталым лицом и выбившимися из-под платка седыми прядями.
– Билеты, – сказала она монотонно, заглядывая в купе.
Никитин достал билеты из внутреннего кармана пиджака, протянул. Проводница сверилась со списком, кивнула. Сосед молча передал свой билет – скомканный, будто долго лежал в кармане брюк.
– Постельное белье? – спросила проводница.
– Да, пожалуйста, – сказала Варя. – Три комплекта.
Проводница ушла. Вернулась через несколько минут с охапкой белья – простыни, наволочки, маленькие вафельные полотенца. Никитин помог ей разложить все по полкам. Сосед взял свое белье молча, без благодарности.
Поезд дернулся. За окном поплыли огни перрона, потом – темнота пригородов, редкие желтые квадраты окон в избах, потом – ничего, только черные поля и леса, иногда – мелькание фонаря на переезде.
Никитин прислушался к стуку колес. Ритмичный, убаюкивающий. Впервые за два месяца он почувствовал, как напряжение отпускает. Лето выдалось безумным – два сложных дела подряд, почти без выходных. Варя молчала, но он видел, как она устала от его отсутствия, оттого, что Машенька засыпала без отца, оттого, что приходилось все тащить одной.
– Прости, – сказал он тихо, глядя на нее.
– За что? – Варя подняла глаза от Машеньки, которую укладывала на полку.
– За то, что все лето меня не было видно.
– Дурачок, – Варя улыбнулась. – Я же знала, на что иду, когда выходила за тебя замуж. За следователя, а не за бухгалтера с девяти до шести.
Никитин потянулся к ней через столик, сжал ее руку. Она ответила легким пожатием.
Сосед резко поднялся, вышел в коридор. Дверь заскользила в сторону. Никитин проводил его взглядом.
– Странный какой-то, – заметила Варя вполголоса.
– Угрюмый, – согласился Никитин. – Может, просто устал. Или неразговорчивый по характеру.
Варя укрыла Машеньку одеялом, поцеловала в лоб.
– Спи, моя хорошая, – прошептала она.
Никитин достал из чемодана бутылку коньяка – «Арарат», три звездочки, подарок от коллеги. Разлил по двум граненым стаканам.
– За отпуск, – сказал он, поднимая стакан.
– За отпуск, – Варя чокнулась с ним. – И за то, чтобы ты хоть неделю не вспоминал про работу.
Они выпили. Коньяк обжег горло, разлился приятным теплом в груди. Никитин почувствовал, как веки наливаются свинцом. Двое суток без сна. Последние два дня перед отпуском он закрывал дело, дописывал обвинительное заключение, передавал материалы прокурору. Не спал, только пил черный чай и курил.
– Аркадий, ты сейчас упадешь, – сказала Варя, глядя на него. – Давай, полезай наверх.
– Сейчас, – пробормотал он. – Только допью…
Но глаза закрывались сами. Он положил голову на руки, сложенные на столике. Всего на минуту…
Варя тихо засмеялась, встала, осторожно сняла с него пиджак, стащила ботинки. Никитин едва чувствовал ее прикосновения – словно сквозь шинель. Она уложила его рядом с Машенькой, укрыла одеялом, поправила подушку под головой.
– Спи, – прошептала она, целуя его в висок.
Никитин, ткнувшись носом в лобик дочери, провалился в сон мгновенно, как в колодец.
В коридоре хлопали двери. Пассажиры сновали туда-сюда – кто в туалет, кто за кипятком к проводнице. Кто-то громко смеялся в соседнем купе. Пахло вареными яйцами, свежими огурцами, дешевой колбасой. Кто-то прошел мимо, попыхивая папиросой. В тамбуре столпилось несколько мужчин с полотенцами на шеях – выстроилась очередь к туалету.
Варя застелила верхнюю полку. Еще раз проверила дочь. Машенька сопела тихо, раскинув ручки. Варя погладила ее по голове, укрыла сползшее одеяло. Потом забралась наверх, легла, закрыла глаза.
Поезд мчался сквозь ночь. За окном мелькали огни редких станций, потом снова темнота. Стук колес, мерный и усыпляющий.
Сосед вернулся через полчаса. Никитин не слышал – спал мертвым сном. Мужчина бесшумно прошел к своей полке, сел, снова уставился в окно. Просидел так минут двадцать. Потом снова поднялся, вышел.
Так он вставал и уходил еще два раза за ночь. Беспокойный какой-то. Варя слышала сквозь дрему, как он откатывает в сторону дверь, как в купе врывается лязг буферов и перестуки колес.
Часа в два ночи все стихло. Поезд летел сквозь тьму. Варя забылась неглубоким сном.
И вдруг – крик.
Истошный, женский, раздирающий ночь.
Варя вздрогнула, села на полке, свесив ноги, тотчас посмотрела вниз. Сердце колотилось. Никитин рывком поднялся, еще не понимая, где он, что происходит. Машенька спала. Попутчик тоже спал, накрывшись простыней с головой.
Крик шел из соседнего купе.