Глава 5.

По мере того как смех за спиной стихал, а дорога всё глубже уходила в лес, энтузиазм Наташи таял с каждым шагом.

Да и Настя чувствовала нарастающую неуверенность.

«Дело в том, — сказала она себе, — что я абсолютно городской житель. Загородная жизнь привлекает меня из окна: когда светит солнце, сверкает вода в реке, поют птицы. А когда вокруг смыкается лес и близки сумерки, любой почувствует себя неуверенно».

Чем дальше они уходили от благополучных владений Засекиных, тем гуще становилась тень. Впереди твёрдой поступью шагал иеромонах Филарет. За ним — Наташа, нервно кутавшаяся в шаль. Замыкала шествие Настя.

Лес вокруг стоял стеной. Старые ели сплелись ветвями так плотно, что небо превратилось в узкую серую щель — бледный разрез на тёмной плоти леса. Свет угасал быстро, словно кто-то невидимый задувал свечу за свечой по мере их продвижения. Сначала погасли дальние просветы между стволами, потом пропали блики на стволах и остался только густой, почти осязаемый сумрак, который клубился у корней и тянулся к ногам.

И с каждым шагом в душе Насти поднималось древнее, липкое чувство страха. Это был не страх перед преступником или разбойником, или чем-то еще, что можно увидеть, назвать и понять. Это было нечто глубокое, идущее из той части сознания, где ещё не родились слова. Так, наверное, чувствовали себя предки тысячи лет назад, сидя у костра и вслушиваясь в шорохи темноты, зная наверняка: за пределами круга света живут чудовища. Лес дышал. Он скрипел, стонал, вздыхал. Каждая тень за стволом казалась живой, каждая могла в любой момент обрести форму и шагнуть навстречу.

— Не бойтесь, — голос Филарета прозвучал ровно, без единой нотки напряжения, словно они шли не по мрачному тракту, а по аллее монастыря. — В этих местах тихо. И благодать Божия нас не оставит.

Наташа вздрогнула и вцепилась в руку Насти — не взяла под руку, а именно вцепилась, пальцами, до боли.

— Я не была здесь с того дня, как… теперь всё по-другому. Как будто я не узнаю этих мест…

— Другой дороги здесь нет.

— Я не говорю, что мы заблудились. Просто… всё стало другим. Как будто… из этого места ушла жизнь.

Наташа говорила, не умолкая, словно отгоняла страх словами, заливая тишину девичьей болтовнёй, как светом. Но от звука тоненького голоса в вечернем лесу становилось ещё больше не по себе. Слишком хрупким был этот голос для такой темноты. Слишком испуганным.

— Соня любила гулять в сумерках, — продолжала Наташа, и голос её сорвался на шёпот. — Плела венки и бросала в воду. Говорила — подарок русалкам. А теперь люди говорят, что она…

— Люди много чего говорят, — оборвала её Настя, стараясь говорить уверенно, но собственный голос показался ей чужим — тонким и неестественным в этой тяжёлой, сырой тишине.

Её взгляд скользнул по широкой спине иеромонаха. Чёрная ряса развевалась на ходу, превращая Филарета в огромную тёмную птицу.

Настя знала то, что кроме неё здесь знал лишь Гагарин. Под этой одеждой скрывалась сила, способная сокрушить стену. Она слышала, как он однажды остановил рукой бешеную лошадь. Видела, как его взгляд становился холоднее стали. Для неё он был героем, воином в облачении монаха. Это знание грело лучше любой шали. Пока Филарет рядом, никакое чудовище — реальное или выдуманное — не посмеет напасть.

Но девушки такие противоречивые… ей всё равно было страшно. Особенно когда справа, за деревьями, открылось озеро.

Вода не блестела, как в реке у Засекиных. Она была чёрной, неподвижной, затянутой плотным слоем ряски и зелёной тины — будто земля затягивала рану. Веяло затхлостью и холодом. Казалось, что под этой зелёной коркой скрывается бездна, готовая в любой момент разверзнуться и поглотить того, кто ступит слишком близко. Настя невольно замедлила шаг. Ей почудилось, что вода дышит — медленно, тяжело, как огромный лёгкий зверь перед прыжком.

— Вот и усадьба, — сказал Филарет, останавливаясь.

Дом Мелецких возник перед ними как декорация к дурному сну — такая же зыбкая, такая же неправильная. За два года усадьба словно постарела на десятилетия. Каменные колонны, обрамляющие въезд, облупились, обнажая грязный кирпич. Кованая решётка, когда-то бывшая предметом гордости хозяев, покрылась рыжими потеками ржавчины и местами погнулась, словно от чьего-то мощного удара изнутри — или от отчаянной попытки выбраться.

Жизнь ушла отсюда вместе с гибелью дочери. Окна главного дома зияли тёмными провалами, стёкла либо были выбиты сильными ветрами, либо настолько заросли грязью, что не пропускали свет. Насте показалось, что оттуда на них смотрят. Не лица — безмолвные обвинители. Или жертвы, застывшие в ожидании.

В сумерках дом казался иллюстрацией к страшной немецкой сказке, которую Настя нашла в шкафу и потом несколько ночей подряд не могла заснуть. Мать, помнится, спрятала книгу подальше от любопытной девочки. Но картинка въелась в память навсегда: замок, в котором живут не люди, а тени.

Трава во дворе была скошена, но выглядела скорее как луг, чем как газон — неухоженная, с проплешинами и жёсткими кочками. Два маленьких окна, спрятанных под самой крышей, следили за непрошеными гостями, словно два злобных, немигающих глаза.

Наташа вспомнила, что в детстве это вызывало у неё мурашки по коже. Во взрослом возрасте трудно было избавиться от ощущения, что за ними наблюдают. Наблюдают и ждут.

Солнце окончательно спряталось за лесом. Наступили сумерки — вязкие, сырые, липкие. Воздух стал тяжёлым, потянуло прелой листвой и болотной водой — сладковатым запахом разложения. От озера поднялся туман. Он казался живым существом: полз по земле, обвивал корни деревьев, подбирался к воротам усадьбы, затекал под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками.

В сумерках всё казалось ненастоящим, зыбким, сотканным из полутонов и ошибок зрения. Словно граница между миром живых и миром ушедших истончилась до предела — до нити, которая вот-вот лопнет.

— Там кто-нибудь живёт? — спросила Настя тихо, почти шёпотом. Ей показалось, что говорить громко опасно — можно привлечь чьё-то внимание. Того, кто наблюдает из этих тёмных окон.

— Отец Сони. Мелецкий. Сказали, что его хватил удар, — ответила Наташа, тоже шёпотом. — А Сонина мать уехала в Петербург почти сразу. Не вынесла тишины и одиночества. Так матушка говорила, я слышала.

Настя перевела взгляд на озеро. Туман сгустился над водой, и ей на мгновение почудилось движение в белой пелене. Будто кто-то высокий и бледный вышел на берег. Беззвучно. Бесшумно. Встал у самой кромки воды и смотрит. Настя моргнула — видение исчезло. Но ощущение взгляда осталось.

— Пойдёмте отсюда, — сказала Наташа хриплым, сорванным голосом. — Мне тут не нравится. Тут всё… другое. Незнакомое. Страшное.

— Но раз мы пришли… — Настя снова взяла кузину за руку. Пальцы Наташи были ледяными. — Мы справимся.

Они шагнули под арку. Скрипнуло кованое украшение над колоннами, а потом что-то ухнуло в глубине дома, будто эхом отозвалось. За спиной плеснула вода — отчётливо, громко, словно что-то тяжёлое вошло в озеро. Или вышло из него.

Даже сейчас было видно, как хорош когда-то был дом. Построенный из красного кирпича, окружённый розарием, но розы одичали, превратились в колючие, непролазные заросли. Белые и розовые лепестки валялись на земле, бурели, гнили. Все вокруг пропитано увяданием.

Девушки обошли дом справа. Наташа шёпотом рассказала, как увидела Соню в ту ночь из своего окна. Окно Сониной комнаты выходило на другую сторону.

— Вон там, — Наташа подняла руку и взвизгнула.

На широкой каменной террасе с балюстрадой в кресле сидела тёмная фигура.

Девушки замерли. Потом Наташа пропищала едва слышно:

— Аркадий Владимирович…

Мужчина по-прежнему молча смотрел прямо сквозь них, будто они были прозрачными — или их не существовало вовсе.

Прошло два года с момента гибели Сони, но казалось, что минуло двадцать — так сильно постарел некогда импозантный помещик. Густые тёмные волосы поседели за одну ночь, на бледной коже виднелись глубокие морщины, не возрастные, а прорытые горем, как трещины на высохшей земле. На лбу обнажился шрам — изогнутая серебристая линия на виске.

Бежать было неудобно и глупо. И страшно — потому что если бежать, то этот дом и этот человек останутся за спиной, а оборачиваться нельзя. Девушки осторожно поднялись по мраморным ступеням. Камень был холодным, скользким от влаги.

— Аркадий Владимирович, здравствуйте. Это я, Наталья Засекина.

Мужчина по-прежнему смотрел невидящим взглядом.

Потом вдруг спросил — тихим, безжизненным голосом, от которого кровь стыла в жилах:

— Вы сейчас уйдёте?

Это была не грусть. Это была надежда. Надежда на то, что они немедленно уйдут и оставят его одного — навсегда.

— Нет, господин Мелецкий. Мы не уйдём. — По ступеням поднялся иеромонах Филарет. Голос его звучал спокойно, но в нём появилась новая нота — стальная. — Мы пришли вас навестить. Справиться о вашем здоровье. Разве это не приятно?

Мелецкий молчал.

— Вы же не один здесь живёте? С вами кто-то есть?

Тишина. Тяжёлая, давящая. Казалось, сам воздух вокруг сгустился и ждёт ответа.

Филарет легонько подтолкнул девушек к ступеням:

— Давайте узнаем, есть ли в доме кто-то ещё.

Настя повернулась — и тут ледяная рука схватила её за запястье.

Хватка была на удивление сильной — нечеловечески сильной для больного, разбитого человека. Девушка вскрикнула, увидев искажённое лицо Мелецкого. В глазах его больше не было пустоты.

Филарет навис над ними чёрной птицей. Полы рясы взметнулись на ветру, и Насте на миг показалось, что за спиной иеромонаха выросли крылья.

— Отпустите её, Мелецкий.

Настя схватила длинные ледяные пальцы и начала отрывать их от своего запястья — один за другим. Но он сжимал снова. А потом притянул её ближе, пока их лица не оказались в нескольких дюймах друг от друга.

Глаза их встретились — и Настя увидела в них не безумие. Она увидела ум. Острый, ясный, живой ум в мёртвом теле. Бледно-серые глаза смотрели на неё с пугающей осознанностью.

— Я знаю, что они сделали, — тихо сказал Мелецкий. Голос его больше не дрожал. Он был твёрдым. — Они не могут притворяться невинными передо мной.

Филарет схватил Настю за плечи и с силой оторвал от помещика.

В ту же секунду распахнулись двери, и на пороге появился лакей — бледный, растерянный, заспанный.

— Он причинил вам боль, барышня? Всё в порядке?

Настя кивнула, едва в силах говорить. В ушах всё ещё звучали слова Мелецкого: «Я знаю, что они сделали».

— Наталья Константиновна, простите, — кланялся лакей. — Мы не ждали гостей. Если бы вы предупредили, прислали посыльного… к нам никто давно не заходит. А барин… немного не в себе. Обычно он такой тихий. Вы просто его испугали.

Мелецкий откинулся в кресло, снова уставившись в пустоту невидящим взглядом, словно ничего не произошло. Словно рука, сжимавшая запястье Насти минуту назад, принадлежала не ему.

— Всё в порядке? — чуть громче спросил лакей, видимо решив, что барышни в шоке.

Честно говоря, так и было.

— Всё в порядке, — сказала Настя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это было неожиданно… вот и всё.

— Я не думаю, что он хотел вам навредить, барышня. — Лакей почти до земли поклонился Филарету. — Батюшка, простите… что же не предупредили…

— Давно ваш барин был на исповеди? — спросил Филарет, не сводя глаз с Мелецкого.

— Да какая тут исповедь… — Лакей виновато развёл руками. — Первое время приезжал батюшка из деревни, да какой смысл… он и перестал ездить. К нам вообще никто не заходит уже, почитай, год. Вы первые.

— Аркадий Владимирович, — Филарет шагнул ближе к креслу. — Если вы хотите исповедоваться, я к вашим услугам. Или мы можем просто поговорить.

Но Мелецкий по-прежнему смотрел в пустоту. Только веки дрогнули — один раз, коротко, будто он услышал что-то, что не предназначалось для чужих ушей.

Филарет кивнул лакею, и они спустились с террасы. Лакей всё ещё кланялся и извинялся, когда они обходили дом. Остановились на подъездной дорожке перед тёмными окнами. Вдруг Наташа вскрикнула и вцепилась в Настю — так сильно, что ногти впились в кожу.

— Что случилось?

— Там… — Девушка клацнула зубами, кивнув на окно. — Там моё отражение. В окне.

— Чего ж ты испугалась?

— Мне на миг почудилось… — Наташа всхлипнула. — Что это Соня.

За воротами простиралась лужайка и несколько больших деревьев, отбрасывающих длинные тени — чёрные, неестественно вытянутые, словно пальцы, тянущиеся к ним. Вдали мерцал лунный свет на воде. Или это разыгралось воображение? Летом темнеет поздно… но здесь тьма наступила раньше, чем должна была. Или она просто не отпускала этот дом никогда?

После двух лет запустения пруды, несомненно, нужно осушить и очистить, прежде чем снова наполнить водой. Но до чего же очаровательным местом должна была быть усадьба в пору своего расцвета! Настя почти могла представить: цветущие розы, смех, свет в окнах, девушку с венком на голове у воды.

Они молча шли по лесной дороге. Настя думала о том, что она ожидала увидеть. Девушку, плывущую в воде с рыбьим хвостом? Призрака? Или правду? Был ли смысл в их прогулке в эту отчаявшуюся усадьбу? Кажется, вопросов стало только больше.

— А Мелецкого навещают, — негромко сказал Филарет.

— Кто? — удивлённо вскинулись девушки.

Филарет пожал плечами:

— Свежие следы экипажа возле усадьбы. Глубокие — значит, простоял он долго. И дальше земля взрыхлена. Лошадь, когда стоит долго, перебирает копытами — от скуки или отгоняя мух. Если бы экипаж стоял минут десять, земля осталась бы относительно ровной. А там грунт взбит. Экипаж стоял не меньше часа. А может, и больше.

Они обошли поместье Засекиных слева, чтобы появиться как раз перед ужином возле беседки, ведя душеспасительную беседу на религиозные темы. На это и списали чуть побледневшие лица девушек. Да и что, собственно, разглядишь в сгустившихся сумерках?

Мистический флёр старой усадьбы остался позади. Ему на смену пришло другое чувство — тяжёлое, вязкое беспокойство. У усадьбы были совсем не мистические, а вполне реальные секреты. И кто-то очень хотел, чтобы они остались погребёнными вместе с мёртвой девушкой в неосвящённой земле.