Наш «Опель Капитан» двигался чётко за «Виллисом», след в след, с расстоянием метров в пятнадцать. Немецкая машина оказалась раз в двадцать удобнее и комфортнее полуторки, это несомненный факт. Она мягко катила вперёд, переваливаясь на рытвинах разбитой просёлочной дороги.
Фары были затемнены по-фронтовому, остались только узкие щели, поэтому Сидорчук ориентировался не по дороге, а больше по красноватым точкам подфарников «Виллиса». Весенние сумерки в этих краях наступают быстро. При том, что время чуть перевалило за семь, нас уже окружала плотная серая пелена.
Вся наша компания сидела молча. Ильич, как и планировалось, за рулём, Светлов рядом с ним на пассажирском, мы с Мишкой устроились сзади. По предварительным подсчётам ехать до соседских позиций около трёх часов – самое то, чтобы задуматься, так ли разумно моё решение отправиться на чёртову станцию лично. Другой вопрос, что от этих размышлений толку уже нет. Процесс запущен. Теперь хочешь не хочешь, а надо довести всю операцию до конца.
Карась сидел рядом, прикрыв глаза, и всем своим видом демонстрировал полную отрешённость. Так понимаю, тоже думал. А вот Сидорчук выглядел вполне даже счастливым. То ли он до конца не понимал, в какой замес мы вписались, то ли восторг, с которым старшина управлял немецкой тачкой, перекрывал всё остальное. Например, здравомыслие и чувство самосохранения. Они у нашего шофёра отключились ровно в тот момент, когда ему доверили «Опель».
– Товарищ старшина, – оживился вдруг Светлов. – А скажите-ка что-нибудь по-немецки.
– Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit! – выдал Сидорчук ровно ту же самую фразу, которой поразил нас с Карасевым.
– Хм… – озадачился лейтенант, затем развернулся и внимательно посмотрел на Ильича. – Ваш немецкий и правда хорош. Товарищ капитан сказал, у вас в учителях был немец? Поздравляю, он крепко вколотил в вас правильное произношение. Но вот суть сказанного… оставляет желать лучшего.
– Дык, а чего не так-то? – искренне удивился Сидорчук, не отрывая взгляда от белой метки на заднем борту «Виллиса». Эти метки ставили специально, чтобы в режиме светомаскировки, когда приходится ехать ночью, идущая следом машина видела в тусклом свете ту, что двигается впереди. – Я сказал: «Так точно, господин офицер. Машина готова». Всё ж по-ихнему.
– Запомните, товарищ старшина, – голос Светлова стал суше и жёстче. – В немецкой армии, а тем более в СД, обращаются строго по званию. Никаких абстрактных «офицеров». Никто не подумает, что вы издеваетесь. Хуже. Подумают, что вы вообще никогда не служили. И запомнят. Я для вас – герр штурмбаннфюрер. Старший лейтенант Соколов – герр унтер-офицер. И никак иначе. Уяснили?
– Понял, – буркнул старшина. – Значит, по званию. Есть, товарищ лейт…
Ильич осёкся, а потом с усмешкой отчеканил по-немецки:
– Jawohl, Herr Sturmbannführer!
– Именно, – кивнул Митя. – А теперь давайте потренируемся, раз уж есть время. Я скажу вам пять фраз. Пять конструкций. Вы их сейчас вызубрите так, чтобы они отлетали от зубов, даже если вас контузит взрывной волной. Первая: «Zu Befehl, Herr Sturmbannführer» – слушаюсь. Вторая: «Ja, Herr Sturmbannführer» – так точно. Третья: «Nein, Herr Sturmbannführer» – никак нет. Четвёртая: «Ich habe den Befehl ausgeführt» – приказ выполнен. И пятая, на случай если вдруг на посту к вам напрямую обратится проверяющий жандарм: «Ich bin der Fahrer» – я только водитель.
Светлов сделал короткую паузу, потом добавил тем же ровным, ледяным тоном:
– И самое главное правило. Вы молчите. До тех пор, пока я или наш унтер-офицер не отдадим вам прямой приказ, или пока вас лично, тыча стволом автомата в лицо, не спросят на контрольно-пропускном пункте. Всю беседу с немцами веду я. Ваше дело – крутить баранку и всем видом стараться демонстрировать исполнительность на грани с невидимостью.
– Zu Befehl, Herr Sturmbannführer, – чётко и жёстко, с тем самым гортанным выговором выдал Ильич.
– Вот и славно, – кивнул Светлов.
Я с любопытством наблюдал за диалогом Сидорчука и лейтенанта. Вернее даже за лейтенантом. Он снова изменился.
Это не было постепенным вживанием в роль, как делают актёры перед выходом на сцену. Никаких глубоких вдохов, бормотания под нос или настройки. Комсомолец, отличник, правильный и дотошный лейтенантик с чистыми глазами просто исчез в долю секунды. Щелчок – и его больше нет в машине.
Изменилась посадка головы. Ушла чуть сутулая, напряжённая спина – теперь на пассажирском сиденье сидел человек с прямой, по-настоящему военной осанкой и высокомерно задранным подбородком.
Взгляд – тяжёлый, брезгливо-равнодушный, с лёгкой долей того самого эсэсовского превосходства, которое невозможно сыграть, если не носишь его внутри. Губы сжались в жёсткую, циничную линию. Он даже дышать стал иначе – размеренно, словно цедил воздух сквозь зубы, оценивая окружающих как досадную помеху. Баран скинул свою шкуру, и теперь перед нами был самый настоящий волчара.
– Теперь по поводу вас, герр унтер-офицер. – Светлов вдруг резко обернулся ко мне, причём говорил он на немецком. – На вашем лице отражается слишком много мыслей и отчётливо видна печать интеллекта. Человеку с вашим званием такое не положено. Вы должны выглядеть глупее, чем есть на самом деле.
– Слушаюсь, герр штурмбаннфюрер, – с усмешкой ответил я по-немецки, стараясь придать голосу тупую солдатскую покорность.
Митю мой ответ порадовал, но не успокоил. Оставшиеся два часа дороги он решил потратить с пользой – устроил нам филиал языковой школы.
Лейтенант пришёл к выводу, что просто вызубрить уставные фразы – слишком мелко. В итоге наш новоиспечённый эсэсовец начал моделировать различные ситуации. По факту – задавал неожиданные, нелепые вопросы. Причём не просто задавал, а выкрикивал их резко, громко, словно часовой на блокпосту.
Светлов упорно пытался добиться, чтобы я и Сидорчук реагировали на них моментально. Требовал, чтобы мы не просто отвечали, а делали это с нужной интонацией, не задумываясь ни на секунду.
Ильич потел, сопел, но к концу второго часа начал выдавать короткие ответы на автомате, не отвлекаясь от баранки. Я тоже старался. Несмотря на бесячье поведение комсомольца, он был прав в своей упёртости. Ситуация может сложиться всяко, в том числе максимально неожиданно. Если мы будем готовы ко всему – это избавит нас от многих проблем.
Мишка терпел эту лингвистическую экзекуцию долго. Сидел нахохлившись и слушал наш непрерывный немецкий лай. Наконец, когда Светлов в пятый раз рявкнул на Сидорчука, требуя предъявить путевой лист, капитан не выдержал. Заворочался на заднем сиденье и хмуро пробасил из темноты:
– Товарищи герры. Если вы сейчас не заткнётесь, я сам начну по-немецки гавкать. А мне по легенде не положено, я пленный советский офицер. Запорю вам всю конспирацию к чёртовой матери.
– Терпите, товарищ капитан, – невозмутимо отозвался Светлов. – Тяжело в учении, но в бою – сами знаете.
– В гробу я видел такое учение, – буркнул Карась, однако больше не возмущался.
К позициям соседей из 2-го Белорусского мы выкатились в начале десятого. Дорога заняла почти четыре часа вместо трёх – по мартовской грунтовке в темноте быстрее не выходит, как ни старайся.
«Виллис» сопровождения мигнул фарами и встал. Мы затормозили следом.
Место оказалось глухое и какое-то промозглое, что ли. Как только выбрались из машины, сразу захотелось вернуться обратно.
Здесь, ниже устья Варты, Одер расходился на два русла. Между ними лежала широкая низина, пропитанная водой насквозь. Сплошного фронта у немцев в такой местности не было и быть не могло. Фрицы обосновались на «суше», в основном на буграх. Оттуда и старались держать под контролем всю территорию, что, естественно, физически было невозможно.
Предполагалось, будто русские не настолько ненормальные, чтобы лезть по болотам, низкой воде и чвакающему подобию земли. Недооценили нас фашисты. Впрочем, они вообще за четыре года войны так и не поняли до конца, с кем связались. Однако нам их «слепота» и недальновидность были только на руку. Между немецкими опорными пунктами зияли дыры в километр, а то и больше. Армейская разведка этими дырами пользовалась регулярно. Наши парни шастали на ту сторону как к себе домой.
Встречали нас трое.
Первым подошёл невысокий майор в чистой, не по-фронтовому опрятной шинели. Штабной, это видно сразу – сапоги начищены, планшет новый, и держится человек так, будто вот-вот начнёт что-то согласовывать. За ним, чуть позади, топтались ещё двое.
Майор коротко переговорил со старшим из нашего сопровождения. Тот протянул ему какие-то документы. Майор посветил фонариком, прочёл, кивнул. Затем расписался и отдал одну бумажку обратно.
Всё. Нас передали с рук на руки, как посылку.
Старший из сопровождения даже прощаться не стал. Молча махнул своим, прыгнул в машину. «Виллис» развернулся и укатил обратно в темноту.
Правильно, в общем-то. Меньше знаешь – крепче спишь.
– Майор Рудаков, – представился штабной, убирая оставшиеся у него бумаги за отворот шинели. – Приказ по вам я получил. Указано обеспечить переправу и проводника. – Майор обернулся, кивнул в сторону двоих, замерших сзади. – Обеспечиваю.
Говорил он ровно и деловито, без малейшего интереса к нашим личностям. Задачи вникать в подробности у него не было, соответственно, лезть с расспросами он не собирался. Приказ есть, приказ выполняется, а кто эти четверо и куда их несёт – не его печаль.
– Сапёры готовы, – продолжил Рудаков. – Проводник ваш тоже. Дальше по всем вопросам к нему.
Он указал рукой на своих спутников, повернулся и пошёл обратно к землянкам. Через десять секунд его уже не было видно. Судя по скорости, майор от этого поручения избавился с большим облегчением.
Первый оказался сапёром.
В прошлой жизни я, как и большинство нормальных людей, был твёрдо уверен, что сапёр – это тот, кто мины ставит и снимает. Ошибается один раз, все дела. Хорошо, что здесь никому этого не сболтнул в первые дни, потому что узнал, чем эти люди занимались во время войны на самом деле.
Мины – от силы половина их работы. Инженерные войска в наступлении вообще пашут больше всех. Наводят переправы, строят и разбирают мосты, гатят дороги через болота, таскают понтонные парки, роют командные пункты, взрывают то, что мешает, и восстанавливают то, что взорвали немцы. Армия идёт вперёд ровно настолько, насколько сапёры успевают подготовить ей путь.
Одер без них не форсировал бы никто и никогда.
Так что понтон, на котором нам предстояло переползти на ту сторону, – исключительно их епархия.
Мужику было хорошо за сорок. Брезентовая куртка, резиновые сапоги выше колена. Он стоял, засунув руки под мышки, и смотрел не на нас, а на «Опель». Прикидывал габариты и вес, я по взгляду понял. Для него мы были грузом, а груз надо перетащить через реку и не утопить.
– Влезет, – сообщил он наконец. Непонятно кому. Кивнул сам себе и потопал куда-то вниз, к воде.
Вторым сопровождающим майора оказался как раз наш проводник. Обычный мужик в потёртом ватнике. С автоматом на груди, щетиной в палец и серым от недосыпа лицом. А вот глаза у него были цепкие, внимательные. Сразу видно – от такого ничего не ускользнёт.
– Старший лейтенант Шилов, – представился он тихо. Голос простуженный, хриплый. – Полковая разведка. Мне вас велено переправить на ту сторону.
– Капитан Карасев, – Мишка вышел вперёд. – Старший оперуполномоченный, командир группы.
Несмотря на то что главная роль досталась Светлову, реальные позиции в нашем дружном коллективе не поменялись. Вся ответственность и руководство остались на Карасе.
– Отлично, – кивнул Шилов, хотя чего он в данном факте увидел отличного, было непонятно. – Значит, так, гости дорогие. Паром сапёры уже подвели. Работа не быстрая, Одер тут широкий, течение дурное, тянуть будем тросом. Полчаса потратим точно. Это в лучшем случае, если всё пойдёт гладко. Загоняем вашу колымагу на понтон, перетягиваем на ту сторону. Делаем всё тихо. У фрицев на буграх наблюдение, и слышно над водой далеко.
Разведчик замолчал, вопросительно посмотрел на Мишку, ожидая подтверждения, что информация принята к сведению.
– Понял, – коротко сказал Карась.
– Дальше. – Шилов мотнул головой в темноту, куда-то в сторону реки. – Там есть дамбовая дорога, она идёт через всю низину. По ней вас и поведу. Сразу предупреждаю: с дамбы не съезжать ни при каких обстоятельствах. Слева и справа болото и наши же мины, ставили в феврале. Схему я знаю.
Старлей помолчал секунду, затем хмыкнул и уточнил:
– Приблизительно знаю. Так что лучше не рисковать. Дамба чистая, используем только её. Немцев там нет, но она у них как на ладони с высоток. Поэтому двигаться будем в темноте, без фар. Доведу вас до определённого места, покажу разрыв в их позициях. Дальше сами. Выберетесь на шоссе, вклинитесь в колонну. Немцы сейчас прут на запад, народу столько, что вашего появления никто не заметит.
Всё это Шилов излагал ровно, без интонаций, будто проговаривает маршрут в сотый раз.
– А вы как? – спросил я. – Имею в виду, как поведёте нас?
– Первую версту пешком, впереди. – Шилов сказал это как само собой разумеющееся. – Там дамба узкая и мины близко подходят к обочине, водитель в темноте не разберёт, где кончается насыпь. Я иду, он держится за мной. Потом станет пошире, тогда встану на подножку и буду показывать рукой.
Он повернулся к Сидорчуку.
– Старшина. Скорость пешая, дистанция шагов десять. Спину мою не терять. Если всё-таки потеряешь – стой и жди, не дёргайся. Я сам за тобой вернусь. Понял?
– Дык темно ж, товарищ старший лейтенант, – засомневался Ильич. – В такой темноте и слона хрен увидишь.
– Ну… – Шилов снова усмехнулся. Сразу видно, с юморком человек. С чёрным таким, военным юморком. – Я, конечно, не слон, однако есть хитрость.
Он вытащил из кармана скатанный кусок бинта, встряхнул, оторвал полосу и не глядя, привычным движением, обвязал её вокруг груди так, чтобы ткань легла между лопаток.
– Вот на это смотри, – сказал старлей Сидорчуку. – Больше тебя ничего не должно интересовать. Зацепился взглядом за светлую полосу и не отрываешься. Да… Вот ещё что важно.
Он обвёл взглядом всех нас.
– Взлетит осветительная ракета – все замерли. Мотор глушим, никто не шевелится. Я лягу на землю. Трогаемся, только когда погаснет.
– Товарищ старший лейтенант, – вылез вдруг Светлов. – Вы сказали, слышимость отличная. А как же мотор, когда по дамбе поедем?
– Слышимость это да, – согласился Шилов. – Только вы не путайте движение по открытой воде и дамбу. На пароме мотор глушим полностью, там мы посреди реки. На дамбе проще. До немцев версты полторы. Плюс ветер оттуда, а не туда. Ваша колымага на первой передаче тарахтит не громче телеги. Могут услышать, только если сильно постараются. Но не поймут, что именно едет, откуда, в каком направлении двигается. К тому же на их стороне моторы и без нас тарахтят без конца. Колонны идут на запад.
Он снова повернулся к Сидорчуку. Видимо, счёл, что объяснений достаточно.
– Главное, старшина, обороты не гони. Как только двигатель взвоет – вот тогда нас и услышат. Ползти будем как черепахи.
– Понял, – кивнул Ильич.
– Доведу до нужного места, покажу разрыв в их позициях. Дальше сами, – резюмировал Шилов. – Выберетесь на шоссе, вклинитесь в колонну. Немцы сейчас прут подальше от наших, народу столько, что вашего появления никто не заметит.
Он вдруг замолчал, внимательно оглядел всю нашу компанию.
Задержался на Светлове, у которого из-под распахнувшейся плащ-палатки выглядывал эсэсовский мундир. Переключился на меня, затем на Сидорчука. Наконец добрался до Карася. Взгляд у старлея был внимательный и, наверное, сочувствующий. Думаю, он понял, что переправляет на тот берег потенциальных покойников. Потому как, чего уж скрывать, путешествие нам предстоит такое, в котором один неверный шаг приведёт к очень хреновым последствиям.
Шилов достал папиросу, помял в пальцах. Прикурил, закрывая огонек ладонью, затянулся и выпустил дым в небо.
– Обратно как пойдёте? – спросил он вдруг.
Будто своим вопросом хотел дать нам уверенность, что это «обратно» вообще будет.
План возвращения у нас, конечно, имелся. В теории. Выглядел он примерно как «выйти к своим, ориентироваться по обстановке». Всё.
То, что осуществить данную часть операции будет не менее сложно, чем самое её начало, мы прекрасно понимали. А ещё понимали, что «выйти к своим» может получиться не у всех. Или вообще ни у кого. Поэтому реально собирались исходить из обстоятельств.
– Ясно, – сказал разведчик, не дождавшись от нас ответа.
В его голосе не было никаких эмоций, только обычная констатация. Человек задал рабочий вопрос, получил молчание и сделал вывод.
– Не боись, разведка, – усмехнулся Карась. – Мы обратно первым классом поедем. С оркестром.
– Ну-ну, – отозвался Шилов. – С оркестром это хорошо, мы такое любим. Ладно, гости дорогие, время поджимает. Езжайте за мной.
Он развернулся и пошёл к реке. Мы дружно прыгнули в машину, поехали вслед за старлеем. Наша операция вступила в свою активную фазу.