Глава 12

АФШАН

Афшану был ненавистен этот город и здешний дворец. Даже запахи местной еды и благовоний из раза в раз возвращали его во времена, когда он был беспомощной марионеткой. Заложником в дорогих покоях.

«Жертвенным ягнёнком».

Ему было нечего возразить на слова Малека, ведь он сказал чистую правду. И всё же по пути сюда Афшан полагал, что произошедшее позади, а падение семьи Азура на его глазах поставит финальную точку, успокоит, уничтожит даже тень старых страхов. Но нет.

Чем дольше Афшан находился в стенах дворца Хетры, тем отчётливее ощущал яд, который вновь струился по его венам. Он думал, что отрава давно покинула тело, но Афшан испытывал жалость и слишком много угрызений совести. Хетрейцы точно не заслужили этих чувств от мареша, а значит, они не могут принадлежать ему. Это всё тлетворное влияние Ируги и его треклятых жриц.

Прошли дни. Последствия захвата почти стёрли: кровь отмыли, мертвецов сожгли. Их армия подошла к стенам Хетры, и навстречу назначенным генералам выехал Сарвад в сопровождении Керуша. Афшана брат оставил проследить за порядком во дворце, но он был уверен, что Сарвад не упустит возможности пошутить над старыми вояками и тем, что они пропустили всё веселье.

Армия Малека нехотя, но присягнула Сарваду. Обещание не жечь сам город, где у большинства живут близкие и любимые, многих сделало сговорчивее, а жители медленно возвращались к обычной рутине, пока не замечая изменений в повседневной жизни, если не считать почерневший молчаливый храм, тишину в те часы, когда проходили молитвы, и смену власти.

Сарвад строил из себя благосклонного правителя и обещал, что никого в рабство угонять не станет, если местные будут подчиняться. Данное сареше слово он также держал, её братьев никто не трогал, но всё, что Найре удалось получить для них, – это удобства и еда. В остальном они были всё теми же проигравшими пленниками, просто запертыми не в темнице, а в красивых комнатах. Над сарешей же Сарвад продолжал издеваться, заставляя её подносить ему и его воинам еду и часами разливать вино, стоя подле трона, что ещё неделю назад принадлежал её брату.

Поток колкостей от Найры иссяк, последние дни она и вовсе не разговаривала, предпочитая игнорировать существование фарсидцев и братьев Парси. Афшан внимательно следил за сарешей, если она оказывалась в поле зрения. Они упустили момент, когда могли от неё избавиться. Уже не раз Афшан пожалел, что они не убили хетрейских телохранителей Малека, которые своими глазами видели метку Ируги на руке Найры и то, как она исцелилась после ожогов. Хетрейцы, попав в темницу, разнесли эту весть между пленными, а те передали слугам, и так молва вышла за пределы дворца.

Теперь люди болтали о сареше как о последней выжившей жрице, к которой благосклонен сам Ируга. Афшан с недовольством осознал, что люди боготворят Найру, а её мученическая смерть от рук Парси вполне способна привести к восстанию.

Пока Сарвад с Керушем продолжали разбираться с местными советниками и знатью, подкупами и угрозами заручаясь их поддержкой, Афшан выехал в город, чтобы осмотреть храм. Поднявшись по длинной, местами разрушенной взрывами лестнице, он так и не смог заставить себя зайти внутрь. Он бы не назвал себя ярым верующим, но сожжённый священный сад даже издалека вызвал неприятные ощущения в желудке и ком в горле.

После, в сопровождении стражи, Афшан ездил по улицам, пытаясь разузнать: как сильно пострадала торговля и ремесло, нет ли вспышек болезней, как много хетрейцев умерло при сражениях на улицах. Потери фарсидцев были минимальны благодаря тому, что они застали врагов врасплох, напав в разгар праздника.

Замечая Афшана со стражей, местные начинали глядеть настороженно, с опаской, будто ждали кровавых расправ и побоев. Мареш намеренно сделал внушительные покупки у некоторых торговцев, демонстрируя, что он не собирается никого лишать заработка. За товар платил как должно. Афшан не пытался сбить цену, которую у него просили, а при виде монет лица хетрейцев и вовсе светлели. Они благодарно кланялись, забывая, что мгновения назад впивались в мареша волчьими взглядами.

Афшан уповал на то, что фарсидцам удастся задобрить и склонить местных на свою сторону при помощи денег. Тех самых, из казны их же царя, которую они присвоили себе. Благо обычные хетрейцы об этом не задумывались.

И всё же, что бы Афшан ни делал, неприятное ощущение преследовало. Он старался не смотреть на храм, но высокий зиккурат был заметен издалека, куда бы он ни пошёл. Стоило только обернуться, и мареш моментально натыкался взглядом на почерневшие от копоти стены. А в полдень, когда должны были зазвенеть колокола, призывая на молитву Ируге, все жители, казалось, наоборот, замолчали. Тишина накрыла город, становясь тяжёлой, тягучей и звенящей, точно перед бурей.

Афшан поспешил вернуться во дворец, чтобы избавиться от дурного предчувствия. Вера в культуре хетрейцев занимает такое же важное место, как и у них. И если сейчас местные просто рады, что остались живы, то совсем скоро вспомнят, что фарсидцы сожгли дом их бога, а с этим отвернули Иругу от Хетры.

Золото в казне Малека рано или поздно закончится.

Будут ли местные и тогда делать вид, что не замечают сгоревший храм?

– Отец хочет, чтобы мы вернулись, – сразу к делу перешёл Сарвад, устроившись на троне Малека. Ему явно нравился этот вычурный громоздкий стул, украшенный медью, золотом и самоцветами.

Братья собрались не в главном тронном зале, а на одной из верхних площадок дворца. Несколько арок открывали путь к террасе, и зелень постепенно проникала даже в помещение – всё пестрело цветами в огромных горшках. Посреди этого странного сада стояли золотой трон, парчовые диваны и низкие бронзовые столы с зеркальными поверхностями.

Помимо Парси, в зале находились только сареша Азура и Керуш в качестве неустанного телохранителя брата. Афшан покосился на Найру, покорно ждущую в двух шагах от трона. Та в очередной раз служила для Сарвада виночерпием, будто служанка стояла с серебряным кувшином, держа его обеими руками. Афшан не знал, сколько она так прождала, но за всё то время, что он здесь, она не шелохнулась. Кувшин большой, а если ещё и полный, то наверняка тяжёлый. Мареш едва не скривился от собственного чувства жалости. Тряхнул головой, отбрасывая глупую мысль.

«Это не более чем яд Ируги. Он не смог убить меня тогда, не сумеет и сейчас».

– Не обращай на неё внимания. Найра уже не сквернословит. Наконец она похожа на сарешу, – насмешливо сказал Сарвад, заметив взгляд младшего брата, и повернулся к девушке, вальяжно протягивая ей свой пустой нефритовый кубок. – Под лапой льва любая мышь рано или поздно перестаёт трепыхаться, верно, ваше высочество?

Последняя фраза предназначалась Найре. Без лишних приказов она наполнила протянутый кубок, но отвечать не стала. Даже глаз выше его руки не подняла. Налив вино, сареша вернулась на прежнее место.

– У хетрейцев всегда страдали методы воспитания, – с деланым смешком ответил Афшан, складывая руки на груди. – Молчание делает её краше. Благо удалось обойтись без отрезания языка, что стало бы упущением для её будущего жениха.

Сарвад расхохотался.

– Гляди, сареша! Говорил тебе, что я вовсе не жесток. – Отсмеявшись, он опустил руки на подлокотники, самодовольно уставившись на Найру. – Многие обманываются очаровательным лицом моего брата, но поистине Афшана можно узнать, только когда он открывает рот. И из нас двоих я в разы добрее.

Афшан усмехнулся, подыгрывая устроенному спектаклю. Найра же едва окинула его взглядом, словно лишь сейчас очнулась от своих мыслей. Она никак не отреагировала на издёвку, и Сарвад разочарованно фыркнул.

– Почему отец желает нашего возвращения так скоро? – Афшан вновь вернулся к прежней теме, хотя продолжал следить за Найрой, не понимая, почему Сарвад говорит о таких новостях в её присутствии.

– Не знаю. В письме он был достаточно скуп на объяснения, – отозвался Сарвад, задумчиво покачивая в руке кубок с вином. – Во-первых, он жаждет нашего триумфального возвращения, когда мы протащим одну из статуй Ируги, привязанную к колеснице, по улицам Фарсиды.

Губы Найры искривились, выдав презрение, но девушка довольно быстро взяла себя в руки и вернула лицу равнодушное выражение.

– Пир и сундуки, полные золота семьи Азура, будут усладой для глаз визирей и знати. Это укрепит нашу власть, потому что ни разу ещё Хетра не была взята. – На последних словах брат поднялся на ноги с гордостью, словно полностью осознал свою победу. – Столетиями Хетра цвела нетронутая, хотя во главе неё бог-предатель. Теперь же справедливость восторжествовала, брат! Мы сделали то, что не могли многие поколения наших предков. Мы изменили историю, а наши имена запомнят на века!

Сарвад в несколько шагов оказался рядом с Афшаном, сжал его плечо и восторженно затряс, заставив того смеяться вместе с ним. Брат не заметил в его смехе ничего странного, хотя Афшан и сам не мог понять, искренний тот был или же лживый. Он как раз избегал славы и узнаваемости. В его жизни титул мареша принёс одни неудобства и каждодневную тревогу за свою сохранность. Афшан ждал, когда Сарвад станет истинным царём, чтобы оставить двор, уехать куда-нибудь и наконец набраться смелости быть собой.

И всё же тяжело отрицать странное волнение и трепет в груди от услышанного. Разве не каждый жаждал быть особенным? Сделать что-то, что не под силу другим? От мысли, что они совершили то, что раньше не удавалось никому, сознание наполнилось эйфорией и каким-то абсолютно новым, неизвестным прежде пьянящим восторгом.

– Если мы уедем, то кто останется руководить Хетрой?

Вопрос Керуша вернул Афшана в действительность, а взгляд Найры стал осознанным, цепким. Сареша уставилась на братьев Парси, как голодающий пёс на кусок мяса. Пёс, что уже одичал и следил не ради того, чтобы скулить и просить, а чтобы выбрать удобный момент и вцепиться в пищу зубами. Или в глотку того, кто это мясо держит.

– Я думал над этим, – заверил Сарвад, возвращаясь на трон. – Вначале удостоверимся, все ли здесь понимают, что наш отъезд ничего не меняет. Я уже распорядился вычистить их казну, драгоценности и зерно. Увезём с собой всё, а им будем выдавать нужное, чтобы каждый раз, когда хетрейцам захочется есть, они вспоминали, что их желудки полны, только пока мы позволяем. Также оставим около двух тысяч наших воинов, чтобы они продолжали за всем следить. Именно они станут новой стражей во дворце.

– Кто будет во главе Хетры? – уточнил Афшан, зная, что необходим наместник.

– Я думал выбрать кого-то из местных советников или знати, но первые не особо сговорчивы, а вторые – бестолковые снобы. Оставь власть этим остолопам, и хетрейцы уничтожат сами себя, а терять город я не намерен. Нам выгоднее, чтобы Хетра функционировала. В будущем обложим их налогами.

Найра хоть и неустанно смотрела вперёд, притворяясь, что не замечает присутствующих, но Афшан всё чаще улавливал проскальзывавшие по её лицу эмоции.

– Поэтому сейчас я раздумываю, кто из прибывших с нами генералов способен стать наместником, – закончил мысль Сарвад, но, судя по ворчливому тону, достойных кандидатов пока не нашлось.

– Они все вояки, не политики, – напомнил Афшан. Брат со вздохом кивнул и шумно отхлебнул вина.

Повисла недолгая тишина, которую мареш сам неосознанно и прервал:

– Поставь Малека Азура.

Все взгляды, включая Найры, устремились к нему. Сареша даже торопливо заморгала, будто сомневалась, что не ослышалась.

– В качестве наместника поставь Малека Азура, – повторил Афшан.

Брат нахмурился, открыл рот, чтобы отказать, но внезапно передумал. Молчание неприятно давило, но Сарвад глупцом не был, да и Афшан не стал бы такое предлагать без повода.

– Зачем мне это? – настороженно уточнил Сарвад.

– Ты сам сказал, что нужен кто-то надёжный. Он знает свой город и людей. Малек приложит все усилия, чтобы удержать экономику и торговлю на плаву, а люди будут охотнее ему подчиняться. Он не просто Азура. Он – хетреец, как и все здесь.

– Получив хоть крупицу власти, он попытается отбить город.

– Вряд ли без армии у него это получится. Ты заменишь всю стражу на наших людей и оставишь в городе две тысячи воинов. Малек, возможно, красноречив, но наши люди за ним не пойдут. Он поклоняется Ируге – богу-предателю. Даже если он предпримет попытку подкупить фарсидцев, они слишком верующие, чтобы предать Эшту.

На некоторых фразах брат неуверенно, но кивал. Афшану самому не нравилось возвращать Малека на трон, но такое ограниченное наместничество смягчило бы для людей потерю храма и отсрочило бы накал их недовольства.

– И всё же, стоит нам выйти за порог, как Малек почует свободу и начнёт плести интриги. Я бы так и поступил, – задумчиво пробормотал брат, обводя взглядом комнату. – Только если…

Его внимание остановилось на Найре, и та поджала губы.

– Только если у нас не будет заложника, – растягивая губы в хищной улыбке, закончил Сарвад. – Я помню, как твой братец бросил меч, стоило притащить тебя. Отлично! Мне нравится твоя идея, Афшан. Пусть Малек Азура будет наместником, а сарешу Найру мы заберём с собой в Фарсиду, чтобы её старший брат оставался послушным, если не желает получить в подарок её голову.

Найра шумно засопела, но проглотила угрозу и не раскрыла рта, хотя Афшан догадался, что смирение стоило ей больших усилий.

– Этого недостаточно, – вновь встрял Афшан, заставляя всех обратить внимание на себя. – Малек будет трястись за голову сестры, но характер у неё скверный. Она может попытаться снова себя убить, чтобы лишить нас влияния, но и на неё есть управа. Нужно взять ещё и Саира. Чтобы сохранить жизнь младшему брату, сареша будет как шёлковая.

Сарвад опять расхохотался, а по губам мареша невольно проскользнула вялая улыбка, пока лицо Найры краснело от гнева. Если прежде он думал, что она его ненавидит, то сейчас понял, что ошибался. Настоящую, пылающую ненависть Афшан увидел в её глазах лишь теперь. На её красивом лице медленно появилась гримаса ярости, щёки надулись, будто она всеми силами держала напор внутри, но потом её терпение лопнуло.

– Ах ты подонок! – выплюнула она, и Афшан с удивлением понял, что не слышал её голоса уже много дней. Хоть они и встречались во дворце, но девушка всё время молчала. – Если я когда-либо доберусь до ножа, то зарежу тебя первым! – рявкнула она с таким гневом, что на мгновение повисла тишина.

Керуш даже положил ладонь на эфес меча, словно сареша у них на глазах отрастила когти и готова разорвать Афшана на куски.

– Тогда с этого дня будешь есть руками, сареша, – с гордо поднятой головой усмехнулся мареш, чем вызвал новый приступ смеха у Сарвада, который едва не расплескал вино из кубка – так сильно тряслась его рука.