Восемь часов – это много. Четыреста восемьдесят минут. За такое время можно выспаться, можно доехать до Альтдамма и обратно, можно перекопать половину трофейного архива.
Только для нашей ситуации восемь часов – это катастрофически мало. Практически ничего.
Потому что у нас нет подходящей машины, чтобы спокойно преодолеть на ней семьдесят километров. Пешком добираться через леса и поля мы будем до лета. Скорость здесь тоже важна. А скорость возможна только в том случае, если будем переть внаглую, по дорогам, мимо постов. И для такой поездки полуторка Сидорчука точно не сгодится.
У нас нет формы. Причём второй вопрос, как и первый, упирается в наглость. Ехать по немецкой земле в открытую можно только в немецкой форме.
Нет документов. А они нужны. Чтобы проскочить все посты и не попасть в руки фрицев.
Нет согласования с соседями, через полосу которых нам предстоит выходить.
Но самое главное – нет понимания, кто, в каком виде и с какой легендой отправится к узловой станции.
Всё это требовалось подготовить до вечера. Вот подготовкой мы и занялись. Сразу, не выходя из кабинета.
Первым делом Вадис высказался о сложившейся ситуации.
Не о решении начальства, разумеется. Такое с подчинёнными не обсуждают, и генерал не тот человек, который позволит себе даже намёк. Хотя по его злости всё и так было ясно без слов. Вадис решение Москвы мало того что не одобрял, он считал его большой ошибкой. Вопрос в том, что его мнения как бы не спрашивали.
А вот о положении дел в целом Александр Анатольевич высказался.
– Ситуация напряжённая и очень опасная, – начал он после того, как сообщил нам новость и велел сесть. – Впервые группа оперативников контрразведки отправится в глубокий тыл. СМЕРШ подобными вещами не занимается. Никогда не занимался и не должен. Мы работаем по агентуре, по разведшколам, по трофейным архивам. Берём одного, через него вытаскиваем сеть. Бегать по территории врага и взрывать эшелоны – это работа Разведуправления. Там людей готовят месяцами. У них проводники, каналы, опыт. У нас ничего этого нет.
Возразить было нечего. Александр Анатольевич кругом прав.
– Людей у меня в Управлении и без того слишком мало. Каждый оперативник на счету. – Генерал помолчал. – И вот в этих условиях я отправляю группу капитана Карасева на столь опасное мероприятие. Одну из лучших групп, хочу сказать…
Вадис посмотрел на Карася, поморщился. У него, видимо, до сих пор в голове не укладывалось, как такой раздолбай и анархист, как Мишка, ухитряется работать круче многих.
Капитан сделал вид, будто взгляд генерала не заметил. Сидел и смотрел в карту, будто изучает территорию. На самом деле уголки его губ еле заметно дрогнули. Похвала, даже в таком виде, была ему приятна.
– И вот ещё что…
Вадис сделал паузу, посмотрел на меня. Долго. Не мигая.
– Любопытнейшее выходит совпадение. Вчера в этом кабинете старший лейтенант Соколов излагал мне соображения о том, что ликвидировать эшелон должны именно мы. Настойчиво излагал. Я его выслушал и сказал, что подумаю. А сегодня во время доклада в Москву получил приказ, который повторяет эти соображения слово в слово. Даже разведку не привлекать, и то обозначено отдельной строкой.
В кабинете стало очень тихо. Я присоединился к Карасеву и тоже начал пялиться в карту. Представляю, как мы выглядим со стороны.
– Я, товарищи оперативники, в совпадения не верю, – снова заговорил Вадис. – А потому сразу скажу, как есть. Вы знаете, в таких вопросах не люблю ходить вокруг да около.
Он подошёл к столу, опёрся о него кулаками, подался вперёд. Теперь генерал был прямо напротив нас, за столом, а мы скромно сидели на стульях.
– Не выношу крысятничества и подхалимства. Лизоблюдства не выношу. Но ещё больше не терплю, когда кто-то прыгает через голову. И вас, старший лейтенант, как и капитана, спасает только одно – я понимаю, что вы физически не могли связаться с Москвой и повлиять на решение руководства. Однако всё же спрошу, как бы странно ни звучал мой вопрос…
Вадис перевёл взгляд на Карася, потом снова переключился на меня.
– Товарищи оперативники, приказ хоть каким-то образом имеет отношение к вам?
– Никак нет! – бодро рявкнули мы с капитаном практически хором.
И это, кстати, была чистая правда. Мишка вообще тут никаким боком, я – тоже. Потому как приказ Абакумова имеет отношение не ко мне, а к Судоплатову. А тот пришёл к нужным выводам после разговора со Светловым. То есть я повлиял только на Митю. Остальное – цепная реакция.
Вадис смотрел ещё секунды три. Потом отвёл взгляд, сел, сцепил руки в замок.
– Ладно. Приказ есть приказ. Работаем. Соколов, излагайте, каким образом вы намерены попасть на станцию. Уверен, если вы вчера всерьёз допускали эту возможность, значит, сто процентов уже выстраивали в голове план.
Я подобрался. Потому что именно этот вопрос и есть главный. Всё остальное – детали.
– Товарищ генерал-лейтенант, пешком мы туда не дойдём. Семьдесят километров чужого тыла – это трое суток в одну сторону. Мы не разведчики, снабжения не будет, а у капитана Карасева к тому же ранение. Рука. Значит, надо ехать. На немецкой машине, в немецкой форме, с немецкими документами.
Мишка рядом тихо хмыкнул. Хмык был выразительный и предназначался конкретно мне. Типа – хрена се, Соколов, как у тебя всё просто. Хочешь за восемь часов добыть и транспорт, и бумаги, и одежду.
– Дальше, – кивнул Вадис. С его стороны не последовало ни удивления, ни возражений.
Ага. Значит, генерал и сам пришёл к тому же выводу. Иначе спорил бы.
– Сейчас конец марта, товарищ генерал-лейтенант. У немцев в тылу бардак. Дороги забиты беженцами и отходящими частями. Все ищут свои штабы, никто ничего не знает, документы проверяют плохо. Человек в правильной форме с нужной бумагой в руках легко растворится в этом потоке.
– Допустим, – согласился Александр Анатольевич, – Только у нас не человек а целая группа. Но вы продолжайте. Что за бумага?
– По счастливому стечению обстоятельств у нас есть готовая легенда, – сказал я. – Причём настоящая. Штурмбаннфюрер СД Отто Раабе, прикрепленный к техническому специалисту по линии Шестого управления. С правом контроля перевозки. Именно такой человек может явиться на узловую станцию, потребовать документы по составу и получить их без единого вопроса. Ну и ещё один несомненный плюс – с СД связываться никто не захочет. Соответственно, проверять нас на постах будут быстро, больше для галочки, а на самой станции никто препятствовать не станет.
Вадис задумался. Моя идея, похоже, казалась ему годной.
– Раабе числится пропавшим, – продолжил я, закрепляя успех. – Он был без документов, но уверен, и документы, и форма спрятаны где-то под Альтдаммом или вообще в нём. Раабе оставили не просто так, ему велели чистить следы. Прежде чем натянуть шинель и обычную солдатскую форму, в которой мы его взяли, он должен был переодеться. Предлагаю тряхнуть немца и воспользоваться тем, что он нам отдаст.
– Уверены, что отдаст? – усмехнулся генерал.
– Уверен. У него не будет выхода. Я смогу его убедить. Далее. У нас есть бумаги из эшелона, с печатями и подписями. Конкретно на этот груз. Ситуация такая – часть оборудования застряла на станции. Если мы предъявим все документы, подтверждающие, что груз действительно наш и мы явились, чтобы уточнить, как быстро он уедет в нужную сторону, и проверить состояние, никто не удивится. Опять же, СД действует во многом секретно даже от своих.
– То есть один из вас будет изображать Раабе, – уточнил Вадис. – Остальные? Я бы не сказал, что в вашей группе с немецким всё гладко. К тому же это должен быть идеальный немецкий. Сами понимаете. В СД не может работать ни поляк, ни прибалт, ни кто-либо другой. Исключено. – Генерал посмотрел на Карасева. – Капитан. Вы командир группы. Отвечайте как есть: у кого знание языка соответствует ситуации?
Мишка помолчал секунд пять, потом, пытаясь скрыть недовольную гримасу, которая упорно лезла на его физиономию, ответил:
– Светлов, товарищ генерал-лейтенант. У него великолепное владение языком, это я знаю ещё с Одессы. Говорит исключительно, один в один как настоящий фриц. Зотов где-то на уровне с ним, но тут другая проблема. В нашей операции нужен не только язык, но и умение феерично, по-мхатовски играть роль. Лейтенант Зотов более прямолинеен, чем лейтенант Светлов. Он не сможет правдоподобно отыграть офицера СД.
– Хм… – Вадис откинулся на спинку кресла, взял карандаш со стола и принялся крутить его в руках. – То есть вы считаете, что Светлов лучше сыграет роль?
– Уверяю вас, – нервно хмыкнул капитан, – Светлов бесподобен в игре ролей. Он вам изобразит кого угодно. И вы даже не подкопаетесь. Плюс во время вылазки через Одер лейтенант Светлов наглядно доказал и свой профессионализм, и умение подстраиваться под ситуацию. У него помимо знания языка великолепная боевая подготовка. – Мишка помолчал пару секунд, потом добавил: – Он же отличник, сам знаете. Лучший во всём. Видели ведь его документы и характеристику.
Александр Анатольевич и Карасев продолжали обсуждать кандидатуру Светлова, которая, как бы нас с капитаном ни воротило от этой мысли, действительно идеально вписывалась в грядущую операцию, а я немного задумался о другом.
Мы уже минут десять находимся в кабинете, но Вадис ни словом не обмолвился про агента. Хотя стенограмму читал внимательно, минимум полчаса на неё потратил. И там чёрным по белому написано – Бухгалтер, внедрён давно, работает в контрразведке, донёс о Ратцеле.
Для начальника Управления это, вообще-то, поважнее эшелона будет. Эшелон – дело тактическое, а вот крот в системе – прямая наша работа, ради которой СМЕРШ и существует.
Причина может быть простая и понятная. Информация ушла наверх в тот же час. Разбираться будут в Москве, а на уровне фронта тут делать нечего. К тому же на подготовку операции отведено слишком мало времени, сейчас на первом месте стоит приоритетная задача.
А может быть и другая, посложнее.
Александр Анатольевич не дурак. Он прекрасно понимает, что теперь и сам попадает в круг подозреваемых. Спасает его один факт – в Одессе Вадиса не было, на допросе Ратцеля он не присутствовал и слов немецкого физика лично не слышал.
Только вот доступ к материалам у него имелся. Совершенно законный. Сеть Пророка появилась на Центральном фронте, где генерал тогда командовал. Борисов был его заместителем. То есть Вадис – полноправный участник всей истории и мог запросить в Москве любые бумаги по разработке, включая протоколы одесских допросов. Никто бы даже не удивился.
Он мог сделать это официально, через ГУКР. Мог через Ивашутина, по-приятельски.
В этом месте своих размышлений я завис. Потому как вывод напрашивался логичный.
Выходит, что Бухгалтером может быть и Вадис?
Да чтоб тебя… Тогда его молчание тоже понятно. Он сейчас не только о вылазке в тыл врага думает, но и о том, как спасти свою задницу.
Я посмотрел на Александра Анатольевича. И стало ну очень погано на душе. Если всё-таки он немецкий крот, я просто охренею, честное слово. С одной стороны, в реальной истории ничего подобного не было, даже намёка. Репутация у генерала чёткая, в глазах многих он был не только отличным руководителем, но и прямым, жёстким в своих принципах человеком.
Более того, если мне не изменяет память, когда Жукова снимут с поста министра обороны, Александру Анатольевичу предложат написать покаянное письмо Хрущёву и подать заявление о восстановлении в партии – он категорически откажется. Хотя до этого его лишат звания генерала, типа, как недостойного, выселят из квартиры. До конца жизни он будет работать сторожем. И всё только потому, что в нужное время не станет участвовать в крысиной возне.
Человек, который в пятьдесят седьмом отказался каяться ради восстановления карьеры, в сорок пятом вряд ли стал бы подставлять своих.
– Старлей, ты слышишь? – Мишкин голос вырвал меня из размышлений.
– Слышу, – соврал я, хотя последние минут пять не слышал вообще ни черта.
– Товарищ генерал-лейтенант распорядился вызвать Светлова. Вводить в курс дела будем.
Я медленно кивнул, затем поднялся со стула и уверенно произнёс:
– Разрешите обратиться, товарищ генерал-лейтенант.
Вадис нахмурился. Видимо, самодеятельность, как и инициатива, сейчас не предполагались. Однако разрешил.
– Пока лейтенанта Светлова найдут, пока вы будете ему всё объяснять, пройдёт минут двадцать, – с такой же непоколебимой уверенностью продолжил я. – За это время успею спуститься к Раабе и решить вопрос с документами. Если они действительно спрятаны под Альтдаммом, надо срочно связываться с майором Ласточкиным и организовывать доставку. Чем раньше начнём, тем больше шансов, что успеем до вечера.
Генерал думал секунды три, потом согласился:
– Дельно. Идите. Пятнадцать минут вам, старший лейтенант. Жду с результатом.
Я козырнул, выскочил из кабинета и рысью рванул в подвал. С ходу велел начкару привести Раабе в допросную.
Немца втолкнули в комнату минуты через три. Караульный усадил Отто на табурет и вышел за дверь. Наручники, само собой, тут же вернулись на запястья арестанта.
Тратить время на предисловия я не собирался.
– Где вы спрятали свои документы и форму? – спросил по-немецки, сразу в лоб.
Раабе поднял на меня взгляд.
Любопытно, но он не удивился. Не переспросил, не изобразил непонимание. Просто смотрел мне в лицо секунд пять, и я буквально видел, как в его голове выстраивается тактика дальнейшего поведения.
Немец усмехнулся. Криво, одной стороной рта.
– Значит, вы поедете туда сами. Под моим именем, – произнёс он без малейшего намёка на вопрос или сомнение.
Отрицать смысла не было. Он всё равно уже сообразил.
– Поедем.
– Вы сумасшедший, старший лейтенант.
– Не первый раз слышу. Где документы?
Раабе прикрыл глаза. Молчал секунд десять. Я его не торопил, хотя минуты уходили.
– Знаете, – произнёс он наконец, – когда стало понятно, что Альтдамм вы возьмёте, мне приказали убрать следы отправки груза. На это отвели два дня. Максимум три. Потом за мной должен был прийти транспорт.
– Что конкретно вы убирали?
Я просто не мог этого не спросить. Чисто для себя.
– То, из чего сразу видно конечную точку, – ответил Отто. – Спецификации содержимого, все четыре экземпляра. Приложения к накладным. Адресную часть в реестрах – вместо получателя поставили код. Переписку со строительным управлением. – Он повёл здоровым плечом. – Работы там было на день. Я знал, где что лежит. Остальное трогать смысла не было. Ведомости на горючее, наряды на транспорт, заявки на охрану колонны – это тыловая рутина. Такого в любом архиве десятки тысяч листов. По отдельности они не значат ничего.
Он посмотрел на меня.
– Никто бы их не собрал в одну картину, старший лейтенант. Никто. Кроме вас, как выяснилось.
Я промолчал. Потому что тут Раабе был совершенно прав. Но объяснять ему, где именно меня научили искать не то, что осталось, а то, что исчезло, думаю, не стоит.
– Транспорт не пришёл, – продолжил Раабе. – Ни через три дня, ни через пять. Часть груза тоже так и зависла на складе завода. Связи не было. Ни курьера, ни распоряжений. В итоге я просидел под Альтдаммом почти две недели. Эшелон, возле которого мы с вами встретились, пришёл шестнадцатого. Транзитом, с архивами провинции. Ко мне он отношения не имел. Но среди тех бумаг могли оказаться дубликаты. Одна бумажка из десяти тысяч.
Отто усмехнулся.
– Приказа искать её мне никто не отдавал. Просто больше нечем было заняться.
– Вас списали, – сказал я. – Не было бы никакого транспорта. Вам дали задачу и заведомо знали, что вы останетесь в Альтдамме. По факту вас похоронили. С пользой для дела. Потому как перед своими похоронами вы успели подчистить хвосты.
– Списали, – согласился Раабе. – Причём мне известно, кто именно.
– Хартман?
– Доктор – гражданский. Он ничего не решает. – Немец поморщился. – Решал тот, кто ездил с ним. Помощник. Именно он определял, кого забирать, а кого оставить.
– Фамилия? Звание? Должность?
– Не знаю, – покачал головой немец. – Имею в виду настоящие. Мы работали три недели, он велел обращаться к нему «господин Дитрих». Знаете, в СД в последнее время царит атмосфера всеобщего недоверия и паранойи.
Он помолчал.
– Но я вам его опишу. Рост средний, худой, лет тридцати пяти. На правой кисти между большим и указательным пальцами старый шрам, белый, поперёк. От укуса собаки, думаю. Глаза темно-карие, почти черные. Нос с небольшой горбинкой. Носит перчатки почти всегда. Хорошие, дорогие, из тонкой кожи.
– Что вы хотите? – спросил я прямо. – Вряд ли вам просто так захотелось рассказать мне о помощнике Хартмана.
– Хочу две вещи. – Раабе выпрямился на табурете. – Первая. Меня всё равно расстреляют, это вполне понятно и не обсуждается. Но я не имею желания гнить в следственной части четыре месяца. Допросы, очные ставки, трибунал, приговор. Хочу быстро. Пуля в затылок, и всё. Желательно в ближайшие дни.
– Не могу обещать. Я старший лейтенант, такие решения принимают на другом уровне.
– А вы постарайтесь, – усмехнулся Раабе. – Иначе разговор закончится прямо сейчас. Дайте слово. Я хорошо разбираюсь в людях. Вы относитесь к той категории, которая выполняет обещания из принципа.
Я подумал пару секунд, потом кивнул:
– Хорошо, даю слово. Второе?
Раабе посмотрел мне в глаза. Взгляд у него стал совершенно ясным, вся муть куда-то делась.
– Когда вы доберётесь до Кравинкеля… Заметьте, не «если», а «когда». Вы и правда волкодав. Вцепитесь – уже не отпустите. Так вот. Когда доберетесь и встретите там этого человека, имею в виду господина Дитриха, – убейте его.
Вот теперь всё встало на свои места. Немец не сдаёт своих под давлением, он платит по счёту. У него появилась возможность наказать виновного чужими руками, и он её не упустит. А еще мне стала понятна та обреченность, которую Раабе демонстрировал при первой встрече. Он просто понимал, что свои его реально похоронили. Сначала использовали, потом кинули.
– А если он мне будет нужен живым? – уточнил я.
– Живым он полезен минут десять. За это время вы получите от него всю необходимую информацию. Я в вас не сомневаюсь, у вас большие таланты в этом направлении. – Отто чуть склонил голову набок. – Смерть. Вот моя цена за документы и форму. Сначала моя, потом того, кто списал меня со счетов.
– Договорились, – ответил я и сразу же добавил: – Даю слово.
– Хорошо. Дом на Штеттинер штрассе. От переезда третий от угла, кирпичный, с зелёной дверью. Одноэтажный, во дворе колодец. Второе окно от крыльца заколочено доской. – Раабе говорил ровно, без запинок, будто зачитывал. – Внутри, в комнате слева, печь. За печью, в стене, вынимаются несколько кирпичей. Там всё. Удостоверение, командировочное предписание, разрешение на перемещение по линии Шестого управления. Форма в чемодане, под полом в кладовой. Половица у порога, приподнимается рукой.
Немец подумал немного, а потом добавил:
– В чемодане есть ещё кое-что. Возьмите. Пригодится.
– Что именно?
– Увидите.
Ну, спасибо. Прямо праздник какой-то.
Я позвал караульного. Тот моментально появился в допросной, забрал Раабе и повел его на выход.
Уже на пороге немец оглянулся:
– Старший лейтенант, еще одна маленькая просьба… В протоколе не пишите, что я все отдал сам. Напишите, что установлено в ходе следствия. Или что нашли при обыске. Как угодно.
– Какая вам разница? Вы же не собираетесь жить.
– Не собираюсь, – согласился он. – Но у меня в Магдебурге мать. И если однажды кто-то из наших откроет ваши бумаги, я не хочу, чтобы там значилось, что Отто Раабе всё отдал русским добровольно.