«Полковнику артиллерии Вальтеру Герлаху
Герр полковник, желаю вам доброго здравия и твердой руки!
Ниже привожу характеристику на вверенного моему командованию Дитриха фон Дорта, и заранее благодарю Вас за время, уделенное ознакомлению с нею.
Поручик Дитрих Вольфганг фон Дорт, двадцати трех лет от роду, происходящий из сословия орлов, однако безземельный и малокаменный, поступил на службу в моей батарее в качестве командира второго взвода. Ему сопутствовало рекомендательное письмо из Артиллерийской академии им. Кайзера Фердинанда II, где отмечались его успехи в математике и баллистике, а также верность учению божьему. Я мог убедиться в правоте этой оценки: при первых же стрельбах фон Дорт показал себя пригодным командиром. Но в ходе службы под моим началом он проявил и ряд других качеств, с коими считаю нужным ознакомить Ваше Высокородие.
Прежде всего, внешность фон Дорта не имеет тех достоинств, каковые обычно присущи офицерам Его Императорского Величества. Рост фон Дорта составляет всего два с третью аршина, что придает ему малозначимый вид. Его нос имеет форму картошки; маленький подбородок не дает намека на волевые черты; цвет глаз не подлежит определению. В его фигуре прискорбным образом выделяется округлое брюшко. Только наличие мундира позволяет распознать в этом человеке поручика. Будучи одет в статское платье, он ничем не выдавал бы принадлежности к командному составу.
В своем поведении фон Дорт избегает лихости и бравады. С офицерами вежлив и улыбчив, не гневается на шутки касательно малого роста, не склонен участвовать в дуэлях. Будучи высмеян, начинает малодушно хихикать вслед за насмешником. Кажется равнодушным к дамскому вопросу. После взятия Плютвы не воспользовался правом на отдых, хотя женщины для реализации права имелись в достатке.
Отдавая приказы рядовым, фон Дорт имеет дурную склонность обдумывать слова. Для оного мышления ему порою требуется пауза в речи, которую он заполняет звуком “амм”. В конце фразы может прибавить вопросительное “да?..”, как бы выражая сомнение в собственных словах. Своему денщику Милошу поручик позволяет много лишнего, вплоть до прямых споров. За эти вольности Милош ни разу не получил порку – ни шпицрутеном, ни плетью.
При общении фон Дорт проявляет особенное чувство юмора. Его шутейки отличаются по свойству от тех, что производятся большинством офицеров. Шутки фон Дорта вызывают не смех, а необходимость задуматься, и оставляют подозрение в наличии скрытого смысла.
Чести ради, я далек от желания обвинить поручика в крамоле. Несомненно, этот человек предан Богу и Его Величеству. Однако он поблажлив к своей мягкости и слишком внимателен к собственным мыслям. Я не питаю уверенности, что карьере Дитриха фон Дорта следует давать ход.
Премного благодарю Вас за внимание. Да будет твердой рука Вашего Высокородия!
С глубоким уважением, штабс-капитан Клаус фон Зейдвист”.
Моросил мерзенький олландский дождик. Поганец не лил, как из ведра, да и вовсе не лил, а будто бы стоял в воздухе, однако проникал и под шлем, и под плащ, и за воротник мундира. Обойдя позиции четырех орудий, Дитрих вымок до нитки. Вернулся к своему шатру, откинул полог, уселся, выставив наружу ноги в облепленных грязью сапогах. Сейчас бы горячего чаю со шнапсом и переодеться в сухое, а перво-наперво – разуться.
– Милош, подойди-ка. Помоги снять сапоги.
Денщик подошел, обозрел обувь Дитриха и возразил:
– Может, не надо, герр поручик?
– Глупость ты сказал, и сам не заметил. “Не надо, герр поручик” – это разве не абсурд? Коли я – поручик, то мне и решать, что надо, а что нет.
Милош исполнил приказ и принялся стаскивать сапог с ноги господина. Однако продолжил спор:
– Еще увидите, герр поручик: не нужно разуваться. Погода какая стоит? Знамо, какая: дождяра. Земля раскисла? Так точно, дерьмище по щиколотку. Босиком идти можно? Никак нет, боже упаси. Выходит, случись чего – изволь обуться обратно.
– Что ж может случиться, а?
– То ли одно, то ли другое, а не дай господь, и третье. Война – штука серьезная. Не мешок с сухарями.
– Война, говоришь? – Дитрих усмехнулся. Приставил руку козырьком над глазами, будто высматривал кого: – Война-ааа! Где прячешься? А ну, выходи!
Ответом ему были мирные звуки вечернего лагеря. Стучал топор, плескала вода, солдаты болтали за чисткой картошки, фельдфебель Шахт распекал кого-то – но душевно, без злобы. Да еще из близкого леса долетал неспешный отсчет кукушки.
Война ушла на восток. Откатилась разметанная при Плютве олландская пехота; ускакали, теряя перья, петушливые гусары. Преследуя их по пятам, промаршировали полки Хофмайера и Курцлебена, прокатились несметные обозы, пропыхтели составы. Война убралась по своим делам… Лишь кое-что обронила по дороге.
Одна батарея была выставлена на холме у полустанка. Перевалочная станция оборудована складами угля и цистернами воды, весьма важными для паровозного движения. А рядом, извольте видеть, густой лес, в коем возможно скрытное накопление сил противника. В виду оных обстоятельств необходимо обеспечить прикрытие железнодорожного узла… То есть – было необходимо две недели назад. Теперь бои гремели далеко на востоке, а батарея осталась торчать в глубоком тылу, у развалин какой-то деревни, на холме между железкой и сонным лесом. А также – рота фузилеров, заодно с батареей.
– Вот скажи, Милош, раз уж в умники вырядился: может ли быть, что нас просто забыли?
Денщик выставил за порог грязный левый сапог и сказал с достоинством:
– В умники я не рядился, просто жизнь повидал. Говорю, что знаю, а чего не знаю – о том промолчу. На ваш вопрос отвечу с полным знанием дела: ни в коем случае не может.
– Ты сам подумай: тут не дивизия, не полк, а всего-то одна батарея, да еще рота стрелков. Кому охота помнить о таких мелочах?
– Кому положено, те и помнят.
– Или вот что возможно: чтобы нас забрать, нужно послать состав. Целый поезд – ради нас одних, тут же ничего больше нету. А поезд – ценный ресурс, ему всегда найдется лучшее применение. Да?..
Крякнув на последнем рывке, ординарец стащил второй сапог.
– Вы не унывайте, герр поручик! Вспомнят, заберут, привезут куда надо. Еще навоюетесь!
Дитрих снял чулки и стал разминать руками мокрые пальцы ног.
– Тут ты ошибся, знаток жизни: ничуть я не унываю.
– Еще как унываете, герр поручик. Я же вижу. Думаете: на фронте хорошо – чины, ордена, сражения. А здесь – только жопу студить.
– Мои мысли далеки от подобного хода.
– Да такие и есть ваши мысли, какие ж еще! Вы – молодой орел, вам бы парить над полем брани, а не в тылу прозябать. Но вы не печальтесь, а поверьте: скоро все изменится к лучшему! Еще понюхаете пороху, послушаете канонаду, блеснете отвагой. Совершите подвиг, получите ранение. Даст бог, лишитесь руки или даже глаза. Говорю вам: все наладится!
– Милош, открою тебе тайну. Только смотри, никому не проболтайся: я рад, что мы не участвуем в боях.
Это была чистая правда. Дитрих радовался тому, что за целый месяц батарея не произвела ни одного выстрела и не убила ни одного олландца. Каждый вечер он просил Сеятеля, чтобы так было и впредь. Причиной странных молитв поручика был не страх перед врагом (хотя присутствовал и он), а нечто более постыдное: совесть. Болезненность и беспокойство души, возникшее с первого дня олландской кампании, Дитрих тщательно скрывал от сослуживцев. Даже Милошу – доверенному и любимому слуге – поручик мог сказать правду лишь одним способом: замаскировав иронией. Ожидаемо, денщик принимал все за шутку.
– Утешаете себя, герр поручик? Вряд ли поможет… Лучше я вам чаю сварю. От чая на душе тепелеет.
Но выпить горячего чаю Дитриху не довелось. Раздались твердые быстрые шаги, полог шатра отлетел в сторону. Адъютант командира батареи возник в проеме, свысока уставясь на Дитриха:
– Поручик фон Дорт!
– Как будто я…
– Герр штабс-капитан передает приказ! Вы должны проинспектировать позиции пехоты.
Дитрих моргнул.
– Амм… я должен?
– Так точно!
– Почему же я?.. Как я с пехотой-то связан?
Адьютант выпятил челюсть:
– Приказ штабс-капитана! Смеете возражать?!
Адъютант был орленком из прославленного рода, но по должности и званию уступал Дитриху. На его дерзость стоило бы ответить: “Не вам меня поучать, юноша. Говорите вежливо или ступайте ко всем чертям”. Однако Дитрих не умел давать сдачи.
– Никак нет, просто хочу понять…
– Понимать не обязаны. Приступайте к выполнению! А также – принесите воды.
– Амм… виноват?
– Приказано доставить воды! Герр штабс-капитан желает помыться, а вода кончается. Источник внизу. Честь имею!
Адъютант развернулся кругом – капли с подола плаща брызнули Дитриху в лицо, – и зашагал прочь.
– Я вам говорил, – поучительно молвил Милош, – не надо снимать сапоги.
Лысый холм торчал между лесом и железной дорогой. У подножия холма прежде был хутор, в котором жили углежоги и лесорубы. Одни валили деревья, другие пережигали в уголь и продавали с ближайшего полустанка. Теперь хутора нет – лишь остовы изб, черные ямы, да стайка могильных горбиков в стороне. К немалой радости Дитриха, это случилось без его участия. Когда батарея пришла сюда, хутор уже был уничтожен.
Стрелковая рота состояла из трех взводов. Два взвода охраняли саму железнодорожную станцию, а третий стоял у подножья холма, прикрывая артиллерийскую батарею. Именно его следовало проинспектировать, спустившись вниз по склону.
– Держитесь, герр поручик, – денщик подал Дитриху руку.
Он принял помощь. Дорога раскисла от дождя, того гляди поскользнешься и съедешь вниз на заднице. Сгущались сумерки, на севере покрывался тьмою лес, с юга донесся свисток паровоза.
– Не слыхал ли ты, Милош, молвы о том, как нужно инспектировать пехоту?
– Разве вы не знаете?
– Ты же помнишь, сколько я лет сслужил в пехотном полку! Лет десять – рядовым, еще столько же – инспектором…
– Хе-хе. На счет осмотра строевых частей я имею общие знания. Инспектирующее лицо должно, по моим сведениям, построить солдат, пройтись вдоль шеренги, сделать страшное лицо и громко заорать. Смысл слов тут не сильно важен, главное – устрашение. Можно сказать: фузеи нечищены, сапоги не блестят, пуговка оторвана. Устав забыли, сволочи! Устав писан не мелом, а кровью. Всем бы вам всыпать соленых плетей!
– Примерно так и я представлял. Еще бы какую-то тонкость, а?
– Понюхайте, не пахнет ли кто шнапсом.
– Если да – спросить, где взял?
– Хорошо бы было.
Взвод фузилеров располагался у подножия холма, среди руин деревни. Согласно уставу, который не мелом писан, батарее полагается пехотное прикрытие. В случае внезапной атаки противника, стрелки задержат супостата и не дадут прорваться на холм, а пушки сверху накроют картечным огнем. Правда, внезапным противником тут давно не пахло – ну, и слава Сеятелю…
Дитрих выругался, вступив в глубокую лужу. Донесся окрик часового:
– Стой, кто идет?
Поручик назвался и потребовал командира взвода. Его провели.
Внутри остова одного из домов уцелела печка. В ней пылал огонь, пара солдат колдовала над варевом, а дюжина сидела за столом, жадно наблюдая за готовкой. Тут же был и командир взвода – унтер-офицер Гельб. При появлении старшего по чину он вскочил и рявкнул:
– Взвод – смирррно!
Солдаты подхватились, выронив ложки.
– Вольно, – сказал Дитрих. – Мне приказано… амм… командир батареи приказал мне провести смотр вашего подразделения, да?
Пытался говорить твердо, но не вышло. Среди фузилеров был лишь один вольный – Гельб. Остальные являлись рабами, о чем явственно говорили камушки на шеях. Тем не менее, Дитриху было неловко: люди только собрались ужинать, как тут он – явился, не запылился…
– Прикажете построиться, герр поручик?
– Неплохо бы.
Унтер-офицер проорал приказ, камни похватали фузеи и кинулись строиться прямо тут, в избе. Гельб обозвал их тупыми свиньями и выгнал на улицу, отвесив нерасторопным пинка под зад.
На улице выбрали место, еще не накрытое тенью холма. Под яростные крики унтера взвод образовал шеренгу. Гельб вытянулся в струну перед поручиком и доложил, что все бойцы на месте, потерь нет, герр поручик может проверить по списку. Больных тоже нет, только Гетлаф глух на одно ухо, но он всегда таким был. И на Берга напала срачка, но он в строю, ибо срачка службе не помеха.
Пришло время выступить Дитриху. Глядя на камней, он не испытывал никакого желания орать. Были это люди битые и топтанные жизнью, всякого повидавшие, горечи хлебнувшие. Крик офицера – тем более, столь мягкого, как Дитрих – ничем бы их не удивил. Все равно, что пугать половицу, наступив на нее пяткой.
– Здравствуйте, бойцы, – сказал фон Дорт.
– Здравия желаем, герр поручик!
– Сейчас я осмотрю ваше оружие и обмундирование.
Он подошел к крайнему стрелку:
– Дай свою фузею.
– Так точно, герр поручик! – прокричал солдат так, что заложило уши.
– Молодец, – похвалил Дитрих.
– Рад служить кайзеру! – выкрикнул солдат, но от радости забыл исполнить приказ.
Дитрих протянул руку, камень спохватился и вложил в нее свое оружие. Поручик осмотрел: фузея как фузея, начищена, ствол блестит. Взвел и спустил курок – ходит гладко, щелкает бойко. Проверил подсумок с пулями и развесами пороха – тоже, вроде бы, все в порядке… насколько мог судить офицер из артиллерии.
Перешел к следующему, осмотрел фузею, а также мундир. Оружие в исправности, одежда слегка испачкана: пятна на вороте и на манжетах. Ну, при такой-то погоде и сам Дитрих не образец чистоты.
– Грррязная свинья! – заорал на солдата унтер Гельб. – Отчего форма в пятнах?! Десять плетей!
– Отставить, – запретил Дитрих и шагнул к следующему камню.
И вот теперь заметил любопытное: солдат улыбался. Широко и благодушно, будто счастлив был видеть поручика.
– Чему ты радуешься?
– Так точно, герр поручик! – крикнул солдат, еще шире расплывшись в улыбке.
– Позвольте пояснить, – вмешался Гельб. – Это Спасение, он блаженный.
– Спасение?..
– Так его все зовут. Так и в список внесен.
– Откуда прозвище?
Унтер-офицер повернулся к солдату:
– Ответь: чем окончится война?
Устав предписывает лишь один ответ: «Победой великого кайзера! Наша служба – наша гордость!» Но солдат вышел за рамки устава:
– Спасение придет. Будем воевать, воевать, а потом господь всех спасет и избавит от мук.
Унтер-офицер подытожил:
– Извольте видеть, герр поручик: он дурачок. Учили его говорить как положено, да без толку. Прикажете наказать?
– Ни в коем случае, что вы… Боец, скажи: кого именно спасет бог?
– Всех до единого! И вас, герр поручик, и меня, и унтер-офицера, и генерал-фельдмаршала.
– А неприятеля – тоже спасет, да?
Солдат задумался в поисках ответа.
– Бог – вседобрый и всемилостивый. Не может он спасти врагов. Хороших людей спасет, а врагов – никак нет.
Дитрих ухмыльнулся, слегка завидуя солдату. Вот, оказывается, как просто договориться с совестью…
– Благодарю за службу, боец.
Он двинулся дальше вдоль шеренги, без вопросов миновал пару солдат, проверил амуницию третьего, обронил похвалу… А перед четвертым остановился и стал разглядывать. Чем-то этот камень привлекал внимание. Быть может, чертами лица? Резко очерченные скулы, темные цепкие глаза, черные волосы – не похож на дангарца. Но это и не диво: каждый третий камень – иноземец. Много их пригоняют из походов… Как вдруг Дитрих заметил, и поморгал от удивления. На шее этого стрелка не было цепи!
Всем рабам положено носить цепочку, а на ней – святую ношу. Они носят, и ворот держат расстегнутым, чтобы было видно. Больше того, гордятся своим камушком: это же символ божьей любви и заботы. «Кто камень носит, того пуля не скосит». «Молодым кремень таскал – старым на печи лежал…» Но этот солдат не имел цепи.
– Ты что… амм… вольный?
– Никак нет, – сказал стрелок и расстегнул мундир.
Затем расстегнул рубаху, развел в стороны. Дитрих увидел свою ошибку: цепь все же имелась, только иного рода. Шею стрелка опоясывал тонкий бурый рубцеватый шрам – такие остаются от сильных ожогов. Шрам состоял из колечек, соединенных одно с другим. Он мог появиться лишь одним способом: на шею рабу надели раскаленную докрасна цепь. Концы шрама спускались от шеи к груди. Там, где обычно висит защитный камушек, у этого человека багровела надпись «НЕ УБИЙ», выжженная на коже каленым железом.
– Святые души… – выронил Дитрих.
Стрелок пожал плечами:
– Не болит.
Он заметил сочувствие Дитриха. Чтобы скрыть свою мягкость, поручик велел:
– Фузею к осмотру!
Солдат сказал, протягивая оружие:
– Все исправно, герр офицер, но это неважно. Я никогда не стреляю.
Он говорил с иноземным акцентом и, видимо, путал слова. Дитрих уточнил:
– То есть, не стрелял прежде, да?
Вмешался унтер:
– Позвольте пояснить, герр поручик. Он неспособен убивать, так его воспитали. Будучи поставлен в боевой строй, производит выстрелы не в сторону врага, а в небо.
– Интересненькое дело! Зачем же он здесь?
– Герр поручик, это самый ценный солдат моего взвода. Силен, как бык, и вынослив, как паровоз. Перенести провиант, наколоть дров, вырыть землянку – всю грубую работу делает за троих! Стрелять надо редко, копать – часто, а копает он как сто чертей с лопатами!
– То есть, амм… лучший боец взвода – это человек, неспособный убивать?
– Так точно, герр поручик!
Теперь зависть Дитриха стала болезненной.
Он велел стрелку застегнуться и осмотрел прочих бойцов. Они не вызвали интереса, да и, по правде, стемнело так, что впору спутать фузею с мушкетом.
– Смотр окончен. Все в порядке, возвращайтесь к ужину.
– Благодарим, герр поручик! – ответил Гельб.
– Наша служба – наша гордость! – хором прокричал взвод.
– Да, чуть не забыл. У нас кончается вода, а у вас тут источник. Выделите пару солдат с ведрами. Ну, чтобы донести, да?..
– Так точно. Неубий!
Стрелок со шрамом вышел из строя.
Блаженный подпрыгнул на месте:
– Я, я, можно я!
– Ты тоже, – согласился унтер.
Колодец располагался самым странным образом из возможных: внутри холма. Сбоку в склон было врыто строение: то ли амбар, то ли холодный погреб. Фасад торчал наружу, нутро уходило вглубь холма. Теперь фасад развалился, но подземные помещения уцелели. Пройди в щель между обрушенных балок – и попадешь туда.
Дитриху не было нужды забираться в эту нору, однако из интереса он пошел вслед за стрелками. Задевая макушками просевший потолок, добрались до колодца. Тот не имел ограды – просто дырка в полу, над которой подвешена лебедка. Милош светил фонарем, пехотинцы принялись за дело. Спасение ревностно завладел лебедкой. Когда повесил ведро на крюк и принялся крутить рукоять, на лице его отразилось счастье.
– Водичка – божья сестричка! В водице наше спасение!
Неубий подавал и принимал ведра, Дитрих с Милошем – ждали. Настал лучший момент, чтобы поговорить.
– Скажи-ка, – спросил Дитрих, – ты правда неспособен убить человека?
– Правда.
– А если случайно? Скажем, стрелял в руку, но попал в грудь?
– Я совсем не стреляю в людей.
– А если… амм… я прикажу?
– Виноват, герр поручик.
Многим офицерам на месте Дитриха захотелось бы испытать его на прочность. Приставить пистолет к затылку, сказать: “А ну, убей того камня, или я тебя!..” Дитрих в этом смысле отличался от других офицеров.
– Ты понимаешь, боец, что твоя особенность – это редкая привилегия? Вот я не могу не убивать: прикажут – открою огонь. И Милош выстрелит по приказу, и Спасение, и Гельб, и каждый дангарец на сотни верст вокруг. Даже генералы отличаются лишь тем, что бьют чужими руками, а не своими. Но ты, солдат, имеешь право не убивать! Возможно, ты один такой во всем нашем войске!
– Не я так решил, – процедил стрелок, коснувшись шрама на груди.
– Да, твой прежний хозяин был очень жесток. Тебя подвергли безжалостной пытке. Я сочувствую тебе, но также и завидую. Ценой прежних мучений ты получил право выбора! Я не выбираю, убивать или нет. Ты – можешь!
– Ошибаетесь, герр офицер. Я тоже не выбираю.
Дитрих склонил голову, в полумраке присматриваясь к этому человеку.
– У тебя забрали одно, но возместили другим. Отняли волю, зато дали право быть хорошим человеком. Думаю, тебе повезло: обычно нас просто лишают чего-нибудь, без возмещения.
Стрелок ухмыльнулся, обнажив зубы:
– Поменяемся, герр офицер?
Дитрих спросил с удивлением:
– Неужели ты бы согласился? Тебя же сделали безгрешным! Разве отдал бы это за мое положение?
– За свободу.
– Ошибаешься, солдат. Какая у меня свобода…
Тем временем блаженный извлек последнее из шести ведер и сообщил:
– Есть водица, герр поручик! Славная водица!
Дитрих повернулся к нему:
– Теперь ты мне ответь. Бог спасет всех, кроме наших врагов, да?
– Конечно! Бог всемилостив!
– А муаров и каталийцев – тоже спасет?
– Божьей милости на всех хватит.
– Ты же знаешь, что они не верят в нашего Сеятеля?
Спасение выпучил глаза:
– Виноват, герр поручик… Как это так?
– Вот так и есть. Муары верят в Черную Деву, а каталийцы – в каких-то… амм… морских чудищ. Вот и вопросец: при этом условии бог их все равно спасет?
Спасение мучительно задумался, от натуги скривив лицо в гримасу. Дитрих отметил:
– Говорят, что ты блаженный дурачок. Однако ты способен искать ответ путем размышлений. Редкий камень обладает таким умением.
– Он вас не понимает, – сказал Милош.
– Я и не надеюсь… Так что, Спасение, нашел ответ? Бог спасет муаров и каталийцев?
Блаженный встрепенулся:
– Понял, герр поручик! Муаров он спасет, а каталийцев – нет.
– Почему же?
– Вы сказали, каталийцы любят чудищ. Вот и не нужно им спасения! А у муаров – хотя бы дева. Они еще не совсем пропащие.
Дитрих кивнул с уважением.
– Твоя логика сомнительна, однако это логика. Но вот тебе третий вопрос – посмотрим, как справишься. Сеятель спасет всех дангарцев – то бишь, и камней в том числе?
– Конечно, герр поручик.
– А как быть с тем, что камни уже спасены?!
Солдат молча уставился на поручика.
– Неужели ты и этого не знаешь? Как же ты веришь, скажи на милость? Или вовсе в церковь не ходишь? – Дитрих процитировал на память из писания: – “Больше всех живущих душ любовью Моей обласканы камни. В щедрости Своей я избавил их от бремени ответа за поступки, мук принятия решений, сомнений поиска пути и места в жизни. Ни зайцы, ни орлы не имеют подобного счастья. От всего, что утруждает душу, лишь камни спасены по воле Моей”.
Блаженный еще помолчал несколько вдохов и, наконец, дал ответ:
– Верую в Сеятеля и все слова Его. Как Он сказал, так вы и повторили…
– Значит, камней больше не нужно спасать! Верно?
Дитрих ощутил злорадство от того, что смог озадачить солдата. Больно просто тебе жить, братец: на всякий вопрос есть ответ, совесть не болит, враги плохие, а всех хороших спасет бог… Нет уж, попробуй на вкус сомнения. Ощути себя в моей шкуре!
– Водичка-сестричка… – промямлил блаженный, глядя в ведро, будто желая оттуда почерпнуть ответ.
– Вода не поможет, сам думай. Спасет тебя Сеятель, или уже спас?
Спасение скорчился, как от боли, прижал кулаки к вискам. Все смотрели с любопытством: выжмется ли мысль?
Вдруг блаженный просиял и от радости плеснул водой себе в лицо.
– Водица спасет! Сеятель нас уже спас, а водичка еще спасет!
– Что?.. Да это же чушь! Сеятель – всемогущий, он сам спас камней от всего, чего можно!
– Вот и нет, герр поручик! Сеятель не от всего спас, а только от того, что в писании сказано. От мук решения и бремени того-сего, и сомнений разных. А случится еще какая беда – тут уже водица поможет!
Дитрих фыркнул:
– Ловкач ты, солдат. Это не ответ, а чистая хитрость. Ну да ладно, задержались мы тут…
Он отдал приказ, трое камней подняли шесть ведер и понесли в расположение батареи.
Когда добрались до шатра штабс-капитана, стояла уж кромешная тьма. Однако фон Зейдвист еще не спал и, к несчастью, был совершенно трезв.
– Где вас носило, поручик?
– Разрешите доложить: по вашему приказу организовал доставку воды, а также провел… амм… инспекцию пехоты. Взвод находится в…
– Вода нужна была час назад. Вы опоздали. Приказы должны исполняться бегом, а не прогулочным шагом.
– Виноват, герр штабс-капитан.
– Швершайзе! Вы на службе, а не в парке с дамочками!
– Виноват, герр…
– Это кто такие?
За плечами Дитриха стояли Неубий и Спасение. Их присутствие делало разнос весьма унизительным для поручика.
– Лучшие бойцы взвода прикрытия, герр штабс-капитан.
– Выглядят как пара кретинов.
– Никак нет, герр штабс-капитан! Лучшие солдаты стрелкового взвода. Удостоились высокой чести принести вам воды!
фон Зейдвист выпятил челюсть:
– Это насмешка, поручик?
– Никак нет! Я бы не посмел!
– Доставить мне воды – высокая честь? Вы сказали это всерьез?
– Так точно, герр штабс-капитан!
– Значит, завтра вы ее удостоитесь. На рассвете принесете десять ведер. Лично, без помощи камней.
Для человека, рожденного в сословии Орлов, открыты три прекрасных возможности. Первая требует земельных владений. Коль ты не унаследовал земли, имеются два пути. Для одного из них необходимы камни. Если в твоей собственности их мало, а то и вовсе нет – остается одна дорога: стать офицером на службе кайзеру.
Это рассуждение Дитрих часто добавлял к своим молитвам в прежние дни, при осаде Плютвы. Имперская артиллерия без устали работала по городским укреплениям. Главный урон наносили мортиры, но и три пушки Дитриха фон Дорта делали кое-что. Их выдвинули в захваченный бастион, который располагался на возвышенности. Дистанция огня возросла, бомбовые ядра рвались прямо на улицах города. “Сеятель сделал меня орлом, – говорил себе Дитрих, – но не дал ни земли, ни камней. Сеятель хотел, чтобы я стал офицером. Это его решение, а не мое”.
Молитвы поручика принесли плоды. Господь послал послабление: после взятия Плютвы батарея застряла в тылу на полустанке. В полку поговаривали, это из-за штабс-капитана Зейдвиста, а точнее – его нежной привязанности к шнапсу. Когда решалось, кого из батарейных командиров оставить в безнадежной дыре, герр полковник выбрал наименее ценного. Но Дитрих благодарил Сеятеля: теперь он, Дитрих, не обязан говорить то слово, после которого погибнут люди. А скверный характер командира и унизительные поручения – это ладно, к этому не привыкать…
На рассвете поручик быстро оделся и выпил чашку чаю. Когда выбрался из палатки, денщик вручил ему пару ведер.
– Амм… я дотащу два сразу?
– А с одним бегать десять раз вместо пяти. Вы уж постарайтесь, герр поручик. Поверьте в себя, вы же – орел!
– Чем умничать, помог бы, да?
– Запрещено начальством. Зато могу пособить духовно. Вы будете нести, а я – подбадривать: уже треть склона прошли, осталось всего две трети!
Поручик любезно отказался от помощи, денщик все равно увязался следом. Стояло промозглое утро, на небо наползали тучи, обещая скорую слякоть, у подножья холма клочьями лежал туман. Ничего, скоро согреюсь, – подумал Дитрих. Во всем есть светлая сторона: вниз – легко, вверх – тепло. Придумать бы только, что соврать пехоте, чтобы не потешались всем взводом.
Они спустились с холма и вошли в полосу тумана. Вчерашняя лужа еще не высохла, Дитрих снова вступил в нее. Милош подбодрил:
– Не волнуйтесь, герр поручик, это только один сапог. Скоро весь целиком взмокнете…
Дитрих остановился. Что-то было странно. Чего-то как будто не хватало.
– По дороге-то наверх и пропотеете как следует, и ведро на себя опрокинете. Что ж из-за одного сапога…
– Будь добр, помолчи, – попросил Дитрих.
Стало совсем тихо. Неправильно тихо…
Постойте: а где часовой?
– Вахта, отзовись! – крикнул поручик.
Тишина.
– Я поручик Дитрих фон Дорт. Кто стоит на часах?
И снова – ни звука.
Спину пробрал морозец. Умом-то он понимал, что бояться нечего: врага нет и за тридцать верст, а рядом, в двух шагах – свои пехотинцы. Спят где-то здесь, в развалинах хутора. Дрыхнут, как сурки, проспали подъем – вот и вся беда. Но от странной тишины становилось тревожно.
– Шайзе… Проснитесь уже!
И вдруг он услышал звук. Из той самой избы, где вчера варили ужин, донеслось не то бульканье, не то мычание. Таким был этот звук, что рука Дитриха сама потянулась к поясу. Только не было при нем ни шпаги, ни пистолета: оставил всю тяжесть ради проклятых ведер…
– Я посмотрю, – сказал Милош.
– Амм… нет, я сам.
Не имея оружия, Дитрих поднял перед собой ведро. Смысла в том было мало – любая пуля прошибет ведро навылет. Но все же, спокойнее… Прикрываясь ведром, он подошел к избе и сунул голову внутрь.
У дальней стены, возле печки сидел на полу человек. Слава богу, он не представлял опасности: спал, повесив голову на грудь. Но странное дело: обе руки торчали над головой.
Дитрих шагнул к нему, чтоб рассмотреть получше. И похолодел, когда понял, кого видит. То был унтер-офицер Гельб. “Стр-рройтесь, сволочи! Как смеешь, свинья!..” Ладони Гельба были гвоздями прибиты к стене. Ступни – приколочены к полу. Нижняя челюсть – раздроблена в месиво. Он был без сознания, но дышал. В такт дыханию из дыр между зубов выступала пена.
– Ыыыы! – раздалось сбоку.
Дитрих вздрогнул и обернулся. В другом углу также сидел человек – не прибитый, а лишь привязанный к лавке. Кляп во рту не давал ему говорить. То был Спасение.
– Мать честная!.. – выкрикнул Милош, зайдя в избу.
– Амм?..
Дитрих посмотрел на него с вопросом, надеясь, что денщик, как обычно, даст совет. “Надо сделать то и это, герр поручик…” Но Милош молчал, выпучив глаза. На такой случай у него советов не имелось.
– Развяжи камня… – решил, наконец, Дитрих. – Нет, отставить. Лучше стой на часах, смотри вокруг.
Милош выскочил на улицу, а поручик подошел к солдату. Развязал руки, выдрал кляп изо рта.
– Шайзе, трижды шайзе! Что тут произошло?
Спасение облизал губы, закашлялся хрипло. Дитрих понял, что нужно. Схватил ковш воды, влил солдату в рот. Промочив пересохшее горло, блаженный смог говорить:
– Беда, ох беда, герр поручик! Проклянет их бог, не будет им спасения…
Дитрих встряхнул его за плечи:
– Скажи ясно: что случилось?
– Сбежали они… Бог накажет, ох беда… Герр поручик, все сбежали!
– Кто сбежал?
Дитрих умом понял ответ: где был взвод – теперь тихо, ни звука. Но не улеглось, не принялось на веру.
– Кто сбежал, а?
– Ну, люди наши… Камушки… Все, кроме меня и герра унтер-офицера.
– Как это возможно? Камни не бегают!
– Не могу знать, герр поручик. Просто убежали… Я говорил: нельзя, не будет вам спасения! Сказал: останьтесь лучше, испейте водицы. Водичка – богу сестричка… Нет, не послушали.
– И Гельба тоже они, да?
– Они, бедолаги, не видать им спасения… Я кричал: что ж вы делаете, изверги? Или на вас камушка нет?! – Спасение сжал рукой камень на шее. – Но нет, они сделали свое… А меня связали, чтобы не мешал.
Дитрих плеснул водой себе в лицо. Что ж за абсурд творится? Камни – не убегают. Камни стоят, где велено, и идут, куда сказано. Камни строятся в полный рост и идут под барабанный бой навстречу вражеским пулям. По ним лупят картечью – они идут. Их рубит конница – они идут. У камней нет своей воли, лишь воля командира!
Как же они сбежали? Притом – целым взводом!
Был среди них ровно один чудак, способный размышлять, – и он-то как раз остался!
– А ты… амм… почему не сбежал?
Спасение хлопнул глазами:
– Как можно, герр поручик! Сеятель проклянет!
– Хорошо, что остался. Поможешь. Сделаем так…
Дитрих замешкался, не зная, что приказать. Никто не учил его на подобный случай.
– Амм… значит, ты займешься Гельбом. Сможешь выдернуть гвозди и перевязать раны?
– Ой… Герр поручик, у него же ох беда…
Спасение в ужасе глядел на изломанную челюсть.
– А ты ох-беду не трогай, этим займется хирург. Только освободи его и завяжи дырки от гвоздей, да?
– Слушаюсь… Я, этого, попробую.
Дитрих вышел на улицу и встал возле Милоша. В голове гремело: как это возможно? Камни же! Положишь – лежат, поставишь – стоят…
И главное: что теперь делать? Вчера осмотрел этот самый взвод и не заметил проблем. Никаких, клюв мне в печенку! А теперь целый взвод убежал! Тут не отшутишься, тут не какое-нибудь “виноват, искуплю”…
– Милош, – спросил поручик, – что мне делать, а?
Денщик молчал – держал ухо востро, как и было приказано.
– Да хватит слушать, они уже далеко, никого не услышишь. Лучше дай совет… амм… как доложить обо всем этом? фон Зейдвист меня с потрохами сожрет!
Денщик молчал, глядя вдаль.
– Не знаешь, что сказать? И я не знаю. Вот ты, например, камень. Я тебя сто раз посылал и в город, и на станцию, и с деньгами, и с пистолетом. Если б ты мог убежать – давным давно убежал бы, да?
– Герр поручик… – сказал Милош странным голосом.
– Что?
– Конь заржал.
– Ну, уж это не странность. При станции стоят наши кони.
– То при станции. А этот – в лесу.
– Почудилось, наверное…
Из дома вышел Спасение:
– Герр поручик, ему бы раны промыть… Коли позволите, наберу водицы.
– Давай, иди, – махнул Дитрих.
В этот миг он тоже услышал ржание. Подумал: неужто камни и лошадей забрали?.. Ответил себе: нет, камни не ездят верхом, это уж совсем невозможно. К тому же, за целую ночь верхом проехали бы верст двадцать. А этот конь ржет версты за полторы, или даже ближе. Примерно как войти в лес и чуток пройти на север. В том месте есть поляна, вырубленная углежогами. Большая поляна, много людей поместится…
Тревожная, страшная догадка поселилась в душе Дитриха. Он отрубил ее словами: “Быть не может!” Добавил еще: “Мы ж в глубоком тылу!”
Из леса вновь донесся лошадиный всхрап.
– Никак, олландцы?.. – спросил поручик шутливо, так и надеясь, что Милош засмеется: “Уж вы придумаете, герр поручик! До фронта полста верст!”
Но Милош молчал и хлопал глазами, и краска стекала с его лица.
– Враг в лесу… – прошептал Дитрих. – Тревога…
Они уставились друг на друга, совершенно растерянные. При виде бледного лица денщика Дитриху становилось не по себе. Подумалось одно: услать бы Милоша, чтоб не пугал меня своим страхом.
– Слушай приказ: бегом наверх. Поднимай тревогу, да? Скажи им готовиться к бою.
– Что, герр поручик?..
Дитрих развернул его лицом к холму и толкнул в спину.
– Беги! Кричи – тревога!
Денщик побежал вверх по склону. Едва он зашевелился, отмер и Дитрих. Сорвался с места, бросился вслед за Спасением.
– Блаженный, постой! Давай ко мне!
Спасение был уже у входа в развалины с колодцем. Остановился, обернулся, но к Дитриху не подошел.
– Водица, герр поручик…
Фон Дорт подбежал к нему:
– Послушай, ты не понял. В лесу появился враг. Нужно унести унтер-офицера Гельба.
– Нет, набрать водички нужно.
– Да забудь про водичку! Там, в чаще, – олландская конница. Я не знаю, сколько их. Может, много. Унесем раненого на холм.
Спасение набычился, вжал голову в плечи и твердо повторил:
– Наберем воды.
– Дурак! Я один Гельба не дотащу. Помогай уже, коготь тебе в печень!
Камень глядел поручику в глаза.
– Водица!
Что-то происходило, что-то очень странное. Камень – безвольный раб! – отверг прямой приказ, глядя поручику в лицо. Другой офицер выхватил бы шпагу и заколол мерзавца.
Дитрих не имел при себе шпаги, да и не в этом дело. Дитрих никого еще не убил своей рукой – но дело и не в этом. Поручик не знал, как быть, а Спасение – знал! Уверенности камня хватило на двоих.
– Ладно, бог с тобой, идем. Зачерпнем воды, а потом ты мне поможешь.
Спасение просиял от счастья, чуть слезы не брызнули из глаз.
– Идем, герр поручик! Идем, родимый! Водичка – она боженьке сестричка!
Запах плесени и мха, лабиринт обрушенных стропил и висящих досок. Они вбежали в темень норы, Дитрих почти ослеп, но Спасение знал дорогу наизусть. За руку довел, дотащил его до самого колодца, поймал на краю дыры.
– Герр поручик, смотрите, славный мой! Бог нас спасает! Водица – сестрица!
Дитрих взглянул в колодец… И, кажется, перестал дышать.
Когда он снова вышел на свет, тут и там трубили горны. Тут – наверху, на холме: до боли знакомое: “Батарея, к бою!” Там – на опушке леса: далекое, но отлично слышное в сыром осеннем воздухе: “Туру-туру-туру-туту!” Олландские гусары выплескивались из чащи в поле и развертывались для атаки. Блестящие шлемы, алые перья, золоченые шнуровки, штуцера за плечами. Даже штуцера! Обычно гусары плюют на огнестрел, берут только сабли… Те, кто уже построился, горячили нагайками коней. А новые выезжали и выезжали из леса: три дюжины, четыре, пять…
Теперь уже не успеть унести Гельба: атака вот-вот начнется. Прости, унтер-офицер, так уж вышло. Сказать по чести, не очень-то жаль.
– Спрячься у колодца, – приказал Дитрих.
Спасение юркнул в нору среди руин, а поручик со всех ног помчал вверх по склону. “Туру-туру-туру-туту!” – без конца неслось вослед. Гусары все еще не начали атаку – зато их набралось уже под сотню. Видимо, тут целый эскадрон.
Против батареи из четырех орудий. Без прикрытия. И только два из них готовы к бою.
Грянул залп. Матильда с Бертой выстрелили ядрами, нанеся врагу ничтожный урон. Фрида и Майра стояли на другой стороне холма, глядя на станцию. Шпеер, командир первого взвода, сейчас развернет их и ударит через макушку холма, поверх голов расчетов Матильды и Берты. Дитрих знал: это очень скверно. Из того положения первый взвод сможет стрелять лишь ядрами, не картечью. Когда дойдет до картечи, бить будут только пушки Дитриха – Матильда и Берта. Этого не хватит.
За три минуты гусары доскачут до холма, еще за две – взберутся наверх. Батарея даст пять залпов, но лишь два из них картечью, и только в два ствола. Погибнут тридцать-сорок гусаров, а потом пушкарей изрубят в мясной фарш, хоть бери и лепи котлеты. Взвод стрелков был нужен как раз на такой случай: задержать врагов у подножья холма, подставить под картечь. Но взвод сбежал. Батарее – конец.
Он влетел в расположение, промчался между стволов Матильды и Берты, выкрикнул:
– Тревога!
По правде, без толку: батарея уже вела огонь. Банники промывали стволы уксусным раствором, чтобы погасить искры. Заряжающие готовили картузы с порохом, гантлангеры подносили ядра, пальники зажигали факела и вставляли фитили. Командиры расчетов ждали приказов от него – Дитриха фон Дорта.
Он потребовал:
– Дайте подзорную трубу!
А в следующий миг наткнулся на Клауса Зейдвиста.
– Поручик, что за дерьмо происходит?! Где наше прикрытие?!
– Прикрытия нет. Камни пехоты совершили дерзкий побег.
– Ма-алчать! – заорал старый пьянчуга. – Я знаю, что побег! Ка-ак ма-агли?! Вы за них паручились!
– Не могу знать! – рявкнул Дитрих. – Сбежали – и черт с ними. Потом разберемся, сейчас бы выиграть бой!
Глаза Зейдвиста полезли из орбит.
– Как разговаривать со ста-аршим?! Мерр-развец! Па-ад трибунал!
В этот миг музыка сменилась. Вражеский горн зазвучал отрывисто и грозно: “Тур-рааа! Тур-раа! Тур-рааа!” Гусары развернулись широким строем и двинулись вперед, стремительно набирая скорость. Полный эскадрон, этак сто двадцать лошадей. Против четырех пушек.
– Вы негодяй, фон Дорт! Я всегда знал, чего вы стоите. Но сегодня вы показались во всей кр-ррасе. Сгною на каторге! Закатаю в камни!
В этот миг Дитрих фон Дорт увидел нечто. Видение было столь ясным, словно уже случилось у него на глазах. Не питая даже тени сомнений, Дитрих придвинулся ближе к Зейдвисту и шепнул в ухо:
– Не сгноите, герр штабс-капитан. Боюсь, через семь секунд вы умрете.
Командир батареи оттолкнул его и выхватил шпагу из ножен. Глаза красные от ярости, отблеск рассвета на кромке клинка… Дитрих шепотом считал:
– Четыре… три… два…
Звук ружейного залпа достиг холма. В центре лица Зейдвиста возникло багровое пятно. Переносица вмялась в череп, рот перекосило, зрачки закатились. Выронив шпагу, командир батареи упал замертво.
– …один.
Гусары ненавидят огнестрельное оружие. Им навязывают пистолеты и карабины – а они отказываются при всякой возможности. “Сабля – на веру, пуля – наугад”, – так говорят кавалеристы. По неопытности они дали залп с безнадежной дистанции. Пули просто не могли попасть в цели – и не попали… Кроме одной.
– фон Зейдвист убит! – завопил адъютант. – Штабс-капитан погиб!
– Беру управление на себя, – отчеканил Дитрих фон Дорт. – Батарея, слушай мою команду!
Батарея – два взвода по два шестифунтовых орудия. Пушки Шпеера смотрят на станцию, пушки фон Дорта – на лес. Шпеер – командир первого взвода. По уставу он должен принять командование… “Турруууу! Туррруууу!” – несется от леса, гусары набирают ход. Шпеер бледен как скатерть.
– Слушаюсь, поручик…
Теперь все четыре пушки в руках Дитриха. Он глядит в подзорную трубу – и видит не только врага, но весь его будущий путь. Эскадрон идет рысью, скоро перейдет в карьер, чтобы быстро покрыть путь до деревни. Но потом они сбавят ход: руины заставят их осадить коней и сбиться в кучу. Это решающий момент. Его нельзя прозевать.
– Матильда, Берта: один выстрел ядрами, рикошетом. Потом – переход на картечь. Фрида и Майра: отставить огонь, переместиться сюда и сюда.
Он тычет пальцем: одно место и второе. Обслуга орудий пялится в недоумении: можно же стрелять с текущих позиций! Зачем тащить пушки на маковку холма?..
– Оглохли, черти?! Переместить ор-ррудия!
Шпеер повторяет за ним:
– Исполнять приказ! Фриду и Майру – на указанные позиции!
Камни налегают на лафеты, силятся вытолкнуть пушки, увязшие в грязи…
Буммм! Буммм!
Матильда с Бертой производят выстрел. Два ядра по касательной врезаются в землю, отлетают рикошетом, скачут сквозь гусарский строй. Человека разносит на куски, коню отрывает голову, другому ломает ноги. Всадники летят кубарем под чужие копыта.
Но ущерб ничтожно мал: четверо или пятеро из сотни! Эскадрон переходит в карьер. Кони летят, едва касаясь земли.
Фрида и Майра ползут по липкой грязи. Камни обливаются потом, упираясь в лафеты. Оскальзываются, падают. “Шевелись, черти! Налегай!” – орет на них Шпеер.
Матильда с Бертой готовятся к новому залпу. Банники плещут уксусом в стволы. Шипение, пар, едкий запах кислоты смешивается с пороховым дымом.
– Зарряжай! – кричат командиры расчетов. – Ядра, рикошет!
Дитрих врывается:
– Оглохли? Я приказывал: картечь!
До врага еще тысяча шагов. Далеко для картечи, можно успеть еще один залп ядрами.
– Виноват, герр поручик?.. – переспрашивает командир Берты.
Фон Дорт чеканит стальным голосом:
– Картечь! Заряжай! Огонь – по моей команде!
Эскадрон накатывает штормовой волной. Алые мундиры, блестящие шлемы, вороные кони. Гривы трепещут на ветру, сверкают оскаленные зубы. Дробь копыт сливается в тяжелый низкий гул.
– Успели бы всадить пару ядер, – говорит кто-то из офицеров.
Дитрих и сам сомневается: пожалуй, да, успели бы. Зачем я сказал – картечью? Потеряли двадцать секунд… Но вдруг он видит то, что будто чувствовал наперед. Заряжающий Матильды впопыхах задевает рукой горячий ствол, дергается, роняет картуз с порохом прямо в лужу. Под крики офицера бежит за новым зарядом – вот они, двадцать секунд задержки!
Эскадрон подлетает к деревне. Гусары ждут запла и скачут неплотной цепью, чтоб даже картечь не выбила многих. Но впереди – то самое место: дорога сжата руинами домов. Вот-вот они сгрудятся на несколько секунд…
– Наводчики: цель – узкое место дороги! Между часовней и кучей бревеню. Огонь по приказу!
Головные гусары за миг проскакивают щель, несутся по деревне. Их не поймать, но Дитрих и не их ловил. Фланги эскадрона сближаются, чтобы пройти щель между руинами. Сейчас будет толпа. Еще вдох или два…
– Берта готова!
– Матильда готова!
Дитрих командует:
– Пли!
Три десятка людей и коней будто врезаются в невидимую стену. То скачут вперед – как вдруг опрокидываются назад. Ломаются, корчатся, истекают кровью.
Следующие гусары сбавляют ход, не смея скакать прямо по трупам. Возникает затор. Сейчас бы еще один залп!.. Но две пушки Шпеера ползут слизняками, никак не выйдут на позицию. А Матильде с Бертой нужна минута на перезарядку.
– Зар-рряжай! Картечь! Живее, черти!
Собравшись с духом, гусары проскакивают страшное место и обнажают сабли. Гибель друзей напитала их гневом. Они рвутся вперед, вверх по склону, к батарее. “Смерть врагам!” – кричат те, кому хватает дыхания на крики. Другие молча, люто несутся в атаку.
Склон холма замедляет врага, но создает трудность и для пушек. Нужно наклонить стволы вниз под неестественным углом. Придется приподнять лафеты.
– Кинжальный огонь по моей команде! Дула вниз! Дышла поднять!
Едва отшипел уксусный пар, картузы летят в стволы, досылаются шомполами. Падают за ними вслед картечные банки. Скрипя от натуги, камни поднимают дышла лафетов, подкладывают бревна. Стволы Матильды и Берты наклоняются вниз. Уже совсем рядом оскаленные морды коней, глаза, налитые кровью. Грязь так и летит из-под копыт, играют мускулы под шкурой.
– Шпеер, где Фрида и Майра?!
– На позиции! Разворачиваем!
Бах-бах-бах! Нестройный пистолетный залп. Гусары выстрелили с двадцати шагов, пару камней отшвырнуло от лафетов. Но пальники стоят, и факела в руках.
– Матильда готова! Берта готова!
– Пли!
Грохот залпа, свист картечи. Ближайшие всадники исчезают со света. Были – не стало. Следующих изрубило и посекло, разметало клочьями. Кто-то выжил, но вылетел из седла. Кто-то не выдержал ужаса, ринулся наутек…
Но это была первая волна, грядет вторая. Те, что отстали за узким местом. Двадцать секунд – они будут здесь. Матильде с Бертой никак не успеть сделать выстрел.
– Фрида: цель – Берта. Майра: цель – Матильда. Расчеты Матильды и Берты: оставить орудия.
Командиры орудий повторяют приказ, камни разбегаются от передних двух пушек. Времени слишком мало, не все успевают отступить. Кто замешкался, кто споткнулся, кто не понял приказа… Но даже это Дитрих знал наперед. Это было им учтено: задержатся камни – задержатся и гусары!
Всадники второй волны влетают на маковку холма. Вдох – они у лафетов Матильды и Берты, сабли вспыхивают над головами. Камни уже не бегут, а замирают в ужасе, безвольно глядя на свою смерть. Гусары сносят их, как коса – колосья. Одних рубят сабли, других молотят копыта. Истошные крики сливаются с хрустом костей. В считанные секунды покончено со всеми, кто замешкался у лафетов. Но за эти секунды гусары сбились в группы вокруг пары пушек…
Из тыла звенит доклад:
– Фрида готова! Майра готова!
И тогда впервые за свою жизнь Дитрих фон Дорт вблизи, в упор, глаза в глаза видит то, что следует за словом:
– ПЛИ!
После этого залпа бой продлился еще несколько минут. Лишь горстка гусар осталась не просто в живых, а и в седлах, и с готовностью сражаться. Они успели зарубить еще несколько камней, но затем с ними покончили пистолетным огнем. Адъютант покойного Зейдвиста заколол есаула шпагой.
Батарея потеряла семнадцать человек, среди которых не было ни одного вольного. Матильду и Берту оцарапало картечью, но они остались в полной исправности.
Предоставив Шпееру с командирами расчетов заняться ранеными и пленными, поручик фон Дорт спустился вниз с холма. Им владело странное чувство – будто в груди полыхал огонь. Доселе неизведанное, это чувство не подлежало пониманию. Но Дитрих хотел сохранить его подольше.
Он пошел кружным путем, далеко обогнул месиво из трупов. Пускай совесть помолчит, пускай пламя победы еще поживет в груди!
Спасение он нашел там, где и ожидал: в норе возле колодца. Блаженный сидел в обнимку с ведром, погрузив в воду обе руки.
– Герр поручик! Все кончилось, да?
– Кончилось, – сказал Дитрих.
– Мы победили?
– Я победил. Штабс-капитан погиб, я принял командование и все сделал как надо. Мы успевали сделать три залпа картечью, и были ровно три идеальных мгновения для них. Три мига, когда противник максимально уязвим. Я не упустил ни одного!
Спасение схватил его за плечи:
– Герр поручик, родненький! Я ж говорил: водичка – богу сестричка! Водица всех нас спасла!
– Почти всех, – уточнил Дитрих и стал накручивать плащ на правую руку.
– Нужно рассказать людям! Пускай отведают водицы! Всем спасение придет!
Камень двинулся к выходу из норы. Его спина четко прорисовалась на фоне светового пятна. Поручик фон Дорт поднял пистолет, обернутый плащом, и выстрелил рабу в затылок.