Глава 11

Однажды, еще девчонкой, я чуть не погибла.

Мы с Теллером устроили трехмесячный поединок по лазанию на деревья, и я нацелилась на гигантский кипарис, растущий на краю болота, который был почти в два раза выше высочайшей из покоренных Теллером вершин.

Когда позади осталась примерно треть пути, длинные ветки стали слишком тонкими, чтобы держать мой вес, но гордость и подначки брата заставляли меня игнорировать инстинкты. Я ползла все выше и выше, пока с роковым хрясть! не полетела в мелкую воду головой вперед.

Трудно сказать, милостивый ли бог, или тайная кровь Потомков, или просто тупая удача не дали моей шее сломаться о каменистый берег. Когда я наконец пришла в сознание, легкие наполнились водой, а руки и ноги окоченели так, что не могли двигаться. Я с ужасом наблюдала, как мир медленно тает вдали, а его место занимает холодный пустой ужас.

Врезавшись в Генри, моего смертного лучшего друга, ставшего любовником, посреди королевского дворца с короной Люмноса на голове, я чувствовала себя точно так же.

Я беспомощно наблюдала, как эмоции сменяют друг друга на лице у Генри, кружась, словно спицы на колесе.

Шок, потом смятение.

Осознание.

Горечь.

Потом злость. Столько злости.

Я что-то сказала – может, позвала его по имени или дала какие-то слабые объяснения, – но не расслышала сама. Я чувствовала, как шевелятся мои губы; чувствовала, как бьется мое сердце; чувствовала, как тонкое платье становится свинцовым и тянет меня вниз, вниз во тьму; но слышала только голос Генри и слова, которые он повторял:

– Ты одна из них. Ты одна из них.

Я неуверенно шагнула к нему.

Генри отпрянул от меня, как от опасной болезни, которой мог случайно заразиться:

– Ты врала мне.

В его глазах плескалась ощутимая ненависть. Я могла плыть через нее, могла утонуть в ней.

– Я не знала, – оправдывалась я. – Клянусь тебе, Генри!

– Ты не знала?! – изрыгнул он.

Я приблизилась еще на шаг. Генри бросил мешок, который нес, и письма рассыпались по мраморному полу. Видимо, он наконец убедил отца передать ему часть обязанностей дворцового курьера.

Мне везло как покойнице.

Ладонь Генри скользнула под край туники, потом выше, к пупку – к плоскому ножику, который, как я знала, был спрятан за поясом брюк.

Ножик, который стражи у парадных дверей дворца гарантированно пропускали, когда его обыскивали.

Он собирался пырнуть меня ножом. Генри.

Мой Генри.

Он увидел, что я заметила его жест, и замер. На долю секунды мы понимали друг друга самым гнусным и болезненным образом.

Стражи у парадной двери обратили внимание на откровенную враждебность лица Генри и взяли нас в кольцо, со зловещим скрипом вынимая мечи из ножен. Любопытные слуги, оказавшиеся неподалеку, притворились, что заняты невидимыми делами, а пара кузенов Корбуа откровенно глазела из соседней комнаты.

Слишком много любопытных глаз. Слишком много навостренных ушей и острых клинков.

Я выпрямила спину и повысила тон, изобразив высокомерие:

– Эй ты, курьер! Мне нужно кое-что отправить. Послание очень важной мне персоне. – Я вытаращила глаза. – Ты ведь пройдешь ко мне в кабинет, чтобы я его взяла?

Каждой дрожащей клеточкой тела я умоляла Генри услышать мою невысказанную просьбу: «Дай мне шанс! Не ставь на мне крест!»

У меня едва не подогнулись колени, когда Генри чуть заметно кивнул.

Два стража выступили вперед, чтобы к нам присоединиться.

– Эскорт не нужен, – заявила я, отмахиваясь от стражей, вопреки их осторожным неодобрительным взглядам. – Мы пойдем одни.

Проблема, как я вскоре поняла, заключалась в том, что я понятия не имела, где находятся королевские кабинеты. Элинор упоминала их во время экскурсии, но единственными местами во дворце, которые я могла найти самостоятельно и рассчитывать, что там меня не побеспокоят, были подземная тюрьма и мои покои.

Ни то, ни другое идеальным не было, но мне казалось, что, если отвести Генри в тюрьму с ее темными запертыми камерами, он вонзит мне нож в бок, не дав объясниться.

Значит, оставались мои покои.

По коридорам я шла, глядя прямо перед собой, слишком боясь оглянуться и увидеть ненависть в глазах Генри. В мыслях царил беспорядок, и я дошла почти до самого королевского крыла, прежде чем сообразила, что шагов Генри за собой больше не слышу.

Обернувшись, я увидела его футах в пятидесяти от меня, уставившимся на приоткрытые двери. То, что Генри увидел за ними, заворожило его настолько, что он даже не заметил, что я к нему подошла.

Вслед за Генри я заглянула в маленькую читальню. Лютер и Эмонн устроились в дальнем от нас углу и, понизив голоса, о чем-то оживленно беседовали.

У меня внутри все скрутило. Если Эмонн увидит, как Генри проскальзывает ко мне в комнату… Какие бы страшные тайны Эмонна ни знал Лютер, их вряд ли хватит, чтобы купить его деликатность.

Я схватила Генри за руку:

– Нам нужно идти. Нельзя, чтобы тебя здесь увидели.

Из читальни донесся грохот. Обернувшись, я увидела, что Эмонн злобно ухмыляется, при том, что Лютер схватил его за горло и пригвоздил к стене, заставив болтать ногами.

Тот разговор явно не заладился.

Я дернула Генри за рукав:

– Нам правда нужно идти.

– Это он. – Завороженный, Генри не шевелился. – Потомок, которого я видел… Убийца смертного паренька. Это он.

В груди у меня стало тесно.

Мысленно я уже осудила Лютера за тот ужасный поступок, но в душе цеплялась за надежду, что это недоразумение.

Теперь это стало фактом, от которого не скрыться. Генри никогда не простит меня, если узнает, что я пособничаю Потомку, которого он презирает настолько, что готов умереть за то, чтобы призвать его к ответственности.

– Он поплатится, – пообещала я. – Клянусь! Я позабочусь, чтобы он поплатился. Но я не смогу это сделать, если тебя здесь увидят.

Генри зло посмотрел на меня, потом снова на читальню – в его сузившихся глазах полыхал гнев.

– Ладно.

Я увела его в королевское крыло, но заметила группу стражей, болтающих перед моими покоями. Какими бы деликатными ни считали их Лютер и Элинор, рисковать жизнью Генри я готова не была. Я свернула за угол и затащила его в первую попавшуюся комнату.

Обернувшись, я увидела, что выражение лица Генри изменилось. Он глазел на парящую надо мной корону, и его гнев сменился чем-то более разрушительным.

– Ты королева, – прошептал Генри.

Страшно хотелось обнять его за шею и уткнуться ему в грудь. Хотелось повернуть время вспять, чтобы мы снова стали двумя наивными подростками, открывающими, во что может превратиться дружба, если сдобрить ее доверием и честностью, если дать ей немного времени.

«Дать немного времени» значило вырасти совсем не такими, как мы сейчас.

– Я не знала об этом! – взмолилась я. – Клянусь своей жизнью и жизнью Теллера, я понятия не имела!

Темные от недоверия глаза Генри впились в мои.

– Как такое возможно? Как ты могла не знать?

– У меня те же вопросы, уверяю тебя. Когда король умер, эта штуковина просто… появилась. Я думала, она выбрала смертную, пока… – Я вздрогнула, вспоминая подземную тюрьму. – По-настоящему я поняла все лишь вчера вечером.

Напряжение схлынуло с лица Генри – совсем чуть-чуть.

– Получается, дело в твоем родном отце?

– Это единственное объяснение. У моей матери карие глаза, и состарилась она слишком быстро, чтобы быть Потомком.

– Думаешь, она знала?

Этот вопрос я хотела задать маме больше всего на свете и больше всего на свете боялась получить на него ответ.

– У мамы были свои секреты, но мне с трудом верится, что она скрыла бы от меня такое. Самые важные и нужные вещи она нам всегда говорила.

– А как насчет порошка огнекорня? – спросил Генри. – Он часть этой аферы?

Я уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но как было на самом деле?

Генри, на лице которого появилось какое-то непонятное выражение, отвернулся.

Целиком ту историю я не рассказывала никому, даже Теллеру, – лишь твердила, что у меня были страшные галлюцинации и огнекорень их остановил.

Но мама знала правду.

Много лет назад я, перепуганная крошка, рассказала всю правду только ей.

Я призналась, что в видениях могу заставить сияние свечей рисовать картины на потолке. Я могла выманить тени из углов комнаты и закутаться в них, как в теплое одеяло. Я могла заставить их плясать – сделать так, чтобы свет и тьма весело кружились в вальсе. Я сказала ей, что свет и тьма – мои друзья, мои безмолвные спутники, выполняющие любые мои прихоти.

В ответ на это мама объявила, что у меня болезнь, а малиновый порошок поможет мне вылечиться.

И он помогал, пока два месяца назад я не перестала его принимать. До того самого момента, когда голос, который Лютер называл божественностью, не стал призывать меня бороться.

– Меня сейчас стошнит, – простонала я, осознав всю силу маминого предательства.

Спотыкаясь, я подошла к столу и схватилась за его края, чтобы не упасть; а чтобы не вырвало, выдыхала через рот.

Ладонь Генри осторожно коснулась моей спины. Я сосредоточилась на том, как она ощущалась. Я льнула к ней, как свисающая со скалы веревка.

– Порошок огнекорня явно сдерживал мое естество Потомка, – выдавила я из себя между судорожными вдохами. – И мама это знала. Она знала, что во мне просыпается магическая сила, поэтому…

– Порошок подавляет все связанное с Потомками?

Я посмотрела на Генри, в глазах которого появился хитрый блеск.

– О чем это ты? – спросила я.

– О других чертах Потомков. О силе, самоисцелении, долголетии, плотной коже и костях. Может огнекорень подавлять и их?

Я по-прежнему дышала с трудом, стараясь, чтобы меня не вывернуло:

– Точно не знаю. Вряд ли…

– Где она брала огнекорень? У тебя еще есть?

– Запасы я уничтожила несколько недель назад. Где мама брала порошок, не знаю, но я…

– Можешь достать еще? Или показать, как его готовить?

Я раскрыла рот, когда меня осенила догадка.

– Ты хочешь использовать порошок как оружие.

Генри замер. Его взгляд метнулся к короне, потом снова упал на меня. Мы смотрели друг на друга с неловким пониманием – и с вопросом.

Генри был Хранителем Вечнопламени, группы, занимающейся проникновением в среду Потомков и даже их уничтожением. Он показал мне лица мятежников, места их встреч, татуировку, которая использовалась как секретный знак членства.

А я оказалась не просто их врагом, а королевой их врагов. Я могла повязать и казнить за измену каждого из Хранителей. Для острастки я могла уничтожить даже их родных и близких. Законы Потомков позволяли наказывать смертных предателей любыми способами без ограничений.

Либо я могла отпустить Генри – забыть, что знала его, Хранителей и их дела, и молиться о том, чтобы никогда не стать объектом их козней. Я могла смотреть, как мой лучший друг, мужчина, который нравился мне как никто другой, навсегда уходит из моей жизни.

Либо…

– Могу попробовать достать еще порошка, – слабо предложила я.

Простейшие слова выражали все на свете: «Я выбираю тебя».

Генри нахмурился, внимательно изучая мою реакцию:

– Ты до сих пор хочешь нам помогать?

Я медленно поднесла руку к его лицу, опасаясь, что Генри остановит меня или отпрянет, как раньше, но он не шевелился, пока мои пальцы поглаживали ему щеку.

– Это по-прежнему я, Генри. Я по-прежнему Дием. И я… я по-прежнему люблю тебя. – Такие слова я ему еще не говорила.

Если честно, сказав их сейчас, я чувствовала больше стыда, чем страсти.

Но я была в отчаянии. В ужасающем, полнейшем отчаянии.

Моя мать сбежала, возможно, навсегда. Я уже разрушила свою карьеру целительницы и отношения с отцом. Привычная мне жизнь в Смертном Городе закончилась. Если потеряю Генри, что останется от меня?

Генри молчал, но в его взгляде читалась борьба между сердцем и разумом. Это зерно надежды я принялась отчаянно взращивать.

– Ты просил меня за тебя выйти, – напомнила я. Генри поморщился. Ударь он меня в грудь, было бы не так больно, но я гнула свое: – Если ты не передумал, мы могли бы заниматься этим вместе. Я могла бы использовать эту корону в помощь тебе. В помощь смертным.

Борьба в его лице медленно и осторожно превратилась в созерцание возможного будущего.

– Через пару дней состоится бал. Меня как новую королеву представят самым влиятельным Потомкам Люмноса. Соберутся представители всех Двадцати Домов, – торопливо и хрипло сказала я. – Ты мог бы прийти как мой сопровождающий, подслушать что-то полезное или…

– Или мы могли бы совершить нападение.

В словах Генри скрывался вызов. Еще один незаданный вопрос: «Как далеко ты готова зайти?»

– Собравшись вместе, они станут легкими мишенями, – проговорил Генри. – Мы могли бы выкосить их одним ударом.

Сразу вспомнилось нападение на оружейный склад. Стражи, которым я оказывала помощь, с обожженными до неузнаваемости лицами. Потомок, которого я нашла внутри склада, с горлом, вспоротым так жестоко, что его не спасли даже способности к самоисцелению. Перт, который сгорел бы заживо, не вытащи я его из здания.

Желудок словно наполнился густым жиром.

– Для нападения еще рановато. Королевской власти у меня не будет до самой коронации. Придется подождать до тех пор.

Я не знала, повелся ли Генри на мою отговорку. Я не знала, повелась ли на нее сама.

Генри медленно кивнул:

– Ты права. Этот козырь выкладывать чересчур быстро нельзя. Королева-Хранительница – очень хороший шанс, терять его не стоит.

Я облегченно выдохнула – пожалуй, слишком громко.

– Так ты пойдешь со мной на бал? Как мой суженый?

Генри снова замялся.

Внезапно меня с головой накрыли страх потерять Генри и потребность привязать его к себе душой и телом. Я крепко обвила руками его шею и прижалась к нему, поднимая голову повыше, пока наши лбы не соприкоснулись.

– Ты мне нужен. Без тебя я не справлюсь.

Взгляд Генри скользил по моему лицу, пылая взрывчатой смесью новой неуверенности и старой страсти. Его пальцы обвили мне талию, потом замерли.

– Пожалуйста, Генри! – взмолилась я. – Останься со мной. Правь со мной. Будь моим королем! – Мои слова возбудили нас обоих.

Тотчас начались поцелуи, прикосновения, мольбы, вздохи.

Мои губы впились в губы Генри, потом принялись странствовать по его коже, пока я кончиком языка клялась в вечной верности. Пальцы Генри запутались в моих волосах – я догадывалась, что он нащупывает корону и удивляется тому, что она так хорошо просматривается, но при этом эфемерна, как воздух.

Вот его ладони скользнули на тонкие бретели у меня на плечах, опустили их ниже и накрыли мои затвердевшие соски. Я негромко застонала, наслаждаясь и прикосновениями Генри, и облегчением, что он до сих пор желает меня, даже в гадкой, отвратительной ипостаси Потомка.

– Скажи это снова! – грубо велел Генри.

– Будь моим королем! – выпалила я, прижимая ладони к его лицу. – Первым смертным королем Люмноса.

Генри со стоном содрогнулся, потом поднял меня и заставил ногами оплести его торс – так он мог отнести меня на кровать. Взбудораженная, я едва дышала, слишком боясь, что, если остановлюсь хоть на миг и прислушаюсь к сомнениям, проникающим мне в мысли, Генри передумает и навсегда от меня откажется.

– Они наконец поплатятся, – шептал он сквозь поцелуи. – Мы заставим! Они больше ничего у нас не отнимут.

Одежда слетела с нас прочь. Первой стала туника Генри – ее небрежно бросили в сторону, когда я жадно вцепилась ему в крепкие плечи. Потом пояс брюк скользнул ему на бедра, голод Генри загудел у меня в ушах. Потом поднялись мои юбки – грубая ладонь заскользила мне по икрам, по коленям, по бедрам, потом выше и выше, пока у меня не перехватило дыхание, и…

У двери кто-то откашлялся. На пороге стоял Лютер.