30 ноября 1999 года
Под оглушительный грохот сердца я разглядывал пол в своей спальне и старался сосредоточиться на дыхании, на трещинах в половице, на дырке в носке – словом, на чем угодно, лишь бы не думать об ублюдке, ломившемся в мою комнату.
– Открой дверь, сопляк! Я быстро выбью из тебя дурь! Никчемный мудила! Весь в братца! Ты ведь у нас такой взрослый, да? Мужик! Открывай, говнюк, пока я не снес дверь!
Меня трясло, тело покрывали синяки и ссадины, и, хотя я понимал, что мама там одна, безо всякой защиты, не хватало пороху вмазать тому уроду, которого она называла мужем.
Особенно после того, как он избил меня чуть ли не до полусмерти.
Сглотнув кровь из разбитой губы, я похрустел шеей и мысленно прикинул, что дальше.
Драться до последнего.
Сдохнуть.
Сбежать.
Сдохнуть.
Рассказать.
Спрятаться.
Сдохнуть. Взять и сдохнуть.
Сдохнуть.
Сдохнуть.
Сдохнуть.
Вдоволь помечтав о перерезанных венах, я крепко зажмурился и напряг каждую мышцу – тело завибрировало от напряжения.
Не вздумай, приятель.
Еще не время.
Слишком жирно для этого подонка.
Вспомни про остальных.
В попытке хоть как-то отвлечься от искушения я затаил дыхание и принялся перебирать причины, почему не могу сбежать из дома.
Почему должен остаться.
Шаннон. Тайг. Олли… Шаннон. Тайг. Олли…
Шаннон. Тайг. Олли…
Окончательно убедившись, что совесть не позволит бросить трех ни в чем не повинных детей наедине с монстрами, породившими нас, я почувствовал, как напряжение в мышцах ослабевает, увлекая меня в пучину беспросветной депрессии.
Рождая ощущение безвыходности…
Ненависть внутри стремительно нарастала, готовая выплеснуться на единственного человека.
Единственного виновника.
Гребаный Даррен бросил меня одного расхлебывать эту кашу.
Мать рыдала навзрыд в своей комнате – одежда разбросана по полу, последние остатки самоуважения размазаны по отцовскому члену, а я ничем не мог ей помочь.
Как и в прошлый раз, мне не удалось ее спасти.
Как и во все предыдущие разы, не удалось ему помешать.
От воплей отца сотрясались стены, но постепенно изрыгаемые им угрозы в мой адрес превратились в невнятный бубнеж и пьяное мычание.
– Мелкая мразь, – исторг он напоследок и нетвердой походкой заковылял прочь от моей двери.
Пару минут спустя его голос послышался снова, но на этот раз на другом конце лестничной площадки, где жертвой пьяной агрессии опять стала мать.
С бешено колотящимся сердцем я потянулся за будильником на прикроватной тумбочке и, сощурившись, попытался разглядеть время в тусклом свете уличного фонаря, сочившемся через окно. 02:34.
Твою ж мать.
Водрузив часы обратно на тумбочку, я обреченно вздохнул и, побарабанив пальцами по груди, постарался успокоиться.
Не получилось.
И сегодня не получится.
Даррен исчез из дома, но не из моей головы.
Единственный человек, в котором я отчаянно нуждался в такие минуты – в такие ночи, – ушел, даже глазом не моргнув.
Ну почему, почему я сразу не сообразил?!
Я же видел: творится что-то странное, но ничего не предпринял.
Отец никогда не бил Даррена с таким остервенением, как меня.
Правильно, Даррен ведь первенец, любимчик.
А я так, ни то ни се.
Даррен получал оплеухи и шлепки.
Меня лупили кулаками.
Даррен – прирожденный дипломат, из тех, кто мертвого уговорит.
Только ему удавалось воздействовать на отца словами, и тот успокаивался – ну почти всегда.
Злобно зыркнув на опустевшую нижнюю койку, аккуратно застеленную в ожидании хозяина, я ощутил, как внутри закипает обида – обида из-за отнятого детства.
Господи! Я только пошел в среднюю школу, до тринадцатилетия еще целый месяц. Спрашивается, какие у меня шансы против здоровенного мужика?
Правильно, никаких, и Даррен прекрасно это знал, но тем не менее бросил меня на произвол судьбы.
В двенадцать мне выпало биться на передовой в семейной войне. Противник был на порядок крупнее и сильнее, а единственный союзник кинул в решающий момент.
В то утро, когда Даррен провожал меня в школу, я нутром чуял: что-то неладно. Его поведение, признание в любви, то, как он уходил, – пока я окликал его снова и снова, как сопливый пацан.
Первые пару-тройку дней после внезапного исчезновения брата я, затаив дыхание, молил лишь об одном – чтобы случилось чудо и Даррен снова возник на пороге.
Для меня, закоренелого атеиста и циника, это было чем-то совершенно диким.
Однако в тот вечер, придя из школы и обнаружив, что брата нет, я как заведенный твердил клятвы чуваку на небе, обещая ему все, что угодно, в обмен на благополучное возвращение Даррена.
Моего союзника в неравной борьбе.
К несчастью, Бог молитвам не внял, и буквально через несколько недель мое и без того нерадостное существование превратилось в лютый кошмар.
Прятаться за закрытой дверью было стремно, уязвленное самолюбие требовало реванша, однако в глубине души я понимал: высунуться сейчас означает подписать себе смертный приговор. Учитывая, что меня и так чуть не убили…
В гробовой тишине раздались громкие всхлипы. От неожиданности я треснулся затылком о дверь, которую подпирал всем телом, и, сжав в руке клюшку, стиснул зубы, чтобы не выругаться вслух.
– Не обращай внимания, – велел я кому-то из ребят, понятия не имею, кому именно, поскольку все три малявки, вынужденные прозябать в этом кошмаре под названием «дом», прятались у меня на верхнем ярусе. – Просто отключись.
– Мне страшно, Джо, – всхлипнул Тайг, высунувшись из-под одеяла. – А вдруг он снова обидит маму?
– Не обидит, – скрепя сердце соврал я шестилетнему брату. – С ней полный порядок. А теперь спать.
– Не могу, – захлюпал он носом.
– Надо, Тайг, – шикнула на него наша десятилетняя сестра. – Если он поймет, что мы не спим, нам конец.
– Заткнись, Шаннон, – провыл Тайг. – Мне страшно…
– Всем страшно, – ласково увещевала его Шаннон, появившись из-под одеяла с трехлетним Олли в обнимку. – Поэтому мы должны сидеть тихо.
– Так, народ, а ну быстро спать, – скомандовал я, вновь принимая на себя бесцеремонно навязанную роль защитника. – Вы в порядке. Мама в порядке. Мы в порядке. Все просто зашибись.
– А если он опять сделает маме больно?
Я не сомневался, что именно этим он сейчас и занимается, к гадалке не ходи.
И самое паршивое – ничего нельзя предпринять.
Хотя, Бог свидетель, я пытался.
Сломанный нос – наглядное свидетельство того, насколько я беспомощен перед нашим отцом-садистом.
К счастью, ни Тайг, ни Шаннон толком не понимали, как именно отец обижает мать.
Я же, на свою беду, уже к десяти годам постиг значение слова «изнасилование».
На тот момент мне не раз доводилось наблюдать, как он наваливается на нее сверху, доводилось слышать зловещее «насиловать», но лишь в десять лет я впервые сопоставил это слово с происходящим в доме и осознал, что конкретно вытворяет отец.
Осознал, чем этот скот вынуждает заниматься маму вопреки ее воле.
Причем регулярно.
Мое провальное вмешательство закончилось тем, что мама – избитая, окровавленная, голая ниже пояса – выдворила меня из кухни, где лежала, распростертая на полу. В ее глазах застыл невнятный упрек. Но прежде чем я успел унести ноги, отец вдоволь накостылял по моей цыплячьей шее.
Теперь, когда я увидел изнасилование во всей красе, решение молчать о семейных разборках лишь окрепло.
Даррена неоднократно насиловали за те полгода, что мы с Шаннон провели в приемной семье. Мне напоминали об этом по поводу и без, внушая неизгладимое чувство вины и желание держать рот на замке.
«Запомни, Джоуи, запомни хорошенько: как бы ни издевался отец, все лучше, чем…»
«Думаешь, тебе тяжело? Да ты и не догадываешься, какой ты везунчик…»
«Тебя опекуны кормили мороженым и пирожными, а моя жизнь рухнула…»
«Не хнычь. По сравнению со мной ты легко отделался. Поэтому хватит себя жалеть…»
«Ты хотя бы представляешь, что творится в приемных семьях? Хочешь, чтобы Тайг или Шаннон прошли через то же, что и я? Мой тебе совет – помалкивай. Отцовские фокусы еще можно пережить, в отличие от сам знаешь чего…»
Воочию убедившись в правоте Даррена, я поклялся, что никогда и ни при каких обстоятельствах не позволю опеке забрать мелких.
Только через мой труп! И это не пустые слова.
Я скорее сдохну, чем допущу подобное.
С того памятного вечера я перестал спать ночами. Не отваживался. Душераздирающая возня за дверью родительской спальни, мамины всхлипывания вперемежку со стонами преследовали меня днем и ночью, неотступно звучали в ушах, сводили с ума.
Даже когда в доме царила тишина, спокойнее не становилось. Гробовое молчание пугало сильнее маминых воплей.
Если кричит, значит жива.
Молчание означает смерть.
Помню, как лежал, скрючившись на постели, силясь уловить сквозь запертую дверь скрип пружин, похотливый стон или приглушенные рыдания.
Постепенно рассудком овладевала паника, и я по десять раз за ночь вскакивал с кровати и замирал часовым перед комнатой сестры из страха, что какой-нибудь скот вроде нашего папаши вздумает на нее посягнуть.
Пока мы находились под одной крышей, я хотя бы мог защитить сестренку. Защитить всех младших, принять на себя удар и обеспечить им относительное подобие детства.
Стоит мне открыть рот и пожаловаться, нас всех отдадут под опеку. И наверняка распределят по разным семьям. А при таком раскладе мне никак не удастся спасти малявок от озабоченных скотов, которые, если верить Даррену, поджидают повсюду.
«Ты думаешь: „Со мной такого не случится“. Но ты заблуждаешься…»
«Вам с Шаннон повезло попасть в хорошую приемную семью. Но это скорее исключение…»
«Я до сих пор ощущаю его член в себе. Ощущаю, как он вторгается внутрь, разрывает меня на части, рождая единственное желание – умереть…»
От одной мысли, что Шаннон, Олли и Тайг станут жертвами насильника, меня бросало в дрожь, и всякая охота жаловаться пропадала.
Я выдержу.
Выдержу любые побои.
Выдержу пьяные зверства отца.
В лепешку расшибусь, лишь бы их не трогали.
Снова и снова я повторял священную клятву, данную самому себе в день исчезновения Даррена: любой ценой защищать братьев и сестру.
Никто не посмеет избивать их, как меня, насиловать, как мать, или растлевать, как Даррена.
Я буду оберегать их до последнего вздоха.
Пока я рядом, им не придется подпирать спиной дверь, вооружившись клюшкой.
Я на собственной шкуре испытал, каково это, когда твой единственный защитник уходит в закат. С мелкими такого не случится.
Только через мой труп.
На хер Даррена, бросившего нас под одной крышей с этим ублюдком.
И превратившего меня в главного козла отпущения.
Ты всегда им был, приятель…
Заодно на хер среднюю школу. Взгляд метнулся к нетронутому рюкзаку с кучей домашки. Срать на задания учителей, чье мнение заботит меня в последнюю очередь.
Да, сейчас можно смело утверждать, что средняя школа – отстой.
Мягко сказано, чувак…
Новый директор, мистер Найен, написал в моей характеристике: вспыльчивый, не уважает старших. Потусил бы он на моем месте хоть денек, хлебнул бы хоть толику дерьма, которое расхлебываю я, сам бы старших перестал уважать.
Козлина.
Мне было в кайф его злить.
Найена я терпеть не мог, а все потому, что раньше он играл с моим отцом в хёрлинг.
Я содрогнулся.
Хёрлинг был моей отдушиной и худшим кошмаром одновременно.
Отец заставлял меня играть с четырех лет. Опасаясь, что он свалит это бремя на Тайга, как свалил в свое время на меня после ухода Даррена, я старался изо всех сил.
И изрядно преуспел.
У меня получалось лучше, чем у отца и Даррена, вместе взятых, а значит, я не такое уж бесполезное чмо, как пытался внушить папаша.
Мудила.
Днем меня преследовали все эти мысли, мамины вопли сводили с ума по ночам. Поэтому, когда в пятом классе Шейн Холланд, чувак на пару лет старше, предложил курнуть травки, я не стал отказываться.
Услышав, что косяк поможет расслабиться и выспаться, я затянулся так, что чуть не подавился дымом.
И знаете что?
Сработало.
В ту ночь я спал как младенец, забив на все, что происходило за пределами моей запертой комнаты.
Впервые за многие годы ничто не потревожило мой сон. Естественно, я вдохновился и капитально подсел на травку.
После косячка начинался расслабон. Я отрубался, едва коснувшись головой подушки, и в голове больше не звучал голос мамы.
Сразу притуплялась боль от предательства и собственной ненужности, терзавшая всякий раз, стоило подумать о Даррене, бросившем меня в одиночку расхлебывать эту кашу, или представить, что будет, если я тоже свалю из родного дома.
Я обретал покой.
В прошлую субботу, к примеру, после работы, я пересекся с Шейном и несколькими школьными приятелями постарше, и мы всей толпой зависли на пару часов.
Всех чуваков я знал довольно неплохо, как ни крути, мы жили в одном районе. Безобидные ребята. Ну, относительно.
Я был не настолько наивен, чтобы считать Шейна с его мерзкой компашкой друзьями.
Просто они помогали отвлечься от главной сволочи на свете – моего папаши.
Да и перспектива обдолбаться улыбалась мне куда больше, чем прятаться от отца за пропущенный сегодня утром штрафной с шестидесятипятиметровой линии – хёрлинговый аналог углового.
Поэтому я спустил последние двадцать евро из честно заработанных на блаженное забытье.
На возможность хоть ненадолго отстраниться от происходящего.
Хоть ненадолго все это остановить.
Настоящий писец наступил утром, когда мне хорошенько вломили за вечерний загул, но я ни на секунду не раскаивался. Не помню, как вернулся накануне домой. Убойное сочетание травки и «колес» напрочь отбило память.
И инстинкт самосохранения заодно.
Зато охота курнуть никуда не делась. Только так я мог хотя бы на пару часов отвлечься от кошмара под названием «родственнички».
Эх, сейчас бы пыхнуть…
– По-моему, он опять ее обижает, – всхлипнул Тайг.
Тишину разорвал мученический вопль, сопровождаемый похотливым рычанием.
Кто бы сомневался.
– В последний раз повторяю: никто никого не обижает.
– Честно?
Нет.
– Ага.
– Зуб даешь?
Нет.
– Ага.
– Спасибо, что пустил нас переночевать.
– Всегда пожалуйста.
– Ляжешь с нами?
Чтобы вы на пару обоссали меня?
– Нет, спасибо.
– Точно не хочешь?..
– А ну спать! Живо.
Настроение стало еще мрачнее. В голову снова полезли мысли о Даррене. В полном одиночестве – если не считать обиды на весь мир и клюшки для хёрлинга – я устроился на нижнем ярусе и закрыл глаза.
Козлина.