25 февраля 2000 года
Мои самые ранние воспоминания о детстве начинаются с третьего дня рождения. Может, до тех пор дела в нашей семье шли просто замечательно, но наверняка не скажу, поскольку в памяти отложилось только плохое.
Сейчас, в десять часов вечера пятницы, разняв очередную родительскую драку, я вспоминал лишь всякую хрень.
Пока меня корежило от невыносимой боли (болело даже в тех местах, где, казалось бы, болеть не должно), в голове снова и снова прокручивались самые паршивые воспоминания детства…
– Поплачь, Джоуи. Поплачь, малыш, эмоции – это нормально, – шептала мама, поглаживая мою костлявую ручонку.
От прикосновения теплых, мягких пальцев в животе что-то сжималось.
Как сильно она заблуждалась.
В очередной раз.
Злющий как черт на нее и на весь гребаный мир, я стиснул зубы, задвинул эмоции на задний план и сосредоточился на деле – деле, которым не занимался никто из пацанов в моей школе.
Качая на руках грудного Олли, я кормил его из бутылочки и, наученный мамой, напряженно высматривал первые признаки газов.
Сама она была не в состоянии.
Кто бы сомневался.
Послеродовое кровотечение, мать его!
Точнее, послеродовое избиение.
Вчера отец отлупил ее до полусмерти, потому что малыш никак не хотел успокаиваться.
Честно говоря, я думал, она не оклемается.
Картина прочно засела у меня в голове.
Кровь.
Вопли.
Осознание собственной беспомощности.
– Где подгузники? – спросил я, когда маленький засранец опустошил четыре унции смеси. – Он обделался.
– Давай я переодену. – Кряхтя, мама села в кровати.
– Лежи, – велел я, содрогаясь от мысли о том, что́ выходило из ее утробы буквально пару дней назад. – Сам справлюсь.
Заприметив упаковку с подгузниками, я потянулся за ней, не выпуская из рук младенца.
– Тихо, пухляш, потерпи. – Я опустил извивающегося новорожденного на кровать и аккуратно стянул с него ползунки. – Сейчас мы все исправим.
Он не сводил с меня своих огромных, умильных глазенок, и я досадливо поморщился.
– Не смотри так. – Так, словно я могу тебя защитить. – И не вздумай на меня нассать.
– Ты будешь замечательным отцом, – срывающимся голосом проговорила мама.
– Лучше сразу сдохнуть.
– Джоуи…
Хоть бы она замолчала.
От звуков ее голоса боль возвращалась.
Невыносимая, мучительная боль.
– Джоуи, пожалуйста.
Превозмогая себя, я повернулся к матери. От увиденного сердце ухнуло куда-то вниз и разлетелось на осколки. Выглядела она как живой труп.
В очередной раз.
Обычно ей удавалось скрывать следы побоев, но не сегодня. Отец разукрасил ее на славу: всю кожу покрывали свежие фиолетово-зеленые синяки.
Зрелище было чудовищным даже для меня. И это еще мягко сказано.
Непреодолимое чувство вины накрыло с головой, и мне совершенно искренне захотелось сдохнуть.
Ну и что ей сказать?
Как выразить, что я одновременно сожалею и злюсь?
Хотелось утешить ее и вместе с тем хорошенько встряхнуть.
Пока легкие распирало от невысказанных слов, я полностью отдался разъедающим душу мыслям и чувствам насчет сегодняшнего вечера, надеясь пробудить инстинкт самосохранения.
Надеясь, что сегодняшний вечер станет той самой искрой, которая разожжет во мне ярость, способную вытравить из души сострадание.
Сострадание убивало, еще немного – и я сломаюсь.
– Чего ты хочешь от меня, мама? – прохрипел я; сердце обливалось кровью.
Ее синие глаза расширились.
– В смысле?
– В прямом, – отрезал я, проводя рукой по волосам. – Ты разбудила меня посреди ночи, чтобы я его выгнал. Хорошо, я выгнал. Забаррикадировать дверь? Пожалуйста. Чего еще тебе от меня надо?
– На сей раз все, точка, – прошептала мама. – Он больше не вернется. Обещаю.
– Мы оба знаем, что вернется. – У меня не осталось сил препираться. Весь ресурс ушел на разборки с ублюдком, которого она называла мужем. Внутри все выгорело, даже ненависть. – И выкинет что-нибудь еще хуже.
– Джоуи…
– Когда-нибудь он тебя прикончит. Неужели ты не понимаешь? Когда до тебя наконец дойдет, что ты тупо сдохнешь в этом доме? Сдохнешь, если не избавишься от него. Нутром чую… – Голос сорвался, и я с трудом подавил рвущиеся наружу рыдания. – Почему ты так себя не любишь? Почему не любишь меня?
– Это неправда, – всхлипнула мама и накрыла худенькой ладонью мои сбитые костяшки. – Я очень люблю своих детей.
«Люблю своих детей». Никаких «люблю тебя, Джоуи».
Классика.
Может, она и думала, что любит всех своих детей, но меня она никогда не любила. Или не могла любить.
Даррен – первенец, любимчик. Олли – очаровательный малыш. Тайг – пройдоха и шалун. Шаннон – единственная дочурка.
А я так, паршивая овца.
Ни то ни се.
Сморгнув набежавшие слезы, я поморщился от ее прикосновения. Неужели она искренне надеялась утешить меня такой ерундой?
– Почему?
– Что «почему»?
«Почему ты меня не любишь?» – вертелся на языке невысказанный вопрос.
Не рискнув затронуть наболевшую тему, я кивнул на обручальное кольцо на ее безымянном пальце:
– Почему ты до сих пор носишь эту дрянь?
Мама отдернула руку и, спрятав ее на груди, прошептала:
– Это мой долг.
– А его долг – не избивать тебя до полусмерти! – рявкнул я, не в силах сдерживать закипающий гнев. – Или он забыл поклясться в этом перед алтарем?
– Перестань, Джоуи.
– Что перестать? Говорить тебе правду?
– Я сейчас не в состоянии ругаться.
– А я больше не в состоянии расхлебывать твое дерьмо, – прошипел я. – Из-за тебя мы существуем в бесконечном аду. Это твой выбор, и всякий раз он оказывается в пользу этого животного. Даррен правильно сделал, что свалил.
Отпрянув, как от пощечины, мать медленно встала из-за стола, покачнулась и едва не рухнула на пол.
Я машинально вскочил и бросился к ней.
– Осторожнее, – бормотал я, бережно обнимая ее за талию. – Сейчас провожу тебя наверх.
– Нет! – Она шарахнулась от меня как от прокаженного и прерывисто задышала. – Не прикасайся ко мне.
Я остолбенел и послушно отстранился, гадая, где напортачил.
– Мам, это я, Джоуи, – самым ласковым, на какой только был способен, тоном увещевал я. – Никто тебя не обидит, не бойся.
– Я прекрасно знаю, кто ты, – процедила мама, дрожа.
– В смысле? – Я растерянно провел рукой по волосам, чувствуя, как меня начинает трясти от негодования пополам с отчаянием. – Послушай, я, конечно, не великий дипломат, в отличие от Даррена. Понимаю, он единственный, кому ты изливала душу. Прости, что пришлось вмазать отцу прямо на твоих глазах, просто у меня свои методы…
– Не смей! – перебила мать, обливаясь слезами. – Не смей говорить о Даррене. Ты ему даже в подметки не годишься.
– Потому что не свалил отсюда куда подальше? – прошипел я. Чувство беспомощности притупилось, уступив место негодованию. – Может, ты не в курсе, но твой драгоценный Даррен слинял. Святоша не выдержал и сделал ноги. Кинул нас. Но я еще здесь, черт возьми! Прямо перед тобой.
– Кто бы сомневался! – выкрикнула она. – Только и слышно, как ты орешь, командуешь, наводишь свои порядки. Вылитый… – Мама осеклась и замотала головой. – Проехали.
– Вылитый кто? – напирал я, глядя, как она медленно бредет к двери. – Ну, не томи.
– Не важно.
– Очень даже важно. Давай, мам, если начала, договаривай. Вылитый кто? – Меня всего колотило, слова застревали в горле. – Вылитый он? По-твоему, я весь в него?
Умоляю, скажи «нет».
Умоляю, скажи «нет».
– Да. – Мама болезненно поморщилась. – Ты копия отца. – Она содрогнулась, зажмурилась, по щеке скатилась слеза. – Понимаю, это не твоя вина, но ты вылитый он. И с каждым днем становишься похож на него все больше.
– В каком смысле? – прохрипел я, едва владея собой. – Внешне? Ну извини, внешность не выбирают, но в остальном я ни капли на него не похож.
– Еще как похож. Причем во всем, – отрезала мама, выходя из кухни.
Ее слова били наотмашь, сильнее и беспощаднее кулаков отца.
Его издевательства меркли на фоне вердикта матери.
В тот самый миг я осознал, что лечу в пропасть. Окончательно и бесповоротно.
Та искра, которую я старательно берег последние пару лет, погасла.
В сердце возникла зияющая пустота. Все эмоции выветрились.
Дрожащей рукой я нащупал в кармане спортивных штанов сотовый.
Набрал знакомый номер, который зарекся набирать, нажал кнопку вызова и поднес телефон к уху.
Мне ответили после третьего гудка.
– Надо же, кого я слышу! Привет, мелкий.
– Мелкого в зеркале увидишь, – огрызнулся я, тяжело дыша. – Можешь достать кое-что?
В трубке раздался смешок.
– Не ты ли говорил, что завязал? А, мелкий?
Зажмурившись, я потер ладони и выдохнул:
– Планы изменились.
– Кейсмент-авеню. Встретимся на поляне через полчаса.
От облегчения у меня подкосились ноги.
– Буду.
– И еще, мелкий… – добавил Шейн предостерегающим тоном. – Халява кончилась.