По живописным йоркширским деревушкам плавно ехал длинный черный лимузин. Местные с любопытством оглядывались, пытаясь рассмотреть за тонированными стеклами неясную фигуру.
Бретт Купер с несчастным видом глядел на них в ответ, корча нелепые рожи, которые, как он знал, никто не увидит. Небо вдруг затянуло тучами, и пошел дождь. Вересковая пустошь вокруг него казалась всеми покинутой, как и он сам.
Бретт подался вперед и достал из мини-бара банку кока-колы. Внутри машина напомнила ему роскошный склеп с богатой кожаной обивкой стен и жалюзи, чтобы отец мог отгородиться от мира.
Бретт нажал кнопку.
– Далеко еще, Билл?
– Всего полчаса, сэр, – ответил металлический голос.
Бретт отпустил кнопку, вытянул длинные ноги в джинсах и отхлебнул кока-колы.
Отец обещал забрать его из школы, поехать с ним в Йоркшир и лично представить тете, но когда парень охотно забрался в машину, там было пусто. Билл, шофер отца, сообщил, что мистер Купер просит прощения, в Америку пришлось вылететь раньше, чем предполагалось.
Все пять часов езды из Виндзора Бретт сердился на отца за то, что вновь ощутил детский страх. Ему было страшно встретиться с незнакомой тетей. А еще его мучила непреодолимая тоска по матери, которой не было рядом, чтобы разуверить в том, что отцу на него наплевать.
Бретт вспомнил это же время в прошлом году, и его глаза наполнились слезами. Он прилетел в аэропорт Ниццы, где его ждала мать. Они приехали на виллу на мысе Ферра и чудесно отдохнули вместе, только вдвоем. Отец посетил их пару раз, но проводил время в офисе или на яхте, развлекая важных деловых партнеров, гостивших у него.
А три месяца спустя мамы не стало. Он вспомнил, как его привели в кабинет директора школы, чтобы сообщить эту новость.
Бретт ушел в пустую спальню, сел на край кровати и уставился в пол. Ни деньги, ни богатство мать не спасли. Он ненавидел ее за то, что она не сказала ему о болезни. Неужели она не понимала, как он будет страдать, что не был с ней рядом до самого конца? И отца он ненавидел тоже – тот знал обо всем, но ничего не сказал.
Бретт догадывался, что отец осознанно принял решение уйти с головой в работу. Казалось, что в мире его волновала только она. Бретт даже удивлялся, зачем отец женился. И все же мать была ему очень предана. Она никогда не жаловалась, что редко видит мужа или что они с сыном у него не на первом месте в списке приоритетов. Бретт только раз слышал, как они спорили, ему тогда было четыре года.
– Ради бога, Вивьен, подумай хорошенько. Нью-Йорк – прекрасный город. Когда Бретт пойдет в подготовительную школу, он сможет прилетать на каникулы. Квартира чудесная. Хотя бы посмотри.
Его мать тихо и спокойно ответила:
– Нет, Дэвид, прости, но я хочу остаться в Англии, чтобы оказаться рядом, если вдруг понадоблюсь Бретту.
Когда Бретт вырос, он начал понимать, что мать в тот день сделала выбор. Поставила его на первое место. Отец после того разговора появлялся дома все реже и реже, обосновавшись в Нью-Йорке, и на приезде жены почти не настаивал.
Когда Бретт поступил в Итон, мальчишки спрашивали, каков его знаменитый отец. Он отвечал «замечательный» или «отличный малый», но по правде сказать, отца совсем не знал.
Когда Бретту исполнилось тринадцать, Дэвид стал звать его в кабинет и показывать планы строительства нового многоэтажного дома. Бретт притворялся, что рассказы ему интересны.
– Вот окончишь Кембридж, войдешь в дело и узнаешь, как управлять компанией. Однажды все это станет твоим, Бретт.
Бретт обычно кивал и улыбался, но в душе морщился. У него не было ни малейшего желания разбираться в отцовской империи.
Он путался в мире цифр, а статистика ему казалась вообще недоступной. В Итон он прошел лишь благодаря высоким оценкам на экзамене по английскому. За последние два года, когда перед ним забрезжила будущая карьера, которую готовил ему отец, Бретт часто просыпался в холодном поту. В прошлом году на мысе Ферра он признался в своих опасениях матери. И показал ей свои картины. Она откровенно удивилась.
– Боже правый, милый! Я и не подозревала, что ты так рисуешь. Они само совершенство. У тебя настоящий талант. Я покажу их твоему отцу.
Дэвид кинул на картины беглый взгляд и пожал плечами.
– Неплохо. Бизнесмену нужно иметь хобби, чтобы расслабиться.
Бретт спрятал акварели и мольберт. Мать успокаивала его, поощряла продолжать зарисовки прекрасных пейзажей, открывавшихся с их виллы.
– Бесполезно, мама. Он никогда не позволит мне пойти в художественную школу, никогда. У него уже все распланировано. Он так уверен, что я буду учиться в Кембридже, что у него не возникает даже мысли, что можно провалиться на экзаменах.
Вивьен вздохнула. Оба знали, что, если случится худшее, место можно легко получить, предложив щедрое пожертвование нужному колледжу.
– Послушай, Бретт, я с ним поговорю, обещаю. Тебе только пятнадцать. Мы заставим его понять, когда придет время. А ты продолжай рисовать, милый. Ты подаешь большие надежды!
Бретт тогда только покачал головой. Через месяц он вернулся в школу и нарисовал мать сидящей в саду на качелях в Глостере. Он скопировал портрет с любимой фотографии, где мамина изящная красота проявилась во всем блеске. Бретт задумал подарить картину ей на Рождество. Но мать умерла, а портрет так и лежал в подарочной упаковке. В мастерскую с тех пор он не входил.
Прошло больше полугода, а Бретту казалось, что мама умерла вчера. Она была центром его вселенной, его опорой и надеждой.
Теперь же, без посредника между ним и отцом, Бретт чувствовал себя уязвимым. Он предполагал, что на летние каникулы приедет домой в Глостершир или, может, на острова Антигуа. Но когда он получил письмо, напечатанное Пэт, личной секретаршей Дэвида, в котором сообщалось, что отец отправляет его на лето в Йоркшир к какой-то тете, о которой он никогда не слышал, его с новой силой охватило отчаяние. Бретт тщетно пытался позвонить отцу в Нью-Йорк и возразить, но его звонки перехватывала Пэт.
– Ваш отец непреклонен, Бретт, дорогой. Он очень занят летом, и вам непременно нужно ехать. Все будет хорошо, я уверена. Я отправила вам пятьсот фунтов на карманные расходы. Если потребуется больше, дайте мне знать, договорились?
Бретт понимал, что спорить бесполезно. Чего бы ни пожелал Дэвид Купер, он это получал.
Загудел интерком.
– Подъезжаем через пять минут, сэр. Дом уже виден. Посмотрите налево, вон там, примостился на вершине холма.
Бретт пригляделся и сквозь морось увидел дом. Большое серое каменное здание, одиноко стоящее среди пустошей. Оно казалось заброшенным и ужасно негостеприимным, словно сошло со страниц романа Диккенса.
– «Холодный дом», – прошептал он.
Лимузин вскарабкался на вершину холма, и сердце Бретта забилось чаще. В тысячный раз он пожелал, чтобы мать сидела рядом и говорила, что все в порядке.
Автомобиль мягко затормозил перед домом. Бретт сделал глубокий вдох. Матери рядом нет, так что придется справляться самому.
Роуз услышала, как подъехала машина. Выглянув в окно студии, она увидела огромный лимузин, щеголявший тонированными стеклами.
Из машины вышел шофер и открыл дверцу салона. Роуз затаила дыхание – из автомобиля вылез высокий молодой человек. Шофер захлопнул за ним дверцу, и Роуз поняла, что Бретт приехал один.
– Слава тебе господи, – выдохнула Роуз и со своего выигрышного наблюдательного поста принялась изучать племянника.
Роуз узнала золотисто-каштановые волосы, так похожие на ее собственные. Мальчик обернулся, и она увидела бездонные синие глаза и волевой подбородок Дэвида. Бретт был очень красив. Он нервно крутил что-то в кармане пиджака, пока шофер выгружал из багажника чемоданы и нес их к парадной двери. Что-то в мальчике ее поразило. Несчастный вид.
«Да он, похоже, нервничает больше меня», – подумала она.
Раздался звонок, и Роуз быстро посмотрелась в зеркало. Миссис Томпсон открыла парадную дверь – все как просила Роуз. А Майлза и Миранду она еще раньше отправила покататься на лошадях, чтобы побыть с Бреттом наедине.
Роуз услышала жутко знакомый голос, будто в гостиной с миссис Томпсон шел и разговаривал Дэвид. Она неуверенно открыла дверь и медленно вышла в коридор. Шофер вносил последний чемодан.
– Миссис Купер, я полагаю?
– Нет, моя фамилия Деланси.
– Простите, миссис Деланси. Мистер Купер вам очень признателен. Он попросил меня передать вам это на покрытие расходов.
Шофер вручил Роуз конверт.
– Благодарю вас. Не хотите ли чашку чая и перекусить? Дорога назад длинная.
– Нет, миссис Деланси. Спасибо за предложение, но мне нужно отправляться немедленно. В пять встречаю гостей из Лидса в аэропорту Брэдфорда.
– Видимо, Дэвид не дает вам вздохнуть.
– Без дела не сижу, но мне это нравится. Я работаю с ним почти тринадцать лет, и Бретт вырос у меня на глазах. Он хороший мальчик, с ним у вас проблем не будет. Если покажется немного замкнутым, ну, так он много пережил. Мать он обожал. Ее смерть стала для него трагедией.
– Не беспокойтесь, я о нем позабочусь. Думаю, мы прекрасно поладим. Будьте осторожны в пути.
– Спасибо, постараюсь. – Билл слегка коснулся шляпы. – До свидания, миссис Деланси.
Роуз закрыла парадную дверь и услышала, как лимузин отъезжает.
Она вскрыла конверт и обнаружила фирменную дарственную записку и тысячу фунтов наличными.
– Бог ты мой, – прошептала она, – чтобы потратить такую сумму, придется каждый вечер кормить племянника икрой и шампанским.
Роуз сунула конверт в карман широкой юбки, соображая, как бы скорее договориться с кровельщиком о цене на крышу, и открыла дверь в гостиную.
Женщина, вошедшая в гостиную, не подходила ни под один из ожидаемых им образов незнакомой тетушки.
Мать всегда задавалась вопросом, от кого Бретт унаследовал необычный рыжевато-золотистый цвет волос. Теперь это стало очевидно.
В комнату вошла полноватая дама, одетая в яркую блузку и крестьянскую юбку. Бретт понял, что тетя Роуз когда-то была очень красивой. Наметанным глазом художника он видел прекрасное телосложение и выразительные скулы. У нее были огромные зеленые глаза и чувственные, как и у его отца, губы. Роуз широко улыбнулась, обнажив ровный ряд белых зубов. Ее лицо казалось знакомым, Бретт был уверен, что видел ее раньше, но где – не помнил.
– Здравствуй, Бретт, я Роуз, – сказала она низким бархатным голосом.
Бретт встал.
– Приятно познакомиться, тетя Роуз.
Он протянул было руку, но Роуз сжала его в объятиях.
Бретт уловил крепкий запах духов и чего-то еще… да, он был уверен… отчетливо пахло масляной краской. Роуз его отпустила, села на диван и похлопала по месту рядом с собой. Он сел, и Роуз взяла его за руку.
– Хорошо, что ты приехал, Бретт. Сейчас ты наверняка чувствуешь себя не в своей тарелке – как это, явиться к родственникам, которых никогда не видел. Все образуется, ты привыкнешь. Наверное, проголодался с дороги. Съешь что-нибудь?
– Нет, спасибо. Билл наполнил целую корзину, чтобы я ел по дороге сюда.
– Тогда, может, чашку чая?
– Спасибо, не откажусь.
– Я попрошу Дорин принести.
Пока Роуз ходила на кухню, Бретт осмотрелся.
Гостиная была захламлена старой мебелью и безделушками, но его внимание привлекли картины…
– Сколько же вы добирались сюда?
Роуз опять села рядом.
– Ой, около пяти часов. Но в пробках не стояли.
– Ты, наверное, устал.
– Есть немного.
– Попьем чаю, и я отведу тебя в твою комнату. В доме тихо, потому что дети катаются верхом. Может, приляжешь до ужина?
– Может быть, – согласился Бретт.
Роуз замолчала, не зная, что еще сказать.
– А вот и Дорин с чаем. Ты пьешь с сахаром?
– Нет, спасибо, тетя Роуз.
– Ой, ради бога, не зови меня тетей. – Роуз улыбнулась. – Ты уже довольно взрослый, и я чувствую себя древней старухой. Дети тоже зовут меня Роуз. Я так ненавижу эти «мама», «мамуля».
Увидев тоску на лице Бретта, она прикусила губу.
Роуз ожидала увидеть самоуверенного, высокомерного мальчишку, а приехал застенчивый, зажатый молодой человек, тосковавший по матери.
– За ужином познакомишься с Майлзом и Мирандой. Ей пятнадцать, она всего на несколько месяцев моложе, так что вы составите друг другу компанию.
– А сколько лет вашему сыну?
– Майлзу двадцать, и он только что вернулся на каникулы после второго курса Лидского университета. Он молчун, так что не волнуйся, если потребуется время, чтобы познакомиться с ним получше. Вы легко поладите.
Роуз не верилось, что она ведет этот разговор.
– Что ж, если ты допил чай, я провожу тебя наверх, в комнату.
Бретт прошел за Роуз два пролета скрипучей лестницы и коридор с покрытыми линолеумом половицами.
– Ну вот и пришли. Здесь все очень просто, без изысков, но этот вид из окна – самый лучший в доме. Распаковывай вещи. Я тебя оставлю. Если что понадобится, Дорин обычно в кухне. Увидимся в восемь, за ужином.
Роуз улыбнулась и закрыла дверь.
Бретт оглядел комнату, в которой ему предстояло жить следующие пару месяцев: двуспальная кровать со старым лоскутным одеялом, наброшенным сверху. На полу изношенный линолеум, а на потолке трещины. Бретт выглянул из окна. Изморось сменилась дождем, дальние холмы заволокло серыми тучами. Он содрогнулся. В комнате было холодно и пахло сыростью. Он услышал слабое дребезжание и заметил у двери лужицу. Потолок над ней сильно провисал.
К горлу подкатил комок. Бретт чувствовал себя брошенным, несчастным – один на всем белом свете. Как отцу пришло в голову отправить его сюда, в ужасное захолустье?
Он бросился ничком на кровать и впервые с тех пор, как умерла мать, заплакал.
Слезы лились долго. Продрогнув, Бретт прямо в одежде залез под одеяло и, совершенно измученный, заснул.
Таким и нашла его три часа спустя Роуз. Осторожно попытавшись его разбудить и не добившись ответа, она на цыпочках вышла из комнаты и закрыла дверь.