Эпизод первый: Первый заряд.





Егор Нечаев: Приземлился. Где встречаемся?

В голове с раскатистым надрывом детонирует первый заряд. Ударная волна уходит в тело, запуская по нервным волокнам жгучие молнии запретной и, черт возьми, несомненно, долгожданной эйфории.

Все в порядке. Никто не узнает. Я могу это выдержать.

У моей взрослой версии есть личное бомбоубежище.

Вдо-о-о-о-о-ох.

«Выдох длиннее вдоха», – напоминаю себе.

Напоминаю, но не выполняю. Застываю, выпадая из шумной толчеи магазина детских игрушек, в котором меня настигло сообщение бывшего мужа.

Та самая зрелая ипостась может в считанные секунды подавить сумасбродную, но по понятным причинам расчетливо медлит, давая последней на миг захватить власть.

Я слышу вибрирующий на крайне низких частотах голос Егора, вижу его дьявольски красивое лицо, ощущаю плотный, тягучий, до одури интимный запах его разгоряченной кожи – все, мать вашу, сразу. Эта гребаная черная магия со мной долгие годы.

Ночь. Пляж. Нам все еще по восемнадцать. И мы в кои-то веки не орем друг на друга. Тянет на другие безумства. Из крайности в крайность – это про нас.

– Хочу увидеть твой член, Нечаев. Немедленно. И мне плевать на возможных свидетелей.

Он смеется, но недолго. Даже не потрудившись оглядеться, с хорошо знакомым мне вызовом клонит голову вбок. Зажимает дымящую сигарету зубами, чтобы опустить руки на резинку шорт и, дерзко прищуриваясь, сдернуть их до самых колен.

– Посмотрела? В рот бери.

– Животное! Умолять будешь, не возьму.

– Возьмешь. Жена ты мне или не жена?

– Жена, – шарахаю с придыханием. Пару секунд в горячем возбуждении покусываю губы и, провоцируя, шепчу: – Заставь меня, Нечаев.

Умом я понимаю, что не там сейчас, но поднимающийся из глубин тела жар очень даже реален. Он высушивает легкие, обжигает кожу и заставляет сердце через жесткую паузу унестись галопом прямиком в ад. Внизу живота сладко и болезненно тянет, напоминая, как глубоко Егор умел заходить – и в переносном, и в самом что ни на есть прямом смысле.

– Мам? – вырывает меня из пучины воспоминаний настороженный голос сына.

Мой маленький идеальный Нечаев.

Он, как это часто бывает, звучит слишком серьезно для шестилетнего ребенка. Это отзывается во мне не только щемящей гордостью, но и подспудной тревогой.

– Ты опять в телефоне? Кто пишет? С работы?

Платон не устраивает сцен. Лишь заметно подбирается, стоически настраиваясь на разочарование: глаза тускнеют от грусти, губы сжимаются и белеют.

Господи… Гос-по-ди-и-и!

Мое испорченное сердце сводит столь яростной судорогой, что я буквально слышу треск тканей.

Я ненормальная мать. Я так сильно люблю своего ребенка, что когда ему плохо, меня охватывает злость. Пусть даже на саму себя.

Подавив подступивший к горлу ком, опускаюсь перед сыном на корточки, чтобы немедленно все исправить.

– Нет, человечек. Никакой работы, – тщательно проговариваю каждое слово.

Челюсти Платона расслабляются, складочка между бровей разглаживается, но взгляд все еще остается настороженным.

– Значит, ты не поедешь туда сегодня?

– Я же обещала.

И – вау! Каждый раз как божий дар! Лицо Платона озаряет потрясающая, чисто нечаевская улыбка. Мне от нее и радостно, и тягостно. Лет через десять, а может, и раньше, у кого-то от этой улыбки будут подкашиваться ноги.

– Я знаю, но все равно запереживал.

– Не стоит, душа моя. Я ведь никогда тебя не подвожу.

И это правда. Я скорее дам этому миру разрушиться до основания, чем поставлю под удар доверие своего сына.

– Так кто тебе писал?

Ах да…

– Это папа, Платон. Он приземлился.

– Ура-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Сын так кричит, что на нас оборачиваются не только посетители магазина, но и прохожие за витриной, однако я смеюсь вместе с ним, никак не пытаясь его утихомирить.

Выдав первую порцию восторга, Платон спешно возвращается к проблеме, которая, по всей вероятности, утратила важность, но сугубо из принципа должна быть решена.

– Помоги мне, мам, – тарахтит, захлебываясь. – Космический корабль или спортивный автомобиль?

Смотрю на две коробки лего и понимаю, что не он один растерял концентрацию. Мне тоже не терпится поскорее выбраться из этого магазина и ехать к Нечаеву.

– Сейчас. Только отвечу папе, – бормочу рассеянно, возвращаясь к экрану мобильного.

Агния Нечаева: У твоих. Мы с Платоном вот-вот туда выдвинемся. В ТЦ сейчас.

Егор Нечаев: Ок.

– Скажи папе, что я люблю его.

– Ага. Давай запишем кружочек.

Хочу развернуть камеру на Платона, но не успеваю. Он резко льнет, обнимает за шею и прижимается виском к виску, вынуждая оставить в кадре нас обоих.

Синхронно расплываемся в улыбках.

– Хэй-хэй, – вбрасываю я из-за волнения несколько хрипло.

Сердце так качает, что кажется, будто оно заняло собой все тело. Оно везде.

– Папа, мы тебя любим! – счастливо выпаливает Платон.

Я смеюсь и заканчиваю запись.

– Ну так какой, мам? – сын без заминки переключает внимание на стеллаж с лего, в то время как я еще дрейфую в неге пьянящего удовольствия. – Этот космический корабль такой хищный. Опасный, да? Но машина… Машина один в один как у папы в Канаде. Ему бы точно понравилось такую собирать!

На одном конструкторе маркировка 14+, на втором вообще 18+, но я не ограничиваю Платона. Ни в чем. Егор тоже. В любом случае, сидеть над ними мы будем вместе.

– А давай оба?

– Давай! – тут же соглашается сын. И, подхватив тяжелые коробки, устремляется с ними к кассе. Я предлагаю помощь, но он по-мужски отказывается, позволяя лишь поправить ношу, чтобы ему было удобнее. По дороге бубнит: – Как я сам не подумал?..

– Когда эмоций много, голова, бывает, отключается, человечек, – улыбаюсь и ласково треплю его темную макушку. – Это естественно.

Экран телефона вспыхивает, когда Егор присылает сыну рубиновое сердце. Показываю его Платону, как будто это что-то новое. Он довольно кивает и просит отправить в ответ точно такое же. Не колеблясь, выполняю поручение и прячу телефон в сумку.

У касс много зеркал, и я, конечно, пользуясь случаем, в сотый раз за день оцениваю свой внешний вид. Облегающие джинсы и высокий каблук выигрышно подчеркивают силуэт, а струящийся шелк блузки и лаконичные украшения мягко уравновешивают образ, удерживая его на грани чувственности и строгой элегантности.

Мне двадцать шесть, но выгляжу я ничуть не хуже, чем в день нашей с Нечаевым свадьбы восемь лет назад. Изменения, если и есть, то только в лучшую сторону. Сбалансированное питание, убойные тренировки и тщательный уход позволяют быть объективной, без какой-либо лжи ради самоутешения.

Но молодость – это ведь не только безупречная внешность.

Я обожаю своего сына. Он – моя жизнь. И все же иногда мне предательски сильно хочется вернуться в ту горячую юность, где все было так остро… Отправлять Нечаеву нюдсы, доводить его до бешенства, раскидывать по нашей квартире клочки бумаги с дебильными стишками.

Блядь.

Я осознанная, стабильная, зрелая. У меня классная работа, здоровые отношения и в целом охрененная жизнь. Но да, я дико, до дрожи в коленях скучаю по нашей больной любви и первобытной химии. По той, сука, бесконечной ходьбе по минному полю, где один неверный шаг – и тебя разрывает на куски.

Все это банальная ностальгия, которая порой накрывает, как затяжное похмелье.

Ни один из нас никогда не рискнет благополучием сына. Мы друг другу обещали.

Больше никаких ошибок.

________________

листаем





Эпизод второй: Муравьиный круг смерти.





Это началось еще вчера.

Предвкушение. Ядовитое. Лихорадочное. Порочное.

Настолько сильное, что к утру я почувствовала истощение. Гребаное эмоциональное онемение. Его я ненавижу сильнее, чем манию.

Стоило Нечаеву приземлиться, и добро пожаловать на новый круг.

В салоне Рэнджа играет любимый плейлист. Трек за треком сменяются ритмы, настроения, смыслы, но все они остаются где-то на периферии сознания.

И проблема не в том, что я не могу это тормознуть. Проблема в том, что мне это нравится.

Я, мать вашу, наслаждаюсь своим безумием.

Еще чуть-чуть. Еще немножко. До личной встречи мне можно все.

Взвинченность Платона тоже растет с каждым пройденным километром. В его случае бесполезны мультики. Поглядывая в зеркало заднего вида, стараюсь занимать сына разговорами, мастерски скрывая собственный мандраж.

– Ну так как, человечек, ты подумал? – спрашиваю, плавно лавируя в потоке машин. – Скоро начнутся первые настоящие игры. Будешь пробоваться на ворота?

Платон, отрывая взгляд от мелькающих за окном зданий, со всей серьезностью хмурит бровки, словно думает об этом прямо сейчас.

– Ты права, мам, мне там будет скучно, – тянет с некоторым пренебрежением. – Стоять на одном месте и просто ловить шайбы? – тяжко вздыхает и деловито качает головой. – Нет. Все-таки нет, – отбивает с паузами. И после короткой заминки заявляет: – Я хочу, как папа: атаковать и забивать.

Ловлю сердцем знакомую дрожь и крепче сжимаю руль.

Генетика – упрямая вещь. В природе Нечаевых идти на штурм, а не стоять в глухой обороне.

– Кто бы сомневался, – усмехаюсь ласково. – Забивать голы, оно, конечно, поприятнее, чем принимать удары.

– Однозначно!

– Ну готовься тогда, – посылаю через зеркало полный азарта боевой взгляд. – Раз метишь в лидеры звена, придется пахать. Просто за «хочу» в первую пятерку никого не берут. Спрос с тебя будет жесткий. Может быть прям очень сложно, сына. Но помни: лично я всегда буду на твоей стороне и никогда не дам тебя в обиду.

– Знаю. Не зря же тебя Роман Евгениевич боится.

– Евгеньевич, – поправляю машинально.

Платон, включаясь, спокойно повторяет:

– Евгеньевич.

– И вовсе он меня не боится.

– Боится, боится, – настаивает, забавно подергивая бровями. – Аж в лице меняется, когда тебя видит.

Выкатив глаза, комично стреляет ими из стороны в сторону, демонстрируя бешеную панику.

Смеюсь во весь голос, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. Веселит, конечно, не то, что тренер сына меня боится, а то, как Платон это изображает. Тут уж мои гены прорываются, каюсь.

Да и пусть боится, че уж. Я не перестану напоминать, что тренирует он не взрослых мужиков, а шестилетних детей.

Перестраиваюсь в крайнюю левую полосу и уверенно вдавливаю тапку в пол.

Платону делаю мягкое замечание:

– Нехорошо кривляться над взрослыми.

– А чего ты тогда смеешься? – предъявляет ребенок и лукаво улыбается, прекрасно понимая, что подловил меня.

Я цокаю языком и, глянув в зеркало, якобы сердито прищуриваюсь. Это заставляет сына, хватаясь за живот, хохотать.

– Просто я в восторге от твоих актерских способностей, – оправдываюсь ловко. Он не унимается, и через секунду я тоже снова смеюсь. – Поросенок, – ласково ругаю словечком, подхваченным у любимой свекрови, воспитавшей четырех сыновей.

Платон, ясное дело, тоже связь улавливает. Нетерпеливо дернув ногами, подается вперед и прилипает к окну в поисках знакомых ориентиров.

– Церковь! – вопит раньше, чем я успеваю проинформировать, что осталось совсем чуть-чуть. – Почти приехали, да?

– Да, душа моя.

– Ура!

Следующие секунды сын уже безостановочно болтает ногами, с глухим стуком задевая то спинку переднего сиденья, то край собственного.

– Дрыг-дрыг, да? – комментирую с теплой улыбкой.

А у самой в груди тем временем разгорается не менее беспокойное пламя. Физически разряжать эту энергию мне уже не положено, однако в пальцах, вопреки всем запретам, возникает нервное покалывание. А еще они становятся влажными. Ладони прям липнут к кожаному рулю.

– Посмотрим вечером вашу свадьбу и остальные видео? – выпаливает Платон с бурным воодушевлением.

– Да. Можем посмотреть, – отзываюсь, удерживая ровный тон.

– Хочу увидеть, как папа ходит в плаще! Он там та-а-акой счастливый!

Я закусываю губу, когда по телу один за другим проходят короткие разряды.

Счастливый… Слишком точное попадание.

Усердно таращусь на дорогу. Глаза не просто жжет, в них закипает влага. Едва нахожу в себе силы моргнуть. Дыхание сбивается.

Платон пока мал и не понимает сути происходящего на записи. На плечах Нечаева тогда вовсе не плащ был, а шелковое покрывало из номера для новобрачных, которое мы не удосужились стянуть с кровати из-за спешки. Егор вылетел с ним к гостям после соития, чтобы по древнему и, несомненно, варварскому обычаю заявить свои права на женщину. В современном мире публичной демонстрации девственной крови, разумеется, не требовали никакие законы. Он тупо красовался, упиваясь своим триумфом. Он считал себя победителем в нашей затяжной войне.

Мать вашу.

Я, определенно, сумасшедшая. Мне не хватает этой войны.

Прочистив горло, но, увы, не голову, заезжаю на подъездную дорожку Нечаевых и глушу мотор. Я бы с удовольствием посидела в тишине какое-то время, но Платон уже отстегивает ремень безопасности и, хватаясь за ручку, соскакивает с бустера. Выхожу из машины, чтобы помочь ему выбраться.

– Осторожно. Не спеши так.

Из двора напротив показывается красная детская коляска, а следом за ней – Эмилия. Девушка, с которой Нечаев встречался до меня, и у которой я его в прямом смысле отбила. Да, я дралась за него. Хотя сам Нечаев, как я уже говорила, свято верит, что это он меня завоевал.

Мы оба были больными.

Со страшной силой ревновали друг друга ко всему живому. К Эмилии моя ревность была особенно черной.

Однако сейчас я рада ее видеть.

– Привет, – здороваюсь сдержанно.

Она явно смущается, но все же отвечает. И даже выдает, кивая на Платона, вполне доброжелательную дежурную фразу:

– Как же он на Егора похож…

Сын, несмотря на то, что ему не терпится броситься к отцу, вежливо здоровается и послушно ждет, пока я достаю из багажника сумки.

– Угу. У Нечаевых непробиваемый код.

Должно быть, сейчас Эмилия счастлива, что я когда-то увела Егора. У нее-то в итоге все сложилось идеальным образом. Мужчина, за которого она года четыре назад вышла, все еще ее муж.

– Но глаза твои.

Удивившись, что она продолжает этот странный диалог, выдаю столь же незамысловато:

– Правда? У нас вроде у обоих карие.

Вроде, блин. Будто я не помню, какого цвета глаза у моего бывшего мужа.

– Да, но твой разрез ни с чьим другим не спутать.

Я улыбаюсь и заканчиваю диалог:

– Приятной прогулки.

– И вам хорошего дня.

Захлопываю багажник, блокирую машину и, перехватывая сумки, беру Платона за руку. Не оглядываясь, шагаем к калитке.

– Мам, можно я сам? – спрашивает сын, едва мы оказываемся во дворе.

– Конечно, – выдыхаю, позволяя ему выдернуть ладошку и унестись вперед. – Только под ноги смотри! – кричу уже вдогонку.

– Хорошо!

Платон быстро скрывается за углом дома. Стараюсь не отставать слишком сильно, хоть отчетливо чувствую, как первые маркеры мании перемахивают пределы стабильности: в висках, под челюстями и в ушах колотит пульс. Оставляю сумки у главного входа, вытираю вновь повлажневшие ладони о джинсы и, откинув волосы за спину, решительно иду по заученной траектории на задний двор.

Именно там обычно собирается вся родня.

По мере продвижения волнами улавливаю знакомые голоса, детский визг, смех, дурманящий аромат чубушника, дым от мангала и запах жареного мяса.

Сердце, ускоряясь, беснуется, словно запертый зверь.

Прежде чем спуститься в сад, замираю на возвышении, чтобы просканировать периметр.

«У них детей, будто конь наебал!» – всплывает в памяти однажды услышанное о клане Нечаевых.

Все верно. У нас их много. Только у Яна с Юнией пятеро. Трое у Ильи и Оли. Плюс наш с Егором Платон.

Нахожу сына в толпе детей и скольжу взглядом по лицам взрослых: свекор, свекровь, мама, папа… Егора нет.

Передышка.

– Привет всем! – выкрикиваю и спускаюсь.

По очереди целую и обнимаю родню. Выхватываю из миски, в которую Милана Андреевна крошит салат, огурец. С аппетитом прожевываю и тут же выуживаю второй кусочек.

– Как оно ничего? – интересуюсь, не переставая жевать и одновременно присматривая, чего бы еще без вреда для фигуры утащить со стола.

Мысли сбиваются, и я чуть не проваливаюсь в свою персональную кроличью нору.

– Дай жрать.

– Сам ищи. Я на диете. На кухню сегодня не пойду!

– На какой еще диете? На воде и на минете? Я, блядь, жрать хочу. Подсуетись.

Все молчат. Из-за этого меня кидает.

– И че у вас тут происходит? – задаюсь вопросом, улавливая странное напряжение в лицах двух поколений.

Мы с Егором тошнотворно адекватные, прям образцово-показательные бывшие. Скандала или чего-то такого опасаться никому не приходится. Все это осталось в далеком прошлом.

Так че они?

– Да нет, ничего. Все хорошо, – выдавливает папа, покрываясь в волнении красными пятнами. – Ты постриглась? Прекрасно выглядишь.

Я медленно выгибаю брови, взглядом давая понять, что ничего не меняла.

В следующее мгновение пространство разрывает счастливый вопль Платона. Минуя меня, он летит к дому, задняя дверь которого секунду назад хлопнула. Взгляды остальных уносятся следом, и внутри беседки вновь сгущается неестественная тишина.

Мой натянутый хребет бьет током такой силы, что кажется, часть позвонков повреждается. Меня парализует. Я должна упасть.

Нет, не сейчас. Не проваливайся.

Все еще глядя в лица родных, независимо от того, куда смотрят они, растягиваю губы в улыбке. Репетирую на них перед большой игрой.

Знаю, что первый контакт глазами, несмотря на накладываемые нами фильтры, будет самым острым. Знаю, что не забуду его. Знаю, что буду прокручивать дни и ночи напролет, пока нервную систему не контузит что-то посильнее. Знаю и готовлюсь.

Вдо-о-о-ох. Выдох длиннее вдоха.

Поворот.

Вот и он. Мой вечный враг. Верховный Дракон всея Земли. Егор Нечаев.

Огромный, загорелый, в обтягивающем литой разворот плеч темном поло. Уверенно шагая по мощеной дорожке, неумолимо приближается к беседке. Сын уже висит на нем, обхватив руками шею и доверчиво прижавшись головой к плечу, и Нечаев с такой легкостью его несет, словно почти тридцатикилограммовый пацан ничего не весит. Опережающий все нормы роста Платон на фоне отца реально теряется, вновь становясь трогательно маленьким.

Поднимаю взгляд выше, и наше семилетнее мирное соглашение тотчас оказывается под угрозой срыва.

Двустороннее прямое наведение. Контакт. Разряд.

Внутри с треском лопаются тысячи перегорающих от напряжения лампочек, и меня, как солнце в моменты затмения, накрывает теми самыми ощущениями, которые можно испытать только в юности. Почва под ногами разжижается, теряя плотность, и я падаю – вниз головой, с ускорением, на предельную глубину… В наш покинутый персональный космос.

Там сейчас, засвечивая реальность, взрываются сверхновые и хаотично сбоит гравитация.

Чудовищная перегрузка сминает внутренности в лепешку. Следом жизненно важные органы перебивает судорогами. Особенно жестко корежит сердце, в котором каждый капилляр помнит о перенесенной когда-то болезни первой любви. И тем не менее оно, несмотря на очевидные деформации, упорно молотит дальше, толчками разгоняя по организму ядовитую гормональную смесь.

В ушах еще стоит оглушительный низкочастотный гул, когда Егор, будто набросив на зрачки плотную дымовую завесу, гасит прямое наведение и, делая последние шаги, вторгается с сыном в пространство под навесом, резко превращая открытую и просторную беседку в тесную клетку.

– Привет, Ага, – бросает на ходу, мимолетно касаясь моего лба своими твердыми, сухими и невыносимо горячими губами.

Точный высоковольтный импульс. Прижигает кожу, обугливает нервы и долбит по костям черепа тугой вибрацией.

Удар под дых ожидаемый, но, черт возьми, такой сокрушительный, что из легких разом вышибает весь воздух.

Вдо-о-о-ох. Выдох длиннее вдоха.

– Приветик! – выдаю, едва Нечаев отходит, стараясь транслировать необходимый уровень энтузиазма.

Во рту, трахее, легких терпкой вязкостью клубится его запах.

Система безопасности начинает аварийную пересборку, но все протоколы разом летят к черту.

Есть в природе такая хрень – муравьиный круг смерти. Потерявшие след насекомые замыкают движение в бесконечное кольцо и бегут по нему, ускоряясь, до полной гибели от истощения.

Именно в такую ловушку прямо сейчас закручиваются мои нервные клетки.

Внутри разворачивается катастрофа, к которой я физически не могла быть готовой.

Потому как Нечаев не один. И я сейчас не про нашего сына.

Он прилетел с девушкой.

_____________

Буду благодарна за лайки и любую поддержку этого старта🙏‍❤️‍





Эпизод третий: Синдром двойника.





Это не первая его девушка после развода. Но первая, которую он знакомит с сыном.

Следовательно, все серьезно.

Земля под ногами кренится второй раз за последние несколько минут, только теперь в этом нет ни грамма того упоительного безумия, которое я себе по доброй воле позволяю проживать. Теперь внутри рождается ноющее беспокойство.

Он любит ее? Он правда любит? Правда любит кого-то другого, не меня?

Как ему удалось?

Нет, я не стою с видом, словно мне всадили нож под ребра. Хотя застывшая вокруг нас родня, памятуя события давно минувших дней, явно готовится к худшему.

Напрасно.

Я впитываю выданную Нечаевым формулировку, улыбаюсь и радушно пожимаю руку той, которую он только что назвал невестой.

Микаэла. Навскидку лет двадцать. И она до неприличия похожа на меня.

Те же длинные черные волосы, та же линия губ, даже разрез глаз, который Эмилия каких-то полчаса назад назвала уникальным, совпадает. Разве что черты лица мягче, не такие скульптурные, как у меня. Да и фигура попроще. Но то и другое со временем вполне реально отточить.

Вашу ж мать.

Оказаться с кем-то одинаковой с лица в разы хуже, чем встретиться на вечеринке в идентичных платьях. Я с родной сестрой так не похожа. Это, блядь, попросту жутко.

Откуда она родом? Может, это папа наследил?

Сейчас мои нервы – мотки колючей проволоки, а они, сука, отлично проводят весь скопившийся ток. Но я лишь едва заметно пружиню на шпильках, расправляю плечи и, улыбаясь еще шире, легко завожу разговор со своим клоном:

– Как долетели? Не сильно вымотались? Для меня одиннадцать часов в самолете – то еще испытание. А вот Платон любит. Чем дольше лететь, тем больше восторга.

Микаэла охотно откликается на мою приветливость, но, прежде чем открыть рот, все-таки стреляет глазками в Егора, как нельзя лучше демонстрируя выученную необходимость согласовывать с ним каждый, блин, шаг.

Пользуюсь подвернувшейся возможностью, с холодным расчетом бью Нечаева взглядом следом за ней.

Он встречает этот рикошет спокойно, с той же непоколебимой уверенностью, которую источал в день нашего знакомства. Ничего другого я от него и не жду, но позвоночник, один черт, продирает волна колючего жара.

Разорвав наш контакт, Нечаев, с намертво вшитыми в него повадками альфы, покровительственно кивает своей невесте.

Знакомо до боли.

Внутри трясет. Амплитуда терпимая, без фатальных повреждений, но органы впоследствии оседают гораздо глубже положенного.

Я, мать вашу, продолжаю улыбаться.

– Нормально. Я думала, будет хуже, – щебечет Микаэла. – Нам принесли вино, мы выпили по бокалу, немного поболтали, я уснула и проснулась уже где-то над Германией.

У нее приятный голос, с мягкими, почти певучими модуляциями – что бы она ни говорила, это будет звучать безумно мило. И тем не менее, закончив, она снова ищет одобрения в глазах Егора. Стоит ему небрежно подмигнуть, буквально расцветает.

Парадоксально, но, похоже, Нечаев все-таки нашел свой идеал – девушку с моим лицом и с покладистостью шелковой болонки. Удивительно кроткую, готовую заглядывать в рот.

Парадоксально и многообещающе, ведь именно мое категорическое неумение ему подчиняться было одной из причин развала наших отношений.

В груди противно дерет, и к горлу подступает удушающий спазм.

– Какого хрена ты, блядь, творишь, Ага, а? Совсем берега попутала? Знай свое ебаное место!

Я мало того что на пару с ним задыхаюсь от бешенства, меня еще и колотит от страха. Этот проклятый страх в последнее время является изнанкой моей жизни – зловещим нарывом, который с каждым днем расползается все шире. Ведь в глазах Егора все меньше любви и все больше едкого разочарования.

Боже мой, я буквально в панике.

Я не могу его потерять. Не могу.

– Куда ты?! Не уходи! Стой, мать твою! Не смей меня оставлять! Давай поговорим, гребаный ты черт! Я готова тебя слушать!

– Долбаная сука, – цедит Нечаев. – Ори без меня.

И снова берет курс на выход.

– Ты меня слышишь?! – истерично горланю ему вдогонку. – Я. БЛИН. ГОТОВА. ТЕБЯ. СЛУШАТЬ!

– Бесполезно, – отмахивается почти равнодушно. – Если хуем не заложено, палкой не вобьешь.

Лупит наотмашь. Это ведь у него безупречные, мать его, гены.

Захлебываясь отчаянием, я на одном слепом инстинкте срываю с себя платье.

Нечаев стынет в дверном проеме, так и не сумев закрыть дверь. Наказывая друг друга показным безразличием, мы не трахались два дня. И сейчас его черный жадный взгляд, полосуя мое голое тело, выдает лютый голод. Унижение от того, как жалко я себя ему предлагаю, тонет в острой, почти сумасшедшей эйфории.

Он хочет меня с прежней силой. Ничего не изменилось.

Проглотив остатки гордости, со свирепым вызовом, за которым кроется все тот же животный страх, резко бросаю:

– Своим хуем вбей.

Нет уж. Я без сомнений счастлива, что этого кошмара в моей жизни больше нет. Мы с Нечаевым определенно лучше ладим в статусе бывших. Если бы не развод, до двадцати шести ни один из нас бы не дожил.

– Боже, благослови вино! – вбрасываю с задорным смешком и, крутанувшись на шпильках, направляюсь к столу. Вытягиваю из ведерка со льдом бутылку брюта и наполняю два бокала. Один беру для себя, второй протягиваю Микаэле. Салютуя, чуть понизив голос, признаюсь: – Я им тоже временами спасаюсь.

Сделав глоток, с легкой оторопью наблюдаю за тем, как она повторяет все мои движения. С учетом нашего сходства, на секунду мерещится, будто я, блин, стою перед чертовым зеркалом.

Впрочем, на остальных моя подача действует не менее четко, и накаленная обстановка наконец-таки разряжается. Кто-то просто усмехается, кто-то подхватывает тему и тоже разживается вином, а свекор с явной гордостью приобнимает меня за плечи.

– Как дела, красавица?

– Отлично, – улыбаюсь, на миг прижимаясь виском к его груди.

– Рад это слышать.

Я в этом не сомневаюсь. И в его голосе, и во взгляде фонит чисто отцовское тепло.

«Интересно, Микаэла досталась Нечаеву девственницей?» – думаю после второго глотка вина.

Искать в наше время нетронутую куклу такая же дикость, как и отрезание клитора у африканских племен. Но со мной гребаному собственнику Нечаеву было принципиально важно первым поставить клеймо.

Тряхнув волосами, вскидываю голову и тут же натыкаюсь на его немигающий взгляд.

Раскрученная в солнечном сплетении адская турбина стопорится, и от нее со скрежетом отваливается кусок. Срываясь прямиком в раскаленную лаву внизу моего живота, этот обломок тонет, как живое существо, пуская вверх серию чертовых пузырей.

– Я хочу собаку, – ни с того ни с сего заряжает Платон.

Едва не подавившись от неожиданности, нахожу глазами его кудрявую голову у Нечаева на плече и вдруг с запоздалой тревогой понимаю, что после того визга радости, которым сын приветствовал отца, не слышала от него ни звука. Мой маленький вечный двигатель все это время был неестественно, просто пугающе тих.

Скользнув взглядом по его профилю, прослеживаю, куда он смотрит.

Сдвинув темные бровки, Платон исподлобья, с откровенной детской неприязнью буравит Микаэлу.

Вот дерьмо.

___________

Ребят, сердечно благодарю за такой ошеломляюще теплый прием новинки🙏‍❤️‍ я не смела даже надеться, что вас будет так много спустя столько месяцев и что вы настолько положительно откликнетесь🙏‍❤️‍ безумно тронута!

Скорее смотрите во вкладке БУКТРЕЙЛЕР🔥 он потрясающий! я серьезно, очень крутой😍

И если есть тут те, кто не читал 2 часть про Егора и Агнию, но хотел, сегодня на ту книгу максимальная скидка:





Эпизод четвертый: Искусство шантажа.





Родив Платона, я столкнулась с чем-то, что оказалось несоизмеримо сильнее патологического самолюбия, глухой гордыни и ненасытного тщеславия. С первым же его криком во мне выросла такая любовь, которая перекрыла все. Но, Боже мой, боль, которую я испытывала за сына, тоже не знала берегов. Она была нечеловеческой. Вселенских, сука, масштабов.

И сейчас как раз один из таких моментов.

Я же знаю своего ребенка. Проблема не в ревности. Все в его маленьком напряженном теле кричит о страхе лишиться своего законного места в жизни отца.

И меня, мать вашу, накрывает яростью.

Я хочу наорать на Нечаева и вырвать из его лап своего детеныша.

Неужели нельзя было предупредить? Подготовить, в конце концов! Иногда я, блядь, так сильно его ненавижу!

В прошлом я бы уже снесла Нечаеву голову.

Но сейчас нельзя. Сейчас все иначе. Мы больше не кричим друг на друга и не разворачиваем боевые действия. Умом я понимаю, что моя злость и стремление немедленно казнить виноватого ничем Платону не помогут. Только сделают хуже. Более того, от меня тоже зависит, сможет ли сын принять эту гребаную Микаэлу и быть счастливым. А значит, придется, сука, постараться.

Незаметно перевожу дыхание и возвращаюсь в реальность ровно в тот момент, когда Нечаев переспрашивает у сына:

– Собаку?

И смотрит на меня. Смотрит так, будто успел зафиксировать случившийся со мной секунду назад приступ бешенства. Жесткий взгляд, вызывая острое покалывание кожи, прощупывает лицо, сползает к шее, нагло ныряет в вырез блузки и без малейшего намека на стыд возвращается к глазам.

Я слегка выгибаю бровь, цинично улыбаюсь, делаю вынужденный глоток брюта и убеждаю себя, что лишь из-за алкоголя сердце срывается, принимаясь пульсировать, как ядовитая медуза, обжигающая нутро стрекательными нитями.

Похрен на то, что я все еще помню… Помню, каково это – сжимать в ладонях лицо Нечаева, в то время как он смотрит, с трудом сдерживая своих демонов. Помню, как он, задыхаясь, проигрывает им.

– Мне муж, который живет со мной из чувства долга, не нужен! Мой муж должен терять сознание при виде меня, потому что вся кровь в член ушла!

– Я не падаю только потому, что стойкий. Кровь вся там. На, сука, проверяй. У меня на тебя колом. До Луны, блядь.

Психолог, которая занималась с нами после развода, чтобы выстроить здоровые родительские отношения, не могла назвать нас созависимыми ебанатами. Вместо этого она политкорректно вещала: «У вас выраженная взаимная гиперфиксация, эмоциональное слияние и незавершенная сепарация». Но мы с Нечаевым уже и без нее понимали, что были обыкновенными психопатами, которым трахать друг другу мозги нравилось чуточку больше, чем просто трахаться. Сложность была в том, что самостоятельно мы не могли это прекратить. Потребовались целые годы совместной терапии.

– Да, пап. Настоящую собаку, – заявляет Платон, оторвав голову от отцовского плеча. Мне становится дурно. С трудом сдерживаюсь, чтобы не заскрипеть зубами. А сын, заглядывая Нечаеву в глаза и машинально теребя маленькими пальчиками воротник его поло, настойчиво уточняет: – Щенка-мальчика. Черного. Чтобы вырос большим-пребольшим. Я назову его Плуто.

– О-о, как это мило! Плуто ведь созвучно с Платоном, да? – влезает Микаэла, сияя вымученной улыбкой.

То, что детей она видела разве что в рекламе между рилсами, заметно невооруженным глазом, но, надо отдать ей должное, она искренне старается. Набирается смелости даже потянуться к Нечаеву, чтобы погладить Платона по плечу.

Сын, правда, сердито отшатывается и тут же перемещается на другую сторону, подальше от нее. Вжимается в отцовскую шею, но не прекращает сверлить будущую мачеху колючим взглядом.

Твою ж мать.

Нечаев едва заметно морщится, а Микаэла, залившись густым румянцем, торопливо убирает руку и прячет ее за спину.

– Не принимай на свой счет, – вполголоса успокаивает бывший муж.

Я все-таки скрежещу зубами. С такой силой стискиваю челюсти, что их сводит судорогой.

– Извини, – выдавливаю свою часть, как по сценарию.

Но ни Егор, ни я не делаем замечаний Платону. Ребенок и без того на пределе. Ломать его, требуя сию секунду хороших манер в угоду чужому комфорту, мы никогда не станем.

– А мама что насчет собаки думает? – спрашивает Нечаев ровным тоном.

И снова переводит взгляд на меня.

В нашем зрительном контакте нет того ущербного желания угождать, с которым на него раз за разом оглядывается новая пассия. Никто ни под кого не прогибается. Мы научились считаться друг с другом и, как ветераны одной войны, хотим во что бы то ни стало сохранять мир. Вот и держим периметр.

Злость из-за незваной гостьи, конечно, никуда не делась, но глупо отрицать очевидное: в целом Нечаев, как отец, железобетонно крут. Микаэла – пожалуй, единственный его промах. Было бы верхом несправедливости обнулять из-за нее все его заслуги.

В прошлом я совершила немало ошибок, но с отцом для своего ребенка явно не прогадала.

Кроме того, будем объективны, он самый красивый мужчина на всем белом свете. Не той выхолощенной смазливой красотой, которую тиражирует глянец. У Нечаева крупные и резкие черты лица, которые складываются в жесткую, чисто мужскую породу. И тело лицу под стать: ширококостное, с безупречными для такой комплекции вытянутыми пропорциями и плотной спортивной мускулатурой. Конкретно тяжелый люкс по меркам всего вида.

Внутри поднимается хищное превосходство, которое никакой Микаэле в жизни не перебить: это я была свидетелем всех стадий его превращения из взрывного пацана в мужчину со стальной выдержкой. Пусть нынешняя версия и кажется мне самой убойной, тот опыт бесценен.

Но самое важное – благодаря мне Платон сорвал генетический куш.

– Мама думает, что у нас вряд ли получится совмещать заботу о собаке с утренними тренировками по хоккею, – бросаю на ходу, направляясь к столу, чтобы оставить бокал и начать собирать для сына ужин.

Нечаев скользит по мне ленивым и вместе с тем поразительно въедливым взглядом, и в моей голове некстати мелькает дурацкая мысль: «Может, стоило надеть юбку?»

Нервы щиплет, будто на оголенную проводку плеснули водой, и весь позвоночник перекручивает, завязывая внутри жгучие узлы.

– Папа будет помогать, – уверенно возражает Платон.

Я прикусываю кончик языка, чтобы не выдать раздражение. Беру с края стола большую тарелку и, подцепив щипцами из общей миски два сочных куска шашлыка, перекладываю их в центр блюда.

– В сентябре папе нужно возвращаться в Канаду, человечек. У папы ведь свой большой сезон, – напоминаю подчеркнуто беззаботным тоном, добавляя к мясу половинку запеченного картофеля и ложку овощного салата.

– Мы с Плуто будем летать к нему.

Раньше этот аргумент мог бы сработать. Платон действительно все эти годы мотался к отцу через океан минимум четыре раза за хоккейный сезон и порой зависал в Монреале на целый месяц.

– В этом году так не получится. Мы с папой еще не решили, что делать со школой. Возможно, осенью ты пойдешь в первый класс, – информирую, роняя на край тарелки треугольник лаваша. Разворачиваясь к сыну, попутно перехватываю мрачный взгляд Нечаева. – Ты же хочешь в один класс с Левой и Любой?

Лева и Люба – старшие близнецы Яна, брата Егора, и моей сестры Юнии. Платон фактически вырос с ними и был к обоим безумно привязан. И тем не менее сейчас мои расклады его явно не вдохновляют.

– Я хочу собаку, – упрямо гнет свое.

– Все мы решили, Ага, – негромко тормозит меня бывший муж. – Договорились не форсировать.

Иногда, когда мне снится о нем что-то хорошее, я просыпаюсь и думаю, что все бы отдала, лишь бы услышать его фирменное: «Приди в себя!». Думаю, что хочу, чтобы он снова слетел с катушек и силой прибрал меня к рукам. Но стоит ему в каких-то вопросах реально надавить, как я понимаю, насколько, блядь, заблуждаюсь.

Ненавижу эту его гребаную склонность во всем доминировать.

В отношении нашего сына у Нечаева не больше прав, чем у меня. Если насчет школы у нас диаметрально противоположные мнения, то, вероятно, пора привлекать независимых экспертов.

Отложив щипцы, оборачиваюсь к наблюдающей за нами родне.

– Мам, ну ты-то, как педагог, скажи, что Платон готов. Он свободно читает, отлично считает, с феноменальной скоростью ориентируется при решении логических задач, – распыляюсь не без гордости. Все-таки в этом есть моя заслуга. Многолетний труд, если хотите, начиная с развития грудничка. – Да, ему только в январе будет семь, но еще год в детском саду пацан просто не выдержит. Ему там уже нечего делать. Лева с Любой всего на месяц старше. Смешно, что им закон автоматически дает зеленый свет только потому, что у них день рождения до Нового года.

– Дело не только в этом, – осторожничает мама, стараясь не встречаться глазами с Нечаевым, энергетика которого без слов способна перетереть в порошок. – Все дети разные. В первую очередь важна психологическая зрелость. Усидчивость, в конце концов. Я бы, кстати, не сказала, что Платон готов к школьному режиму. По-моему, сорок пять минут он внимание не удержит пока…

Она, блин, в своем уме? Несет какую-то чушь!

Но стоит мне вперить в нее испепеляющий взгляд, как мама тотчас дает заднюю и стремительно перекидывает ответственность:

– Может, вам с Егором подойти к Веронике Никитичне? Она посмотрит Платона, побеседует…

– Нечего смотреть, – сухо обрывает ее Нечаев. Без нажима и хамства, но воздух стынет. – В этом году Платон в школу не пойдет.

Вот теперь он меня конкретно бесит.

– А собаку купим? – раскручивает сын дальше, явно учуяв уязвимость момента.

Я демонстративно разворачиваюсь обратно к столу, предоставляя бывшему мужу сомнительное удовольствие в одиночку разруливать детское нытье.

– С собакой разберемся позже, – произносит Нечаев ровно. С интонациями гребаного идеального папаши. – Не сейчас, Платон.

– Но, пап…

– Платон.

Сын безошибочно считывает звякнувший в голосе отца металл и перестает спорить.

Поправив стоящие в вазе цветы, восстанавливаю дыхание и тут же тороплюсь вернуть контроль над ситуацией.

– Так, давайте уже за стол, кого ждем? – задвигаю, оглядываясь на родню. – Платон, руки вымыл?

– Еще нет.

– Быстро, – подгоняю строго. Не забываю и про остальных детей: – Вы тоже, банда. А то я знаю, небось, ковырялись все в песке.

Пока орава во главе с соскочившим с рук Нечаева Платоном мчит к крану и, затеяв спор за очередь, устраивает шумную толкотню, взрослые не спеша рассаживаются. Я занимаю стул для сына рядом с собой. Егор выгружает что-то в ухо своей спутницы, заставляя ту смущенно зардеться, а потом отодвигает для нее стул и садится ровно напротив меня.

– Игоря не будет? – будничным тоном интересуется свекровь.

Да, они с Романом Константиновичем принимают меня вместе с моим новым партнером. Несмотря на то, что наш с Егором брак продлился позорных семь месяцев, для его семьи я остаюсь дочерью наравне с родными сыновьями и другими невестками. Более того, в этом доме у меня до сих пор есть своя комната.

– Он в Давосе. На бизнес-форуме, – отбиваю столь же невозмутимо.

И, не удержавшись от искушения проверить реакцию Нечаева, сознательно впечатываю в него взгляд.

Никакой реакции, конечно же, и в помине нет. Серьезно. Ни один мускул на его чертовом лице не дергается. Но, блядь, он смотрит на меня в упор, не моргая, и этого более чем достаточно.

Непробиваемый ублюдок.

Внизу моего живота горячими дробными толчками частит пульсация, и я, разозлившись на собственное тело, опускаю голову и притворяюсь, будто вынуждена срочно поправить приборы для прибежавшего Платона.

– Компот будешь, чемпион?

Гадство. Голос на первом же звуке предательски сипит, а дальше и вовсе дает жуткую фальшь, хоть я и разговариваю с сыном.

Платон интонации, ясное дело, считывает, но интерпретирует по-своему.

– Маму сейчас лучше не трогать, – выносит это предупреждение во всеуслышанье. – Только мне можно.

И, потянувшись ко мне с нежностью залюбленного барчонка, обвивает руками за шею и тыкается носом в щеку.

Все смеются. И я, разумеется, тоже смеюсь.

– Я про компот спросила, человечек, – напоминаю, поворачиваясь и оставляя на его личике парочку звонких поцелуев.

Сердце, конечно, колотится, как дурное. Но ничего удивительного в этом нет, разряды ведь несутся по нервам без каких-либо передышек.

– Буду! – выкрикивает Платон, прежде чем схватиться за вилку.

Я наливаю ему компот и сразу же тянусь к вину. Пока отпиваю, понимаю, что мне срочно нужно продемонстрировать одно: у меня все, блядь, просто прекрасно. И лучший способ сделать это – показательно ровное общение с бывшим мужем.

– Как твои дела? Как колено?

– Порядок.

Смотрю на него, вспоминая, как бесилась, когда он прямо накануне свадьбы подстригся почти под ноль, и против воли думаю, что ему все же идет короткая стрижка. Ежик темных и, как я отлично помню, жестких волос открывает безупречную форму черепа, крепкую шею спортсмена, эту его суровость в чертах и неотвратимую властность во взгляде.

– У Набиевых скоро появится бэйб. А у тебя, по-видимому, еще один крестник, – продолжаю непринужденно. Отправляя в рот кусок рыбы с гриля, показываю, что и аппетит у меня отменный. – Марат не говорил?

– Нет.

– Срок еще маленький. Позже наверняка поделится.

– А Настя окончила учебу? – вклинивается моя мама.

– Только интернатура осталась, – быстро отвечаю я. И делаю ремарку для пассии, ловко втягивая ее в разговор, чтобы она не чувствовала себя лишней: – Моя школьная подруга будущий акушер-гинеколог. И она замужем за одним из лучших друзей Егора – Маратом Набиевым. А вы, Микаэла, чем занимаетесь?

– Я стилист, – бормочет та, мгновенно отставляя приборы и дико краснея. Значит, эпатажным нарядами в расцветку с петухами, белками и хуями мелкими она нас не порадует. Прискорбно. – Ко мне можно на ты, если хотите. И просто Мика.

– Договорились. Ко мне тоже исключительно на ты.

Прошлая девушка Нечаева была шефом в мишленовском ресторане, и я долгое время тешила себя гнусной надеждой, что он таскается к ней банально пожрать. Я-то нормально готовить так и не научилась.

А тут – целый стилист. Какая прелесть.

– Егор говорил, ты физик-ядерщик, – вновь робко подает голос Микаэла. – А где работают с такой профессией, если не секрет?

– Нет, я не собираю ядерные боеголовки, – отшучиваюсь, легко предугадывая, в какое русло завели ее фантазии. – У нас научно-исследовательский институт. Мы, к примеру, рассчитываем точные дозы радиации для лучевой терапии онкобольных. Моделируем облучение на медицинских ускорителях так, чтобы бить точно в опухоль и не задевать здоровые ткани, – рассказываю, ловя себя на осознании, что в моей личной жизни ускоритель – это Нечаев. С той лишь разницей, что он облучает абсолютно не дозированно. Кожу уже так печет, что будь рядом счетчик Гейгера, он бы зашелся истошным визгом. – В общем, ничего глобального. Но я обожаю свою работу.

– И не зря. Это невероятно важно, – тарахтит Микаэла, глядя на меня с завораживающим подобострастием. Умеет она, конечно, польстить. – А моделинг? Прости за любопытство, я листала твой блог.

– До времен динозавров, получается? – смеюсь и делаю глоток брюта. – Нет, моделинг в далеком прошлом. Последний контракт закрыла, когда Платону было пару месяцев. Летать с младенцем по миру и ютиться в тех апартаментах, которые обычно моделям выделяют агентства – не вариант. Да и в принципе моделинг никогда не был целью моей жизни. Так, хорошим способом заработать, пока не получишь нормальную профессию.

Тут я слегка кривлю душой. В съемках и показах было то, что долгое время держало меня на игле – восхищение публики. Закрыть эту страницу жизни на самом деле стоило мне немалых усилий.

– Ты потрясающая, – выдыхает Мика с таким искренним восторгом, что мне на миг становится неловко.

– А ты невероятно милая, – мягко возвращаю ей комплимент.

– Спасибо, – шепчет она с чрезвычайной признательностью, словно я только что сделала ей царский подарок.

Я отмахиваюсь, мол, пустое. Смотрю на хладнокровно кромсающего мясо Нечаева и с чувством выполненного долга тянусь за оливкой.

Именно в эту секунду Платон, отложив вилку, выдает:

– Я хочу собаку. Или брата.

Егор прекращает жевать, а я вовсе давлюсь воздухом, потому что звучит это как настоящий шантаж. Или – или. Третьего не дано.

_____________

Спасибо всем‍❤️‍‍❤️‍‍❤️‍





Эпизод пятый: Идеальное вбрасывание.





Как у Нечаева с такими габаритами могут быть настолько узкие бедра?

Вопрос, конечно, не первой свежести. Он, можно сказать, фундаментальный.

Ну вот как так получается, что мощный торс с раскачанной в крылья спиной срезается к поясу брюк крутым и при этом абсурдно правильным, словно высчитанным каким-то гениальным инженером клином? Как все это так гармонично переходит в ноги, которые явно забирают на себя добрую половину двухметрового роста Нечаева? Издевательски великолепный каркас. Но именно бедра всегда казались мне в нем самой сексуальной частью. Даже оставаясь в одежде, чертов Егорыныч выглядит преступно неприлично.

Гребаная геометрия.

Из-за закрытой двери ванной монотонно шумит вода: Платон, предчувствуя тяжелый разговор, явно не торопится выходить. Я успела перестелить кровать, Егор разложил по полкам шкафа привезенные нами вещи. Заняться больше нечем. Но нарушать тишину мы не спешим. Слишком велик риск сорваться и выдать лишнее. Стоим и молчим, время от времени задевая друг друга взглядами, точно случайные люди, застрявшие в какой-то дебильной очереди.

С той лишь разницей, что в этой душной спальне вот-вот закончится кислород. Нет, дело не в каком-то смертоносном газе. Нервно-паралитический эффект обеспечивают исключительно Нечаев и испаряющийся с его горячей кожи парфюм.

Привет, клятая молодость… Привет.

Молю, только без оглушительных флешбэков в виде крупных планов с кровоподтеками на самых срамных местах, искусанными в кровь губами и липкими бедрами.

Жестко напомнив себе, что мне двадцать шесть, а не восемнадцать, начинаю дотошно разбирать травящий меня запах – густой микс из горькой кедровой смолы, жженого перца и вымоченного в торфяном виски ладана.

В приступе дурости я как-то подарила такой же флакон Игорю. Досадная ошибка. Если на Нечаеве аромат звучал гремучей эссенцией тестостерона, секса и опасности, то на Ярошевиче раскрылся до обидного плоско. На нем он, блядь, пах как шкурка от банана, который я все еще желала, но больше не могла получить. Причем засохшая шкурка.

Перед тем как подняться наверх, Егор успел покурить. И это, мать вашу, добавляет ему вкуса, делая его присутствие совершенно невыносимым. У самой аж тремор в руках, так хочется вытащить электронку и втянуть терапевтическую дозу сладкого пара. Но статус идеальной матери обязывает тщательно скрывать все пагубные привычки. От сына особенно. А уж от его отца – тем более.

С этим отцом, к слову, я могла бы заглушить любую ломку. Слизать горечь никотина прямо с его языка. Вытянуть до капли, как делала раньше. От одной мысли об этом живот превращается в раскаленную металлическую плиту, которую тут же бьет судорогами. Тело рвется выгнуться дугой, но я прихожу в себя и быстро блокирую это движение.

На хрен.

Переступив с ноги на ногу, с напускным спокойствием приваливаюсь задом к письменному столу, за которым когда-то корпел над уроками сам Егор. Босые ступни делают меня в разы уязвимее, чем я могу себе позволить, да и увеличившаяся разница в росте порядком нервирует. Но исправить это возможности нет. Не ходить же по дому в обуви. Скрестив руки на груди, мобилизую остатки ресурсов, чтобы удерживать лицо в режиме полной безмятежности.

Чертов воздух уже буквально трещит. Стоит нам неосторожно зацепиться взглядами, и между нами тут же происходит жалящий в обе стороны пробой.

Блядство.

Сгребая пальцами ткань блузки на сгибах локтей, спешно увожу фокус на стеллаж с собранными в прошлые приезды Нечаева наборами лего.

Сердце после нескольких часов бешеного стресса ощущается вываренным и аномально ленивым, а избыток адреналина выходит вибрирующей мышечной дрожью. В этой долбанутой дрожи кроется даже больше энергии, чем скопилось вокруг. Если бы Егор вдруг решил ко мне прикоснуться, его бы убило на месте.

К счастью, соблюдая базовые протоколы безопасности, он шагает в противоположную сторону. Воздух от движений ожидаемо густеет и идет волнами, но в целом остается пригодным для жизни.

– Ты там долго? – спрашивает бывший супруг после короткого стука в дверь ванной. – Помощь нужна?

– И-иду, – с неохотой растягивает Платон.

Мы снова непредумышленно переглядываемся.

Сраный контакт длится доли секунды, а мои щеки успевает залить предательским жаром, который так щиплет под глазами, что дергается нерв. Будто внешней потери маски недостаточно, этот тепловой удар еще и скомканный выдох из моих легких выталкивает.

Резко отворачиваясь, не придумываю ничего лучше, чем достать еще одно одеяло.

Полный факап.

В доме, конечно, пашет сплит-система, но холод явно не собачий, чтобы аж в два слоя кутаться.

Только я замираю у шкафа, пытаясь собрать разбитое дыхание, в спину тут же прилетает. С силой, осязаемость которой по сей день для меня загадка, взгляд Нечаева протаскивает вдоль моего позвоночника огненную волну. Протаскивает до самого копчика, чтобы с утроенным нажимом размазаться по ягодицам. Давление внутри меня преодолевает тот критический порог, за которым следует выброс. Тело плавит, морозит, а затем дерет куда более жесткая, оставляющая саднящие следы дрожь.

– Вы планируете размножаться? – интересуюсь, так мастерски орудуя голосом, что звучащее в нем равнодушие граничит с клиническим.

Поворачиваясь, столь же безучастно смотрю. Прижатое к груди одеяло удачно глушит расшибающееся в лепешку сердце, но мне приходится швырнуть его на кровать и довериться исключительно своей физической оболочке. Не зря же столько лет ее тренирую. Она сама по себе обязана работать как первоклассный бункер.

Лицо Нечаева остается непроницаемым, но в трещинах потемневшей радужки проступает знакомое зарево.

Я выиграла вбрасывание[1]?

Нутро захлестывает садистское удовольствие.

– Не исключено. Это обычно случается в браке.

Что ж, его холодному тону я мысленно ставлю высший балл.

Изнутри нещадно корежит, стоит лишь представить Нечаева в койке с Микаэлой. Из самой черной части души лезет предсказуемая дрянь: зависть, отвращение, бешенство, любопытство, ревность и извращенную похоть.

Берет ли она у него в рот так же жадно, как брала я? Издает ли он те же звуки, что когда-то издавал со мной? Теряет контроль? Кончает в нее, на нее, или заставляет глотать?

– С тобой-то да, – отзываюсь тем же стерильным тоном. – Как сказала бы бабушка: такой рядом трусами потрясет, и залетишь, – произношу чуть тише, нарочито растягивая слова и смакуя усилившееся напряжение. И нет, я по-прежнему не язвлю. Просто констатирую факты и делаю выводы: – Совсем не исключено.

Есть все основания, чтобы не сомневаться в нем.

Платон – результат не первой моей беременности. Первая закончилась выкидышем на раннем сроке. Вторая – так же. И да, обе уложились в те несчастные семь месяцев брака. О третьей беременности я узнала после развода, когда Нечаев уже свалил в Канаду. Была уверена, что поломанный организм избавится и от этого плода, но он вцепился в меня неожиданно крепко и, вопреки пережитому аду, держался до самого конца.

Егор долго молчит. Разглядывая буквально в упор, явно выискивает малейшие признаки фальши.

Я держусь. Терапия даром не прошла.

– Сейчас я умнее, – отпускает Нечаев с той же спокойной уверенностью, не снижая тяжести взгляда.

– Рада слышать.

И я правда рада. За ребрами аж полыхает от злого восторга. Дело ведь не в пресловутом опыте. Нечаев всегда был ответственным. Просто с Микаэлой ему не сносит башню. Не одна я довольствуюсь пресной взрослой жизнью.

– А вы? Планируете? – небрежно интересуется он, когда я еще давлю в себе победное сучье урчание.

– Пока не знаю. Не обсуждали.

Мы друг друга стоим. Перебрасываемся репликами с такой непринужденностью, будто решаем, кому сегодня укладывать Платона спать, а не кому придется обеспечить его братом.

– Значит, собака?

Я морщусь.

– Может, для начала разберемся со школой?

Нечаев раздраженно усмехается, и у меня от этой, пусть даже злой, гримасы тут же екает сердце.

– Разберемся так, как удобно тебе, Ага? Я уже раз десять повторил: не считаю нормальным запихивать Платона сейчас в школу. Почему ты так упорствуешь? Хочешь привязать его здесь?

По интонациям голос Нечаева почти не отличается от того, что я привыкла слышать последние годы, но сами слова… Они сносят плотину, и в моей голове моментально поднимается шум. Пульс трещит безбожно далеко за пределами нормы.

– Привязать? Зачем мне это?

– Чтобы он меньше времени проводил со мной.

Во мне вскипает бешенство.

Одной гребаной репликой Нечаев едва не перечеркивает годы колоссальной работы над собой. Весь наш мир, стоивший тонны нервов, оказывается под угрозой.

– Не смей, Егор, – срываясь на прежнюю жестокость, я сразу же пугаюсь. Заставляю себя тормознуть, выдохнуть и сделать вид, что изнутри не жрет самый настоящий зверь. – Я никогда не использовала Платона против тебя. Никогда не урезала ваше время, как бы сильно по нему не скучала, – добиваю в разы ровнее. – Я не враг своему ребенку.

Нечаев медлит, продолжая пытать меня взглядом. Но спустя несколько бесконечных секунд все же роняет:

– Извини.

Я с усилием сглатываю вставший в горле ком и рассеянно качаю головой.

– Проехали, – отмахиваюсь прежде, чем кого-то из нас снова понесет. Мы не имеем права друг на друга злиться. А уж обижаться – тем более. Задействуя сугубо рациональную часть личности, перехожу к сути: – Школы нам все равно не избежать, Егор. Не в этом году, так в следующем. Мы же не посадим Платона на домашнее обучение только ради того, чтобы он мог в любой момент улететь к тебе.

– Так перебирайтесь в Монреаль, – с убийственным спокойствием предлагает перевернуть нашу жизнь с ног на голову. – Я все организую. Куплю вам дом.

Не впервые этот расклад от него слышу, но все равно беру паузу, чтобы переварить.

– У меня тут работа, – парирую сухо. – Переезжай ты.

– У меня тоже работа.

– Твоя как раз не навсегда, так и смысл привязывать Платона к Канаде?

– Смысл в том, что конкретно сейчас эта работа позволяет вам с сыном жить в пентхаусе элитного жилого комплекса, ездить на нормальной машине и отдыхать у океана. Не твой институт.

По голосу хрен угадаешь, намеренно ли он бьет, но ранит ощутимо.

– Да, – цежу с безупречной улыбкой, – в целом я весьма удачно вышла замуж.

Нечаев кривит губы, но не возражает.

Из ванной выходит Платон, и мы, не сговариваясь, переключаемся в режим абсолютного сотрудничества.



[1] Здесь: вбрасывание – введение шайбы в игру, при котором судья сбрасывает ее между двумя хоккеистами противоборствующих команд. Каждый пытается первым завладеть шайбой.

____________________

Сегодня максимальная скидка на историю старшего брата Егора и старшей сестры Агнии – Яна и Ю:

Спасибо всем❤️❤️❤️





Эпизод шестой: Закрытый вопрос.





Вид у Платона как у дикаренка, впервые оказавшегося в цивилизованном мире: пуговицы на пижамной кофте застегнуты вкривь и вкось, из съехавшего ворота выглядывает плечо с зависшим на нем крестиком, штанины собраны гармошкой на разной высоте влажных лодыжек, а волосы и вовсе топорщатся во все стороны.

– Дурацкий кран, – возмущается сын с порога, гулко выстукивая по полу босыми пятками. – Я тянул эту пипку, тянул, но она не переключалась. Вода сразу с потолка полилась, так что пришлось и голову помыть.

– И ты правда помыл голову? – недоверчиво уточняю я. – С шампунем?

– Ой… Про шампунь я забыл, – признается Платон, расплываясь в обезоруживающей улыбке. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ответить тем же. – Зато тут весь с мылом мылся! – уверяет, с усердием выводя ладонями по телу своеобразные круги. А потом, разогнавшись, влетает в меня. – Понюхай, я не вонючка, – требует, едва я наклоняюсь, и сам мне лицом в шею жмется.

– Специально меня смешишь, – ворчу беззлобно и, конечно же, смеюсь. Целую и провожу инспекцию. – Мм-м, реально не вонючка, – тяну, принюхиваясь к нему, точно кошка к котенку. – Очень вкусно пахнешь! До того вкусно, что… я хочу тебя съесть! – выдаю и прихватываю пухлую щеку зубами. Платон визжит и заливается хохотом, который во мне отзывается фейерверками. – Ну что за сладкий человечек! – порыкиваю, все сильнее веселя. – Ой, ну мой ты хороший! Любимый-любимый-любимый! – перехожу на стандартную скороговорку. Беру сына под мышки и с усилием отрываю от пола. – Вымахал! Весь в отца! – сокрушаюсь шутливо. – Еще немного, и я сорву себе спину.

– Скоро я тебя носить буду, – заявляет Платон, обнимая меня за шею.

– А-ха-ха-ха… Жду не дождусь, мой маленький гигант!

Еще разок целую сына во влажный висок и с облегчением сдаю подоспевшему Егору. Он, как обычно, без малейшего напряга наше сокровище перехватывает – просто сгребает в охапку и несет. В три широких шага доходит до кровати и, вызывая у Платона бурю восторга, с размаху роняет на пружинящий матрас. Когда над головой взлетает расправленное отцом одеяло, сын уже вовсю заходится. Знает ведь, что за этим последует. Укутав Платона, Нечаев затевает обязательную возню: нападает поверх одеяла, безжалостно щекочет, всячески скручивает и, конечно же, тискает. А еще смеется вместе с сыном, заставляя все мои внутренние органы сжаться, перевернуться и рухнуть вниз.

Этот раскатистый, хриплый и вместе с тем невероятно бархатный рокот – крайне опасный триггер.

Мне от него то душно, то зябко… То тесно, то пусто… То сладко, то тошно… То невыносимо стыдно, то одуряюще голодно… Перепады убийственные. Настоящая пытка.

Но даже если бы у меня был выбор, убегать я бы не стала.

Я боготворю эти минуты. С жадностью наблюдаю за тем, как Егор дает волю чувствам, которые обычно держит под строгим контролем. За тем, как он счастлив рядом с моим ребенком. И за тем, как с ним счастлив Платон.

Бесилово стихает, только когда оба выплескивают накопившиеся эмоции.

Раскрасневшийся и запыхавшийся Платон послушно укладывается в центр кровати, а мы с Егором садимся по разные стороны от него. В почти зеркальных позах, подогнув на матрас по одной ноге, а второй касаясь пола. Хотя касается только Нечаев. Мне со своим ростом не достать, так что просто болтаю в воздухе.

Пока бывший муж перестегивает сбившиеся пуговицы, я одергиваю задравшиеся штанины и расправляю одеяло.

– Умотался, человечек? – шепчу, убирая со лба сына слипшиеся прядки и оглаживая горячую щеку. – Теперь пора спать.

Платону эта идея совершенно не нравится.

– Но мы же хотели посмотреть свадьбу! – негодует он. А потом и вовсе, не давая мне вставить ни слова, принимается цепляться за все возможные причины продлить время бодрствования: – А новый конструктор? Его надо собрать! Или почитаем? Ты же взяла книжку, мам? Пап, почитаешь? Это «Скотный двор»! Там та-а-ак интересно! Вы, кстати, подумали насчет собаки?

При упоминании свадьбы между мной и бывшим мужем неизбежно натягивается какой-то нерв, но, благодаря последующей трескотне сына напряжение естественным образом сходит на нет, а на вопросе о собаке и вовсе сменяется общей иронией.

Переглядываемся с Нечаевым, без слов решая, кому из нас говорить. И это не вбрасывание. Относительно сына мы не боремся за право вести игру. Договариваемся мирно. При этом готовы друг друга страховать.

Уступая Егору, я опускаю взгляд.

И…

Вместо того, чтобы увести глаза куда подальше, безвольно скольжу по вздувшимся на его шее жилам, острому кадыку, впадине между ключиц. На мгновение цепляюсь за тусклый блеск тяжелой серебряной цепочки, которую, кажется, помню по звеньям. Что уж говорить о самом распятье – оно не раз царапало мне кожу.

– Мы еще решаем, сын. Собаку мало просто хотеть, – терпеливо объясняет Егор. – С ней надо гулять, заниматься, воспитывать. Каждый день. Это большая ответственность.

Я рассеянно глажу Платона по животу со своей стороны, Нечаев – со своей. Мы не соприкасаемся, никак не контактируем, но наши ладони перманентно находятся в опасной и будоражащей близости. Его крупная и смуглая, поросшая темными волосками кисть пленит мой взор и парализует дыхание.

Эти длинные пальцы когда-то были во мне.

За ребрами, точно от токсичной вспышки, расплескивается жар. Стекая ниже, он, блядь, тянет из меня все силы. Оседает тягучим сгустком в животе и пробивает острым спазмом в промежность.

Я в курсе, насколько это ненормально. Насколько, мать вашу, неправильно. Особенно сейчас, рядом с сыном. Однако ничего не могу с собой поделать. Переключатель на мою взрослую часть не то чтобы сломался, но явно барахлит.

Просто давно не видела Нечаева. Просто тяжелый вечер. Все навалилось. Перемешалось в голове.

На фаланге большого пальца Егора до сих пор темнеет лаконичная, но очень броская «А», и я вспоминаю, как он трактовал ее значение, когда нам было по восемнадцать: «Она здесь, потому что я хочу видеть ее, когда сжимаю свой член. Когда, блядь, гоняю. Ты как бы в процессе. Со мной, Агния. Ты».

Интересно, эту «А» как-то можно исправить на «М»?

– Вот незадача… – разочарованно тянет Платон. – А если я пообещаю делать все-все?

И, подхватив наши с Егором руки, внезапно сводит их вместе.

Казалось бы, что такого? Мы два существа одного биологического вида с примерно одинаковой температурой тела. Ничего плохого быть не может. Но контакт ощущается настолько экстремальным, что рецепторы, отправляя молниеносные сигналы в мозг, даже не врубаются: термический ожог это или мгновенное обморожение. Ткани рвет огнем и полосует ледяными иглами. Суставы выкручивает. А по венам одним плотным импульсом валит адская смесь концентрированной кислоты и крошеного стекла.

Мы не должны резко отдергивать руки. Сын сосредоточенно продолжает нас склеивать, словно надеется, что, сложив две кисти палец к пальцу, сумеет собрать их в одно целое. Или хотя бы заставит совпасть, несмотря на разницу в размерах.

Чтобы замаскировать свои реакции, мне приходится смеяться.

А Нечаев…

Он просто стискивает челюсти и перестает дышать. Терпит, пока Платон возится с нашими руками, но при первой же возможности осторожно высвобождает свою.

Я же с беззаботной улыбкой переплетаю пальцы с пальцами сына.

– Все-все ты пока не потянешь, Платон. Нужны взрослые. И не один. Кто будет гулять с собакой, пока ты в саду или на тренировке? Кто будет кормить по часам? Кто повезет к врачу, если заболеет? На одну маму все это сваливать нельзя.

Сын хмурится, прикидывая масштаб.

– Столько всего… А со мной вы тоже так готовились? Все заранее обсуждали?

Я понимаю, что он действует без всякого умысла, но все равно ощущаю стыд. Он опаляет лицо.

– Не совсем, – уклончиво отвечает Нечаев.

Платон не унимается.

– А как? М? Как?

Мы с Егором переглядываемся. Я по-прежнему молчу, но прикусываю щеку изнутри и раздуваю ноздри.

– Разбирались по ходу дела, – произносит бывший муж тише, с глухой хрипотцой.

– Ну вот. И нормально же все получилось, – заключает сын. Отпустив мою ладонь, складывает руки домиком и задумчиво постукивает указательными пальчиками. – Тогда брата тоже можно заранее не обсуждать. По ходу дела разберемся.

И улыбается, явно довольный собственной логикой.

Это мои гены, да. Я тоже всегда умела любую ситуацию вывернуть в свою пользу. И, клянусь, я бы сейчас гордилась, если бы вся эта ситуация не вызывала грусть.

– Нет, сын, с братом сейчас еще более нереальный сценарий, чем с собакой, – притормаживает его Егор. – Может, потом. Когда мама выйдет замуж за Игоря.

Внутри меня все сжимается от неприятия, и я, повинуясь порыву, вставляю:

– Или когда папа женится на Микаэле.

Поймав недовольный взгляд Нечаева, невинно улыбаюсь.

– Это будет ненастоящий брат! – выкрикивает Платон, так неожиданно взрываясь, что я дергаюсь. – У детей должны быть одни мама и папа!

– Нет, человечек, не всегда, – спешно включаюсь, намереваясь своевременно погасить назревающий бунт. – Семьи бывают разные. И если у тебя когда-нибудь появится братик или сестренка только по маме или только по папе, они от этого не будут ненастоящими.

Платон скрещивает руки на груди и упрямо мотает головой.

– Для меня будут! Я правильно говорю. Почему вы не понимаете? Зачем эта Мика? Зачем Игорь? У Левы и Любы одни родители, у Исая с Ромкой одни, у Тимура с Владиком одни… Почему вы не можете быть вместе? Дядя Ян и тетя Ю вместе. Дядя Илья и тетя Оля вместе. Дедушка Рома с бабушкой Ми вместе, дедушка Леша с бабушкой Лерой тоже… Почему только вы не можете? Почему?

«Что с вами не так?» – именно этот вопрос стынет в воздухе.

Мы – первая разведенная пара в наших семьях. И родня на самом деле с трудом с этим фактом смирилась. Первое время на нас с Егором давили, пытаясь запугивать или стыдить. Если бы не реальный риск, что кто-то из нас прикончит другого, нам бы вряд ли удалось разойтись.

– Мне жаль, Платон, – режет тишину суровый голос Егора. – У твоих мамы и папы больше не может быть общих детей. Это закрытый вопрос.

______

Ребят, я с температурой, поэтому меня мало в комментариях, но я все читаю🥰 спасибо вам за отклик❤️❤️❤️





Эпизод седьмой: La dolce vita.





Агния Нечаева: Ну пока.

Егор Нечаев: Пока.

Агния Нечаева: Пока!

Егор Нечаев: Пока.

Агния Нечаева: Пока!

Егор Нечаев: Пооока.

Агния Нечаева: Поооооока!

Егор Нечаев: ПОКА!

Агния Нечаева: ПОКА!!!

Егор Нечаев: Миллион раз пришли, я все равно отвечу последним.

В итоге мы написали это гребаное слово друг другу больше пятисот раз.

Строчили, сидя рядом за завтраком, в тачке, на лекциях, за обедом, на экскурсии в ботанический сад, в торговом центре, за ужином и даже в душе.

Два дебила – это сила.

Илья еще до женитьбы отзывался о нашем союзе куда прозаичнее: ебала жаба гадюку. После все выдохнули. Ясное дело, зря. Все самое интересное началось, когда все думали, что интересное закончилось. То есть, после свадьбы.

Егор Нечаев: Го трахаться.

Именно так Егор остановил тот бессмысленный цирк с прощаниями.

Чисто из принципа и удовольствия ради я еще, конечно, поломалась, но по факту поплыла сразу же.

Агния Нечаева: Пошел ты. Дрочи.

Егор Нечаев: Приползла. Быстро.

Агния Нечаева: Я уже достала из тумбы вибратор.

Егор Нечаев: У тебя минута.

Агния Нечаева: Считай помедленнее, я только расставила ноги.

Егор Нечаев: Если я приду сам, ты с колен до утра не встанешь.

Естественно, я дождалась обещанного.

Да, меня дико бесило, когда он в повседневной жизни командовал, но в сексе круче его привычного доминирования были только моменты, когда ему напрочь срывало крышу.

Первым признаком того, что это случилось, стала тишина, с которой он появился в спальне.

Не было ни криков, ни удара двери о стену, ни перекошенного в бешенстве лица. Нечаев вошел и застыл. Не вынимая рук из карманов низко спущенных треников, он нахально демонстрировал свой невъебический стояк.

Я подобрала челюсть, чтобы не закапать на покрывало слюной, и, слепо листнув страницу конспекта, напустила нарочито недовольный вид.

Егор с тяжелым и откровенно хищным прищуром лениво оценил степень моей стервозности, хмыкнул и тягуче рассмеялся.

Чисто псих. Конченый, блядь, псих.

Я не боялась, но тело, один черт, ударила волна мощной дрожи. Дрожи предвкушения.

Так он смеялся, когда внутри него уже вовсю полыхал пожар. Упиваясь своим превосходством, тупо забавлялся перед тем, как начать атаковать. Смаковал, черт бы с ним, каждую секунду.

Мгновение спустя уже схватил меня за щиколотки и, продолжая издевательски посмеиваться над моими показательными попытками брыкаться, стащил с кровати на пол. Понимал же, что, как мастер спорта по карате, я при необходимости могла реально вломить, раздробив ему только на старте парочку ребер. Нет, он не боялся. В его глазах я была течной самкой, которая, если он будет достаточно настойчивым, даст ему себя и в хвост и в гриву.

Спустив треники до середины бедер, Нечаев намотал мои волосы на кулак и с силой рванул на себя. В тот же миг с его лица сошла последняя улыбка. Он стал убийственно серьезным. Напряженным и требовательным. Твердый в кость член расчетливо и совершенно по-хамски испачкал мне горьковатой смазкой губы и одним наглым толчком до упора вошел в рот.

– А-а-ах-х-х-хр-р… Сучка… Моя… Любимая, бля-адь.

Сбросив все ограничители, Нечаев с такой грубостью трахал мой рот, что по лицу катились слезы, а легкие жгло огнем от удушья. Я натуральным образом давилась и захлебывалась, но в глубине своей испорченной души ликовала. Предоргазменные конвульсии еще нерожавшей мне почему-то напоминали родовые схватки. Матка так мощно пульсировала, что живот ходил волнами, а грудь взлетала и опадала безумными рывками. Меня, мать вашу, всю трясло. Я горела и с каждой новой судорогой переживала внутреннюю детонацию. Так что позже, когда Егор поставил меня на четвереньки, с треском разорвал трусы и, вдавив щекой в жесткий ворс ковра, принялся через полноценный секс выбивать нашу общую дурь, я кончила минимум трижды.

Да, были времена…

Егор Нечаев: Вернись в семью, дура.

Так он тоже часто писал, когда мы, разругавшись в хлам, расходились по разным комнатам. Чат бомбило сутками, аж телефоны грелись.

Вот гадство.

Сижу в ординаторской отделения планирования. На мониторе распахнут КТ-срез с метастазами, рядом – рассчитанное распределение дозы. План ждет оптимизации. А я никак не могу оторваться от переписки из своего кринжового прошлого.

Вот зачем я все это перечитываю? На кой хрен, блядь, ворошу?

Я точно не хочу назад. Однозначно нет.

Сейчас я другой человек.

Просто щекочу себе нервишки. Это ведь безопасно.

Агния Филатова: Привет, барбос! Хочу сломать тебе нос! Хрусть-хрусть – прощай грусть!

Боже мой…

Чего мы только друг другу не строчили. А когда реально разошлись, в чате повисла мертвая тишина.

И в моей жизни тоже.

Звук просто взял и исчез, словно тумблером щелкнули. Может, я оглохла от собственных слез? Не знаю. Тот период в памяти смазан. Помню лишь, что, оказавшись где-то на дне беспросветной бездны, никак не могла вынырнуть.

Не было сил даже поесть. До душа я тоже не могла дойти.

Пыталась, конечно, пинать себя остатками гордости: мол, вдруг Нечаев вернется, а ты здесь опухшая, немытая, отвратительная… Но я ведь знала, что он не вернется. И никакой самообман не работал. Лежать и разлагаться заживо – все, что мне оставалось.

Пока в один из дней меня не начало рвать желчью.

– Агния Алексеевна, не помешаю? – выдергивает меня из оцепенения голос одного из стажеров. Зная мой принцип работы, Щукин стоит в дверях, не рискуя заходить без приглашения. – Нужен твой взгляд.

Отправляю телефон в карман халата, растираю виски и даю добро:

– Смело.

Щукин торопливо пересекает кабинет и, устраиваясь за соседним монитором, открывает свой план.

– Метастазы в основании черепа, вплотную к зрительному перекрестку. Уже час кручу поля – либо опухоль недобирает, либо по зрению перелет.

Машинально нащупав мышку, вглядываюсь в серо-черное кружево КТ. Несколько раз прокручиваю срезы.

– А VMAT почему не попробовал?

Щукин на секунду зависает.

Я поворачиваю голову.

– Серьезно?

– Собирался, – заверяет он, краснея.

– Конечно… – бормочу я, отпуская мышку и жестом передавая ему управление. Откидываясь в кресле, только курирую: – Давай. Дугу ставь. Теперь сильнее ограничь зрительный перекресток. Да. Еще. Е-еще. Опухоль не отпускай! Да-а… Вот так.

Пока план пересчитывается, некоторое время молча смотрим на экран. Когда же картинка складывается, Щукин первым расплывается в улыбке.

– Прошло!

– Еще бы, – улыбаюсь следом.

– И запас остался.

– Прекрасно. Отправляй на проверку.

– Спасибо, Агния Алексеевна! Ты – человечище!

Хоть кто-то так считает.

Щукин уже поднимается, когда я бросаю:

– Можешь принести мне кофе.

– Конечно. Непременно, – суетливо хватается за предоставленную возможность. – Я сейчас. Быстро. Очень быстро.

Смеюсь, качая головой, но ничего больше не говорю.

Оставшись одна, сосредотачиваюсь на своей работе. Не отрываюсь, даже когда Щукин возвращается с кофе. Сухо благодарю и продолжаю, пока не довожу расчет до идеала.

Ближе к семи подписываю электронный протокол, отправляю готовый план дальше, закрываю софт и завершаю сеанс.

Перекидываю телефон из кармана в сумку и поднимаюсь.

Пританцовывая под напеваемое собственной персоной: «Ту-ту, на-на, утю-тю, амана… А нас увозят в дурочку под озорную музычку…», стягиваю халат и одним ловким броском отправляю его на вешалку. Влетаю в любимые шпильки, подкрашиваю губы, взбиваю волосы и, схватив сумку, направляюсь к двери. По пути еще на минутку у стола задерживаюсь, чтобы просмотреть график задач на понедельник. Хочу дать ему повариться в голове в холостом режиме.

Распрощавшись с нужными людьми, покидаю здание НИИ и еду домой.

Еду лишь затем, чтобы принять душ, влезть во что-то менее приличное и сделать более яркий макияж.

Каждую вторую пятницу месяца мы с девочками собираемся в «Торнадо». Клуб когда-то принадлежал Яну Нечаеву, потом Илье… Сейчас, когда у обоих семьи, черт знает, кто там заправляет. Честно признаться, пофиг. Мне нравится все, кроме названия, которое лично я считаю если не колхозным, то безнадежно устаревшим. Ладно, еще немного зудит от того, что этот треклятый клуб нашпигован воспоминаниями-минами из моей до смешного неблагоразумной молодости.

Уже в такси по дороге в «Торнадо», будучи при полном параде, пишу сообщение.

Агния Нечаева: Все в силе? Сын с тобой?

Егор Нечаев: Да. Отдыхай.

Бывший муж отвечает, как всегда, быстро, не заставляя меня томиться в ожидании. Но я, один черт, мандражирую. Нервные клетки воспаляются и, окисляясь, с шипением растворяются в перегретой крови.

Агния Нечаева: Что делаете? Дашь мне увидеть Платона?

Егор Нечаев: Конструктор собираем.

Сразу же за этим следует входящий вызов по фейстайму.

Всматриваясь в темное отражение стекла, без надобности поправляю волосы и, нацепив свою самую очаровательную улыбку, жму зеленую кнопку.

__________

Всем спасибо❤️‍‍❤️‍‍❤️‍





7.2


Стыд и позор мне, но я определенно расстраиваюсь, когда вижу только сына.

– Хэй-хэй, как дела, сынок? – выдыхаю, с любовью разглядывая его взъерошенную макушку и счастливую мордаху.

– Хорошо!

– Отлично. Я рада. Соскучилась по тебе!

– Я по тебе тоже. Ты завтра приедешь?

– Да, обязательно.

– Окей.

Платон куда-то перемещается, и изображение начинает скакать, показывая мне то стены, то мебель, то плазму с мультиками, то кусок ковра с разбросанными по нему деталями конструктора, пока рядом со счастливой мордахой сына не появляется хмурое лицо Егора. Чем он вечно недоволен? Не понимаю. Когда картинка стабилизируется, бывший муж еще какое-то время смотрит в экран телевизора, но потом, явно нехотя, все же скашивает подчеркнуто равнодушный – почти пустой, блядь! – взгляд на меня.

– Привет, – здоровается так же отстраненно.

Мое тело тотчас обжигает. Соски стягивает, внизу живота катастрофически теплеет, а между ног появляется дискомфортное пощипывание, провоцирующее физиологическое увлажнение. Чертово кружево. Не стоило новый комплект надевать. Он явно неудачный.

– Приветик. Чем занимались сегодня? – мой голос немного сипит.

– Я в саду был. Потом папа меня забрал, покормил и на лед повез, – отчитывается Платон. Егор же, проявляя небывалый интерес к зомбоящику, дальше мультики смотрит. – Я шесть шайб забил! Одну в девятку прям!

– Да ты что! Вот это ты крутой!

Платон, реагируя на похвалу, лыбится во весь рот. А потом вдруг, перестав вертеться, вглядывается в экран внимательнее и констатирует:

– Ты красивая.

– О-о, – таю, расплываясь в нежной улыбке. – Спасибо, человечек. От тебя это особенно приятно слышать. Ты мой сладкий, любимый пирожок. Весь мой мир.

Сидящий рядом Нечаев приподнимает брови и с едва заметным пренебрежением кривит губы. Я прихожу в ярость, но кровь, вместо того, чтобы прилить к щекам, вдруг полностью отливает от лица. Кожа мгновенно холодеет и начинает неметь.

Я знаю, что выгляжу шикарно. Ни больше ни меньше.

И взгляд, которым Нечаев меня пусть мимолетно, но все же одаривает, это подтверждает.

Черты его лица грубеют. На тяжелой челюсти отчетливо проступают желваки. А в глазах сгущается характерная чернота.

Мне становится сложно улыбаться.

– Ладно, ребят. Мы подъехали. Мне пора.

– Классно потусить, мам!

Я смеюсь, а вместе со мной, напоминая о себе, и таксист.

– Спасибо, сын. И тебе хорошего вечера!

– Спасибо! Пока! – тараторит Платон и резко отключается.

Расплачиваясь, выслушиваю от водителя забавные комментарии и комплименты. Благодарю и, заметив прикрепленное к зеркалу заднего вида фото детей, парой теплых слов возвращаю любезность. Прощаюсь и покидаю салон.

У входа в здание сразу ловлю пьянящий драйв молодости. По нервам лупит импульсами, кровь разогревает адреналин. Настроение с визгами идет на взлет.

Делаю сексуальное селфи в первом же подсвеченным фиолетовым неоном зеркале. А затем, соблазнительно извиваясь, еще и короткое видео записываю.

Отправляю все Игорю.

Агния Нечаева: Обожаю этот вайб.

Игорь Ярошевич: Люблю, когда моя девочка кайфует.

Игорь Ярошевич: Выглядишь просто незаконно. Слишком горячо. Теперь я хер сосредоточусь на панельной дискуссии. Перед глазами только твои бедра. Роскошная.

Агния Нечаева: Приятно знать, что я желаннее швейцарских миллиардов. Считай это моим маленьким вкладом в твою панельную дискуссию. Разбомби их там, чтобы завтра со спокойной душой лететь домой.

Игорь Ярошевич: Конечно, желаннее. Ты вне конкуренции, малыш. Жди завтра между восемью и девятью.

Предупредительность Ярошевича удивляет и временами даже забавляет, но в целом мне нравятся эти точность и предсказуемость. Взрослая я ненавидит сюрпризы.

Поднявшись на нужный этаж, нахожу глазами наш стол. Юния, Оля, Вика – почти все на месте. Только Мадина опаздывает. Впрочем, и она появляется буквально через пару минут. Мы с девчонками только успеваем обменяться приветствиями и уткнуться в барные карты.

– Сорри, девчонки! – выкрикивает, запыхавшись. – Нужно было заскочить в аптеку за магнием. У Валика, блядь, заднюю часть бедра сводит судорогой, стоит нам только встать в позу догги.

Все ржут. А я еще и поддеваю:

– Это начинается после тридцати?

Мадине хоть бы хны – невозмутимо плюхается на свое место. А вот Ю краснеет до корней волос. Краснеет и, пожимая плечами, отмахивается:

– Понятия не имею.

У них с Яном таких проблем нет. Все ясно.

– Мм, счастливая, – тянет Мадя с нарочито завистливой досадой. – Как там мой любимый Нечаев, кстати? Я не о Яне, конечно. О пресвятом Романе Константиновиче.

– Оставь уже его в покое, – фыркаю я, пытаясь выбрать между «Маргаритой» и «Дайкири». – Он девять раз дед!

– Такого деда и помыть можно, – не унимается Мадя.

И мы снова заходимся хохотом.

– МА тебе табло с разворота сломает, – предупреждаю насчет свекрови, продолжая посмеиваться.

– А вот это уже серьезный аргумент, – хихикает Вика.

– Не поспоришь, – легко соглашается Мадина и, перелистывая страницы барной карты, вроде как вскользь бросает: – Сама как, Аги? Как там твой мегалодон?

– Невесту привез.

Все одномоментно отлипают от карт.

– Вообще-то я про Ярошевича спрашивала… – ошарашенно бормочет Мадя. – Но ладно. Хуй с ним. Нечаев бабу привез?! – последний вопрос задает настолько громко, что на нас, несмотря на музыку, оборачиваются люди.

– Тихо ты, – шиплю, шутливо одергивая. И тут же доношу главное: – Мне похрен.

Но сердце, предательская тварь, зачем-то сбивается с ритма и принимается свирепо колотить в ребра.

– Точно? – выдавливает Вика.

– Конечно, – припечатываю с непробиваемой уверенностью. – «Пенициллин» – это что? Кто-то пробовал? Односолодовый шотландский виски, лимонный сок, медовый сироп и корень имбиря… – читаю состав. – Хм, я люблю имбирь, – заключаю в раздумьях. – А мы есть что-нибудь будем? Я не ужинала. Может, сырную нарезку закажем? Или роллы?

– И какая она? – нетерпеливо перебивает меня Мадя.

По ехидным интонациям понимаю, что она надеется услышать.

Мотаю головой.

– Нет, она не плоская, как Земля в представлении людей до Аристотеля.

– Что, совсем не страшная? – разочарованно тянет, аж морщась от досады.

Я усмехаюсь.

– Ни прыщей, ни усиков, ни тебе даже баков, как у ебаной собаки. Придраться не к чему.

– Ну я так не играю!

– Она копия Агнии, – вбрасывает Ю, не скрывая раздражения.

Оля столь же негодующе подтверждает эту информацию кивком.

Глаза Мадины и Вики вспыхивают нездоровым азартом.

– Идите вы!

– Быть не может!

– Я жажду подробностей! Быстро, выкладывайте все!

– Можно с фото!

– Блеклая копия, – уточняет Оля.

Я с притворным осуждением качаю головой.

– Я бы даже сказала, жалкая, – усердствует моя обычно чрезвычайно добрая сестра. – У нее нет и никогда не будет Агиного огня.

– О, так это же прекрасно. Огонь Нечаеву как раз жизни и не давал, – с улыбкой отмечаю я.

И снова зарываюсь в меню.

– Пиздеж! – рубит Мадя.

Остальные смеются и поддакивают.

Я от общего веселья не отстаю, но вслух настаиваю:

– Правда-правда.

– Неужели ты совсем не ревнуешь? – с недоверием допытывается Вика.

Мол, проснись, Филатова, кого ты лечишь? Где ты вообще? Это не ты!

Но нет, Филатова продолжит спать.

– Делать мне больше нечего. Я же не клиническая дура, чтобы ревновать своего бывшего до седых волосков на лобковом симфизе.

Повторяю эту мантру мысленно. Трижды.

– Да, но…

– На самом деле я собираюсь с ней подружиться, – бодро заявляю я.

– Вот тэ номер! – Мадя театрально всплескивает руками. – Мне срочно надо выпить, иначе мой мозг откажет. Официант! Официант! Мо-о-олодой человек! – с трудом дозывается. И сразу же берет быка за рога: – Что у вас сегодня в топе по шотам?

Паренек, несколько смущенный столь активным женским вниманием, застенчиво, но весьма обаятельно улыбается и отчитывается:

– Фирменный сет на бурбоне с маракуйей и перцем чили.

– Неси. На пятерых, сразу двойной. Да и закуску подходящую тоже организуй, – распоряжается Мадина. Едва парень уходит, снова впивается в меня взглядом и заявляет: – Если честно, мне вашу с Егорынычем пару жальче, чем развалившийся союз Питта и Джоли. Вы же были атомной станцией, блин. Всех заряжали. Черт, да меня порно не так заводило, как вечер с вами!

– Эта станция едва не взлетела на воздух, Мадь, – парирую я с усмешкой, нервно прокручивая на пальце кольцо.

– Ну вы же любили!

– И мы сохранили эту любовь в нашем сыне. Ему отдали все излишки. А так бы уничтожили друг друга.

Оля с Ю меня поддерживают, а Мадина, дождавшись, когда официант выставит на стол доску с шотами, провозглашает:

– Ладно. За сохраненную энергию!

Выпиваем, закусываем, снова выпиваем и на кураже бежим на танцпол. Я оказываюсь в эпицентре толпы аккурат под первые ноты «Come undone». Они божественны! Растворяясь в вибрациях, от чистого экстаза чуть не улетаю.

Как же здорово, что Ярошевич не страдает той больной ревностью, которой изводил меня Нечаев. С ним я могу позволить себе не только танцы, но и легкий флирт.

La dolce vita[1], черт возьми. Поистине так.



[1] La dolce vita (итал.) – сладкая жизнь.

__________

Всем спасибо❤️❤️❤️





Эпизод восьмой: Аварийная декомпрессия.





«Ненавижу проигрывать», – эта навязчивая мысль прибивается к берегу моего сознания, едва я сажусь в такси, и дрейфует у кромки, словно непотопляемый токсичный мусор, до самого дома.

Из-за нее у меня киснет настроение.

И это несмотря на то, что вечер по всем пунктам выдался прекрасным. Я наболталась, насмеялась, натанцевалась… Так откуда эта гнусная тоска? Что за неудовлетворенность скребется изнутри?

Уже дома, в гулкой тишине пустого пентхауса, ментальный раздрай бьет по телу: за ребрами после серии ноющих толчков разгорается вялотекущий и оттого еще более раздражающий воспалительный процесс. Пытаясь ликвидировать очаг, организм стягивает туда соответствующие ресурсы, и вот тогда начинается по-настоящему бурная суматоха. Разыгравшуюся дрожь, будь у меня проблемы с психикой, можно было бы счесть предвестником срыва. Но у меня ведь все хорошо. Все под контролем.

Просто чертовски устала.

Зная свое жилище от и до, даже в состоянии алкогольного опьянения прекрасно ориентируюсь в темноте. Со звоном сваливаю на консоль прихожей ключи. Следом, успев поморщиться, швыряю сумку. Балансируя то на одной, то на второй ноге, стряхиваю босоножки, когда по пустому пространству прокатываются два размеренных удара гонга.

Два часа ночи. Ну прелестно, блин.

Утром, чтобы выглядеть по-человечески, придется попотеть.

Машинально расправив без конца загибающийся край подола, иду через полумрак гостиной к соединенной с ней кухне. Света здесь ровно столько, сколько дает мерцающий за панорамными окнами город. Мне его, в общем-то, достаточно. Лампы над островом включаю исключительно ради вайба.

Замедлившись, распахиваю винный шкаф.

– Моя вина сегодня белая или красная? – мурлычу себе под нос.

Долго, естественно, не думаю. Вытягиваю первую попавшуюся бутылку. По чистой случайности ею оказывается пино-нуар. Еще немного суеты: беззвучный ход ящиков, стук бокала о столешницу, скрип штопора, глухой хлопок пробки, плеск рубиновой жидкости – и по кухне растекается сладковатый запах вишни.

Вино отличное, но его как будто недостаточно.

«Я ненавижу проигрывать», – продолжает звучать в моей голове.

И я вдруг понимаю, чей это голос. Той самой Агнии Филатовой, которой я, свято веря в свое главенство, периодически позволяю подышать.

Весь ужас в том, что сейчас разрешения ей я не давала. Что впервые она не вместо моей взрослой ипостаси, а одновременно с ней. Что заткнуть ее не получается.

Это абсурдно, но мне становится страшно. Я ведь знаю, на что она способна, если ее не контролировать. Мне этого даром не надо.

«Не лги. Мы обе любим неприятности».

– Пошла на хер, блядь. А лучше сдохни.

Да. Я разговариваю сама с собой, и это, конечно же, полный пиздец.

Сердце молотит, поднимая к голове одуряющую волну жара. Виски сечет острым дробным пульсом. Уши закладывает, слух режет тонким писком. Во рту становится сухо. Неудивительно, ведь грудь мгновение назад превратилась в топку.

Стоит ли уточнять, кто хлещет туда керосин?

«Ты ведь никогда не была идиоткой, сейчас зачем начинать? Неужели так все оставишь? Хватит прикидываться, что это именно та жизнь, о которой ты мечтала. Жалкое зрелище».

– У меня охуенная жизнь. Сын, карьера, стабильные отношения, – цежу заученный текст чуть более эмоционально, чем обычно. – Ты просто ненормальная сука. Только тебя ни хрена не устраивает, если вокруг все не взлетает на воздух. Только тебя. Я не собираюсь творить дичь. Не старайся меня спровоцировать. Не получится, блядь. Я не позволю себя раскачать.

«Стабильность – синоним скуки. Ты даже кончить, не представляя на его месте Нечаева, не можешь».

В ушах включаются басы. Кровь начинает кипеть.

– Пошла ты, – выплевываю я, задыхаясь.

Подношу к губам бокал, чтобы ударной дозой вина протолкнуть ком в горле и принудительно запустить процессы, которые вообще-то, мать вашу, должны быть автоматическими: дыхание, глотание, слюноотделение.

То ли пино-нуар оказывается слишком крепким, то ли догоняет выпитое в клубе. Тело глотков за пять становится грузным и неустойчивым. Чувствую себя сначала как намокшая ватная кукла, а потом и вовсе как подхваченная порывом ветра тряпка.

Но продолжаю надираться.

Электронки быстро становится мало. Колеблюсь, не желая утром еще и от табачного смрада избавляться, но все же забираюсь на стул и лезу в верхний ярус гарнитура, чтобы вытащить припрятанную пачку сигарет.

«Ломает, да? А почему, не думала? Ха-ха. Ты же боишься об этом думать. Вытяжку на полную мощность врубай, а то вдруг «правильный» мужчина унюхает…»

Именно это я, блядь, и делаю. Не успев подкурить, зло бью пальцем по сенсору над плитой, пока шум турбины не заглушает нарастающий гул в ушах. Жаль, голос запертой внутри меня суки ничем не перекрыть.

«Смотри, как ручки дрожат. Ты понимаешь, что это не нервы? Тебе не сигарета нужна, а кое-чей член…»

Курю я действительно жадно. С остервенением зависимой присасываюсь к фильтру и до трясучки кайфую от затекающего в нутро яда.

Когда забитые мышцы превращаются в желе, осознаю вдруг, в каком напряжении находилась эти дни, перманентно думая о том, как выгляжу в глазах Егора, его невесты, родителей, свекров, своего ребенка… Чтобы не выдать себя ни словом, ни жестом, ни взглядом. Чтобы постоянно держаться. Быть идеальной мамой, идеальной дочерью, идеальной бывшей. Идеальным, блядь, человеком.

Человеком, которым я, по сути своей, никогда не являлась.

Еще несколько часов, и чертов марафон продолжится. Никуда мне с этой дистанции уже не деться. Как завещал папа Рома: десантник бежит сначала сколько может, а затем – сколько надо… Я в своей жизни герой, спасатель и гребаный атлант. Слишком много поставлено на карту. Я не могу все просрать. Не могу.

Стряхнув в раковину последний пепел, пускаю воду, чтобы смыть все вместе с окурком. Выключаю вытяжку и, расправившись с вином, снова наполняю бокал и врубаю музыку.

Зря.

Медиатека, перетасовав треки, подсовывает именно тот, от которого вскрываются шрамы. «It’s A Sin» PetShop Boys в обработке Брайса Миллера – идеальное сопровождение для изощренного душеебства и полного морального уничтожения.

Все, о чем я когда-либо думала… Все, к чему прикасалась… Все, что делала… Это грех.

Грех. Грех. Грех. Грех. Грех.

Меня словно бы огненный смерч подхватывает. Сопротивляться ему нет никаких сил. Запрокинув голову к вращающемуся потолку, шумно дышу, чувствуя истеричную пульсацию под диафрагмой. А потом… без остатка отдаюсь наваждению, выпуская все, что клокочет внутри.

Подняв бокал над головой, размашисто движусь по гостиной. Пальцами второй руки скольжу по телу: грудь, плечо, шея – и снова вниз. На бедре замедляюсь, чтобы собрать подол платья в складки. Низ живота стягивает спазмом, который на самом пике взрывается и ошпаривает шквалом похоти.

Может, я прям дрянь? Может, конченая?

«Никаких «может», заюш».

Блядь…

– Пристегнись, тебя несет.

Закрывая глаза, продолжаю двигаться.

Слушая, как сбивается собственное дыхание, ритмично и неустанно покачиваю бедрами. Их, мать вашу, бьет тремором. Они, блядь, требуют грубой силы одного конкретного мужчины. Его гребаным толчкам они стремятся подмахивать. И как бы я ни изощрялась, пытаясь переплавить это бешенство в танец, оно только набирает обороты. Напрочь звереет, черт возьми. Рвет меня изнутри.

Между ног становится горячо и мокро. Я вынуждена трогать себя: сначала через влажное кружево, а затем и проскальзывая пальцами под него. Углубляясь в нежную мякоть набухшей плоти, сознательно игнорирую полыхающий в лихорадке клитор, но тело, один черт, начинает биться в конвульсиях.

Расплескивая вино, опускаю бокал к губам. Жадный глоток помогает смочить горло, но он же повышает общий градус.

Летаю по гостиной все быстрее, чувствуя себя абсолютно невменяемой.

Сколько ни отрицай, в моей психике есть определенные поломки. Больная тяга к запретному плоду. Бунт против правил. Против коллективного «так нельзя» и собственного «я не могу».

Егор Нечаев был моим «нельзя» и моим «не могу».

Был и, блядь, остается. Гештальт не закрыт.

Тот, с кем у тебя на протяжении всей жизни пусть холодная, но все же война, навсегда останется самым желанным. Просто потому, что развернуть чужую ненависть в одержимость – это высшая степень самоутверждения.

Гребаное пекло и недостижимый рай.

И бросаемся мы в эту мясорубку не ради другого человека, а ради себя. Ради того электричества, которое шарашит между противоположными полюсами. И чем страшнее напряжение, тем свирепее потребность замкнуть цепь.

Единственный способ не сорваться – вовремя дать себе слабину.

И я даю. Даю.

Получай, мать твою.

Впечатываюсь в холодное оконное стекло, выгнув спину так, словно сзади кто-то навалился. Подогретое алкоголем, адреналином и гребаной похотью воображение без труда достраивает физически осязаемый фантом.

Это он. Он.

Н е ч а е в.

Он перехватывает горло, лишая возможности дышать, обжигает дыханием ушную раковину, вгрызается по линии челюсти, обнажает грудь, впивается пальцами в бедра, сдвигает белье, лупит по ягодицам сначала ладонью, а затем членом… Напрочь вышибая дух, толкается внутрь. Все это он. Он. Он трахает, заставляя плавиться, растекаясь по чертовому стеклу. Он вынуждает как неистово жаждать, так и адски бояться разрядки. Он. Он не позволяет трогать клитор. Он бьет по рукам. Он выкручивает соски. Он пихает в рот пальцы и требует, чтобы я сосала их. Он. Он растягивает удар за ударом, поджигая каждый нерв внутри. Он. Он сводит с ума, забивая собой под завязку – глубже, шире и жестче, чем мое тело вообще способно выдержать.

Он.

Чувствую себя ракетой, у которой вот-вот оторвет крайнюю ступень. В моем случае – все, что ниже пупка.

Сердце тарабанит, создавая эхо. Пульс улетает. Все тело печет.

Выдернув пальцы из влагалища, представляю, как Егор шлепает горячим членом мне по заднице, влажно скользит по ней и с диким гортанным стоном заливает спермой. Бедра уже выламывают защемляющие нервы судороги, когда я нахожу подушечками клитор и расчетливо размазываю сконцентрированную в нем энергию. Два с половиной движения, и ступень срывает. Мое взорвавшееся тело подбрасывает и бьет чередой бешеных импульсов. Дергаясь, я с размаху влетаю в запотевшее стекло головой. Я, блядь, истошно ору. В глазах на первых секундах темнеет, а после настолько реалистично сыплет белым крошевом, что я на полном серьезе полагаю, что проломила-таки панораму и лечу вниз.

Но на это плевать.

Еще толчок. Еще. Он бы так сделал уже после оргазма, когда меня еще рвет на куски. Добил бы. Заставил бы сгореть дотла. Никак иначе.

А потом меня отпускает, накрывая таким холодом, что горячий душ не спасает. Трясет даже в постели, хоть и тяну на себя все, что есть. Тело буквально рассыпается. Голова же, как неопознанный летающий объект, курсирует по всей спальне.

Мне страшно, тошно и одиноко.

Это ни хрена не экологично и к тому же тупо… Господи, какая же я конченая.

Засыпаю в слезах.

Просто ненавижу проигрывать.

____________

Сегодня максимальные скидки на обе части дилогии про надменного мажора с аристократическими замашками и его служанку

Я тебя не хочу:



– Спишь с ней?

– Ты долбанулся, что ли?! – крайнюю степень возмущения выдаю, потому как проницательный, мать его, Тоха с первой подачи в уязвимую область попал. – Разуй глаза. Она страшная, – выбиваю по слогам. – И что самое главное – она в моем доме прислуга. Заставляю себя помнить об этом.

Но… По факту, несмотря на все мои принципы, Лия Шмидт уже вторглась в мою жизнь. И, очевидно, прямо сейчас из-за того, что мы сделали вчера, Вселенная терпит гребаную катастрофу. Ведь меня тянет к Лие пуще прежнего. С бешеной, мать вашу, силой.



#память_прошлых_жизней

#истинные

#вечная_любовь





Тебя одну:

Всем спасибо❤️‍❤️‍❤️‍





Эпизод девятый: Все как обычно.





В шесть утра я уже на дорожке. Бегу свои десять километров. По времени на это, как правило, уходит один альбом Prodigy с жестким ускорением на финише.

И сегодня не будет иначе.

Никаких поблажек. Держу темп. Все строго по таймингу.

Единственное, потею в разы сильнее. Шорты с бельем и спортивный бра уже к четвертому километру промокают насквозь. Лицо при этом ощущается сухим. Полыхает ведь так, что выступающая влага испаряется, прежде чем успевает скатиться. Выбившиеся из хвоста пряди липнут к вискам и шее, а сам хвост – к плечам. Скользящие по всему телу ручейки щекочут кожу, пока, набрав вес, не срываются брызгами.

Существует немало рациональных объяснений тому, почему меня варит изнутри: алкоголь, никотин, недосып, переутомление… Напряжение из-за возросшей ответственности, в конце концов. Конкретно Нечаев здесь вообще ни при чем. Просто так совпало. Не лучший период.

Сейчас я в порядке. Все как обычно.

Полный заряд, мотивация, четкий план действий. Сегодня вот собираюсь приготовить у свекров на обед росул по старопольскому рецепту. Самого рецепта у меня, конечно же, пока нет. Но будет. Найду.

Отлепив волосы от плеча, прохожусь по нему полотенцем. Те же манипуляции, все так же на бегу, проделываю со вторым. Возвращаю полотенце на ручку и еще сильнее полотно разгоняю. Стук кроссовок при ускорении становится громче. Быстро прокручиваю колесико на наушниках, чтобы заглушить.

Долбящие басы Prodigy мгновение кажутся бесячими. Потом адаптируюсь.

Где он ее подцепил? Я имею в виду…

Блядь.

Микаэла… Да… Она не похожа на хоккейную фанатку. На тусовщицу – тем более.

Где же они с Нечаевым пересеклись? Он видит наше сходство? Сразу это заметил? А может, только поэтому и обратил внимание?

Ладно, к черту. Вообще неважно. Просто на секунду стало любопытно.

Прибавляю к скорости еще единицу и какое-то время усердно контролирую процесс вентиляции легких, чтобы не начать задыхаться. Все получается. Ритм не сбивается. Но трахею почему-то все равно дерет. И ниже, под ребрами, что-то тянет, будто спицу загнали.

Росул, Агния. Росул.

У меня полно контактов с польскими коллегами. Оливия, судя по замашкам, вряд ли готовит. Паулина живет с гиперопекаемой мамой, которая, как я подозреваю, до сих пор к плите ее не подпускает. А вот пани Беата… Это да. То, что нужно. В плане семьи – типичная степфордская жена. У нее тот самый рецепт наверняка найдется.

Еще плюс один к скорости, и сердце перемещается к горлу. Сглатывая, давлю его обратно. Подчиняется, но частоту сокращений уже не снижает.

Через неделю прилетает Stromae, надо бы купить билеты.

Игорь будет в городе. Егор не будет против. Мике должно зайти.

Кому вообще может не нравиться Stromae?

Нет, ну, чтобы разом воспринимать всю полноту смыслов и инструментарий подачи, определенный уровень интеллектуального и культурного развития, разумеется, требуется. Но девочка вроде не дура. Пусть развивается. В конце концов, ей с моим сыном время проводить.

Позже можно еще в оперу сходить. По афишам видела, что планируется целая серия спектаклей по классике.

Мика читает классику? Что она там, в этой Канаде, видела? Откуда вообще родом?

Надо будет подкинуть ей «Войну и мир», потом побеседовать. Не дай Боже, скажет что-нибудь про «воду»… Терпеть не могу людей, которые судят о ценности книги по скорости развития сюжета.

Так, стоп.

Я сейчас рассуждаю как высокомерная сука.

А девчонка-то в целом хорошая. Надо отъебаться от нее. Даже мысленно.

Она имеет право быть глупенькой. Ей всего… Сколько там?

Впрочем, и это неважно. У всех разный кругозор.

Господи.

Я снова думаю как сноб.

Нужно прекращать.

Но билеты куплю. И на Stromae, и на спектакли.

К девятому километру мышцы уже жжет от нагрузки, но накопленный в крови коктейль из эндорфинов и адреналина все равно гонит вперед. Не хочется тормозить, даже когда цифры на табло перескакивают запланированный рубеж. Схожу с дорожки лишь потому, что к приезду Игоря надо успеть не только принять душ и позавтракать, но и навести марафет.

Сдергиваю наушники. Вешаю на специальную подставку.

Скидываю кроссовки и, разминая мышцы, неторопливо шагаю через зал. На ходу вытираюсь полотенцем и потягиваю из шейкера изотоник. Когда пульс падает, опускаюсь на коврик для йоги. Еще несколько минут на полное восстановление дыхания, и приступаю к асанам. Часы отбивают семь, когда я застываю в глубоком наклоне с широко расставленными прямыми ногами: макушка упирается в пол, пальцы оплетают щиколотки, ягодицы вывернуты, зад задран вверх.

Так выглядит прасарита падоттанасана.

– Опять упала в свое кундалини? – бахает Егор, пристраиваясь сзади и заряжая мне в тазовое дно серию реактивных толчков.

Бешеный пес!

– Упала, – огрызаюсь, выворачиваясь из захвата. Нечаев выдает свое фирменное многозначительное хмыканье, в котором укладываются десятки самых разных фраз – от глумливых до откровенно похабных. – Ничего смешного!

Мы месяц как женаты, а мне все еще чудится, будто я кубарем лечу с горы, как только наши взгляды скрещиваются. И дело не в том, что я вниз головой стою, а он – как положено. Нет. Проблема не в траектории. Проблема в нем.

– И долго тебе так торчать? – пробивается сквозь пулеметный пульс в ушах низкий и местами будто потресканный, дико шершавый голос Егора.

– Пока не достигну нирваны, – цежу сквозь зубы, моментально вспыхивая и отдаляясь от этой самой нирваны на пару световых лет. Он облизывает и закусывает верхнюю губу, одновременно сдерживая чертов смех и очевидное возбуждение. Маньяк! – Чего тебе? – кидаюсь, злясь все сильнее.

Месячные задерживаются, но ПМС на месте. Явился раньше времени и сейчас цветет буйным цветом, доводя до психопатии. Тянет то рыдать, то орать. Пытаюсь, конечно, оставаться адекватным человеком, однако муж мой, тварь, провоцирует. Даже если и молчит, взглядом дофига говорит.

– Жрать хочу.

– Тебе то жрать, то спать! Достал уже!

– Еще трахаться.

– Вообще, это я и имела в виду под «спать».

Мне тоже хочется. До безумия. Третий день штормит тотально.

– Блинов навернул бы. Сварганишь?

Я тогда задохнулась от возмущения: «Я? Блинов?» А сейчас, вспоминая, так смеюсь, что в груди вибрирует.

– Отлижешь, подумаю, – брякаю раньше, чем успеваю понять, что творю.

Я не хочу печь блины! Я ненавижу тесто! Меня и без этой жижи вот-вот стошнит!

– Что за подача? Забыла, с кем разговариваешь? – рычит Нечаев, уязвленный в самое святое – свое раздутое до небес мужское самолюбие. – Фильтруй базар, блядь.

Показательно смахнув со стола какую-то мелочь, идет на выход.

Куда-а-а??? Он не может сейчас свалить! Не может меня бросить!

Ярость, страх, вожделение – все вместе, словно припадок. Сердце, выдерживая эту бурю, чудом в живых остается.

Я встаю, разворачиваюсь и, с разбега заскочив Егору на спину, кусаю его ухо, шею, плечо. Присасываясь к коже, заливаю ее слюнями. Я вообще готова его сожрать. Не только потому что не могу насытиться его вкусом, но и потому что есть потребность запихнуть его в себя. Даже если это невозможно, сложно… Мне плевать. Хочу контролировать, держать при себе. Пусть меня разорвет. Меня и так уже рвет.

– Слезь с меня! – гаркает и пытается силой сорвать, шарпая за бедро на сторону.

Я держусь, ненароком придушивая его. От этого сейчас зависит моя жизнь!

– Нет! Ни за что! Ты не уйдешь!

– Я сказал, слезь, блядь!

– А я сказала – нет!

В пылу борьбы нас кидает по комнате от стены до стены, пока в один момент на полном ходу не влетаем в зеркало. Дребезг трескающегося и разлетающегося стекла режет по нервам, вышибая остатки адекватности.

– Я тебя убью, отвечаю, – рявкает Егор, агрессивно дергая за руку. – Что наделала?!

– Я наделала?! Я?!

– Я тебя убью! Я убью тебя! – повторяет, как заведенный.

– Это я тебя убью и сделаю чучело! Тогда, наконец, умолкнешь!

– Я молчать? Проблема с ебучим ртом только у тебя, Филатова!

– Я не Филатова! Я, блядь, Нечаева!

Он зло ржет и заявляет:

– Да, ты – блядь.

– А-а-а-а-а-р-р-р! – горланю я в бешенстве. – А ты – мразь!

– Связь.

– Последняя! Последняя мразь! Самая конченая!

– Так точно.

– Я тебе язык вырву и в трусах его носить буду!

– Тогда твой будет ебаным шарфиком на моем члене!

– Я его передушу так, что отвалится!

Тяжело выдохнув, Нечаев прикладывает чуть больше силы, чем должен, и срывает меня со спины, содрав мне при этом верхний слой кожи. Рука и живот так пекут, что из глаз брызгают слезы.

А он швыряет меня на кровать, намереваясь уйти.

От боли и отчаяния напрочь зверею. Взяв бедрами в зажим, разъяренно луплю Нечаева кулаками.

– Ты дебил?! – кричу, захлебываясь. – Мне больно!

Егор бледнеет, но тут же упрямо вздергивает подбородок.

– Сама виновата!

– Так ударь меня еще, раз виновата!

После этого с его лица вообще вся краска сходит.

– Я никогда тебя не бил, – чеканит жестко.

Но глаза источают тревогу.

И я давлю:

– Это формально! Ты делаешь больно постоянно!

– Ты мне, блядь, тоже!

– Тварь! – по инерции продолжаю ругаться, лишь бы не отпускать, пока не понимаю, что он больше не пытается освободиться. Дрогнув, тычусь ему лицом в шею и не своим голосом скулю: – Пожалей меня, ну.

Нечаев застывает, а с ним и мое сердце.

Зачем я?.. Что теперь будет?.. Бросит меня, еще больше унизив?

Один шумный выдох, и Егор перестраивается: как физически, так и духовно.

– Иди сюда, ненормальная, – бормочет с пробивающейся из него нежностью, сгребая в охапку. Эта же нежность и голос ломает: он садится и слегка дрожит. Да его всего потряхивает. – Покажи, где болит.

И меня отпускает. Причем так резко, что внутри становится тепло до искр.

Показываю, и Егор целует: руку, плечо, живот… Удовольствие сначала тихое, как озноб от дуновения ветерка в жаркий день, а после громкое, как салют в Новый год. Я задыхаюсь от счастья и, не справившись с эмоциями, начинаю плакать.

– Хочу, чтобы ты любил меня, – поднываю, словно трехлетка.

Он смеется, но без издевки. Больше не бесит.

Даже когда сипит:

– Дурочка. – И особенно, когда добавляет: – Я люблю тебя.

– Гладь меня. Пожалуйста, гладь, – выпрашиваю, глотая воздух, словно рыбка.

В глазах Егора мелькает какое-то беспокойство, но он быстро справляется с ним. Подхватив меня, устраивается у изголовья и выполняет все просьбы.

Мне хорошо, просто восхитительно, но я не могу перестать плакать. Слишком глубоко проникают его ласки. Слишком сильно цепляют. Чувствую себя голой, без всей шелухи и брони. Беззащитной и одновременно защищенной. До одури нуждающейся в нем.

– У меня скоро месячные, – роняю со смешком, продолжая плакать.

– Я уже понял, – бормочет Егор, вздыхая.

Обнимает крепче, целует в висок и так бережно стирает большим пальцем со щеки слезы, что меня пробирает до основания. Реву еще сильнее.

– Ну что ты?.. – почти стонет, не зная, что со мной делать.

Я мотаю головой и всхлипываю как дитя. Выпячиваю губы, изо всех сил их сжимаю, но сдержаться не получается. Фыркаю и еще громче захожусь. Моментами прям вою.

Егор смеется, но меня это не обижает. Даже в его смехе я слышу любовь.

Растирая слезы, хватаю его за ладонь и покрываю ее поцелуями.

– Я люблю тебя, – шепчу, поворачиваясь боком, чтобы обвить руками его шею и подтянуться еще чуточку ближе. – Я так тебя люблю… Так люблю… Так сильно… – сюсюкаю я тоже как ребенок, который еще не научился нормально говорить.

Егор снова ржет, а я высовываю язык и облизываю его лицо.

Сама не знаю, что со мной. Не помню, чтобы раньше так размазывало. Хочется вобрать его в себя целиком. А если это все же невозможно, самой растечься какой-то непонятной субстанцией и облепить его со всех сторон.

До куннилингуса доходит только в кухне, когда я с мамиными подсказками по телефону замешиваю тесто на блины. Не успев включить плиту, воплю, разложенная на обеденном столе, уже от удовольствия. Срываю, блин, связки. Слишком резко дергаюсь, мечась под языком Нечаева. В теле то что-то клинит, то как будто бы трещит и рвется. Ощущения такие сильные, что кажется, еще немного и просто умру.

Но настоящий апокалипсис случается после первого оргазма, стоившего мне частички души, когда Егор подтягивает меня к краю и проскальзывает в мое сверхчувствительное лоно членом.

Взмахиваю руками, пытаясь ухватиться за стол, и тем самым сношу емкость с тестом на пол.

– Блядь, – матерится Егор и смеется, наращивая частоту проникновения.

Сам стол…

Со столом от бешенных толчков тоже неладное происходит. Это, конечно, не кровать, которую мы сломали в первую же неделю брака, что-то итальянское, но скрипит он так, будто тоже долго не протянет. Пропахав вместе с нами полкухни, с жутким стуком долбит стену, алчно откалывая куски, блин, прекрасной мозаики.

Из меня брызжет. И это уже не слезы. Гораздо ниже. Там, где врезаются наши тела. Брызжет, словно горячее масло, ошпаривая нам с Нечаевым животы. Он замирает. Ошеломлено смотрит.

Что это?

Почти сразу понимает и бросается продолжать. А меня уже кидает в припадке, похожем на эпилепсию. Его руки, сковывая мне запястья и прижимая их к моим же бедрам, жестко тянут меня навстречу агонистическим толчкам.

Он крипово стонет и кончает в меня.

Блины тогда заколачивали еще раз. Получились резиновыми. Впрочем, они у меня и сейчас такие, сколько бы рецептов ни перепробовала. К счастью, Нечаев был кем угодно, но точно не самоубийцей, чтобы мне об этом сообщать. Съел все до последнего.

Улыбка пропадает, когда понимаю, сколько бы сейчас отдала, чтобы всего на пару минут вернуться в то трешовое утро.

– Вообще долбанулась?! – выпаливаю, проваливаясь в настоящий шок. – Вот же позорище… – ругаясь, безжалостно кусаю изнутри щеку. Но тут же нахожу себе оправдание: – Просто не та чакра открылась.

Когда во рту появляется вкус крови, так резко выпрямляюсь, что пространство плывет. Но я не даю себе ни секунды. Сохраняю темп весь следующий час, забивая его бытовыми делами под завязку: убираюсь, принимаю душ, завтракаю, выпытываю у пани Беаты рецепт росула и, конечно же, навожу красоту.

Егор Нечаев: Платон спрашивает, когда ты будешь.

Нейтральное сообщение, а мне будто совок жара в грудь кинули. Все обжигает.

Вот почему не стоило его вспоминать. Ни ночью, ни утром. Никогда.

Агния Нечаева: Доброе утро! После десяти. Вы ведь не раньше с тренировки вернетесь?

Сижу за туалетным столиком и нервно отбиваю ногой дурацкий ритм, пока резко себя не одергиваю. Сохранять неподвижность невыносимо сложно. По одеревеневшему телу сначала мелкая дрожь проходит, а потом и полноценная судорога. Желудок скручивает, словно брошенного в крутой кипяток кальмара, а низ живота режет спазмами.

Егор Нечаев: Доброе. В десять тридцать закончим. Можем тебя забрать.

Из раскалившегося солнечного сплетения во все стороны рубят термоядерные лучи.

Агния Нечаева: Нет, я сама. Надо еще на рынок заехать и в ПВЗ.

Клянусь больше не представлять Нечаева. Ни во время мастурбации, ни во время секса.

Это кринжово и унизительно.

Да, ощущения, скорее всего, притупятся. Путь до оргазма вырастет вдвое. Но так будет лучше. Правильно.

Егор Нечаев: Ок.

Егор Нечаев: Какой у Платона сейчас точный рост? Надо панцирь и шорты обновлять. YTH XL уже мал, смотрю юниорку.

Агния Нечаева: 130. Компрессионку тоже пора менять. Штаны выше щиколоток.

Егор Нечаев: Да, тоже заметил. Закажу.

Переворачиваю телефон экраном вниз и обмахиваю ежедневником пылающие щеки. Чуть погодя, спохватившись, снова хватаю мобильный и строчу еще одно сообщение.

Агния Нечаева: Передай сыну, что я люблю его и очень-очень соскучилась.

Сердцебиение устремляется до показателей, которых не было даже на финише сегодняшней десятки. Это похоже на гребаную паничку, которая парализует тело целиком, подчиняя каждую клетку.

Но почему? Почему так?

Егор Нечаев: Передал. Он тоже.

И мое сердце сдувается, словно его на какой-то штырь насадили, и замедляет ход.

Откуда эти реакции?

Думать некогда. Оживает дверной звонок.

Искусно разгоняя воодушевление, спешу в прихожую.

Я ведь рада. Я очень рада.

___________

Догребли до знакомства с Игорем)) уже в следующей главе)

А сегодня скидка на однотомник "Я тебя присвою":

Всем спасибо❤️❤️❤️





Эпизод десятый: Лучший из оставшихся.





С Нечаевым я когда-то просто влипла. Втрескалась на чистой биохимии. Без башки, хоть тогда и была убеждена в обратном. Именно разрыв, а затем общая и индивидуальная терапия помогли нам с Егором пережить тот гормональный шторм без фатальных последствий и, наконец, повзрослеть. Мы научились понимать, когда любовь уходит в одержимость. И оба согласились, что больше подобного в своей жизни не хотим. Можно до одури любить друг друга и при этом совершенно не подходить. Это нормально.

С Игорем все иначе.

Глядя на него, я собой горжусь. Ведь я сделала самый правильный выбор из возможных. С ним изначально все гладко, спокойно и по-хорошему предсказуемо. Никаких качелей. Никаких гребаных ям, когда кажется, что из-за одних только эмоций умрешь.

Если Нечаев – это тяжелая зависимость, которая сначала дарит кайф, а после утаскивает в кромешную тьму, то Ярошевич – надежный антидепрессант с прекрасным накопительным эффектом.

Иногда я, как приверженец здорового образа жизни, называю Нечаева сахаром, а Игоря – натуральным сахзамом. И никакого обесценивания в этом нет. В моей системе ценностей второе объективно лучше первого. Просто у них забавно перекликаются имена. Игорь – это мягкая форма Егора. Безрецептурная. Без противопоказаний и опасных побочек. С Игорем я не загремлю ни в кардиологию, ни в психушку.

Нет, я не маньячка. Я выросла. Внешне они максимально разные.

Ярошевич сантиметров на пятнадцать ниже Нечаева. И корпус у него выглядит массивнее относительно роста, без того четкого треугольника от плеч к бедрам. Он весь основательный. Про таких еще говорят: плотно сбитый. Шея короче, посадка головы глубже. И сами черты лица значительно грубее: крупный лоб, нос с горбинкой, широкие скулы и челюсть, делающая так называемый овал квадратом. Последняя, к тому же, на регулярной основе покрыта густой ухоженной щетиной. Взгляд серых глаз острый, без всякого прищура. Губы совсем тонкие, но улыбается он потрясающе. А на полную его харизма включается, когда начинает говорить – бархатный голос так и стелет. Плюс несуетливая подача, минимум движений, уверенность в своих словах – и да, ему хочется внимать.

Отправляю привезенный Ярошевичем букет в воду, ставлю вазу на стол и склоняюсь к ней, чтобы еще раз вдохнуть аромат любимых пионов.

– Обожаю, – шепчу в тишину, адресуя это признание не только цветам, но и тому, кто их привез.

Разворачиваюсь к гарнитуру, вынимаю из навесного шкафчика чашку, подсовываю под носик кофемашины и жму кнопку двойного эспрессо.

Игорь тем временем завершает звонок, который настиг нас в прихожей посреди жаркого приветственного поцелуя, и, пройдя через гостиную, садится за остров. С едва заметной улыбкой в уголках губ любуется мной как женщиной, которая принадлежит ему не по праву собственности, а по праву естественной взаимности и зрелого партнерства.

Улыбаюсь, тихо радуясь тому, что с ним не приходится стараться. Я расслаблена и при этом желанна.

– Читал твою статью в Medical Physics, – говорит Игорь, когда я ставлю перед ним чашку с кофе.

– Добровольно? – шучу, устраиваясь напротив со стаканом воды. Сразу же отпиваю.

Игорь усмехается.

– Из принципа. Ты моя женщина. Я должен знать, чем ты живешь.

Клянусь, мой выдох звучит как вступление к гимну счастья.

– А какую именно статью? – с улыбкой поддерживаю разговор, потому как люблю с ним вот так вот болтать.

Его интерес ненавязчивый, но очевидный, и это не может не подкупать.

– Последнюю. Про верификацию дозовых распределений. Все эти формулы и графики, – качает головой, заменяя этим жестом простецкое человеческое «ух!», – не могут не впечатлить, даже если ты далек от темы.

– Польщена.

Ярошевич делает первый глоток кофе и скупым движением губ дает понять, что ему нравится вкус. Как всегда, внимателен к мелочам и искренне за них благодарен. В этом весь он.

– И что, даже вопросов по прочитанному не будет? – подначивает с теплой иронией, поднося чашку к губам, но не спеша делать глоток. – Могу подумать, что ты боишься во мне разочароваться.

Я смеюсь.

– Ну ты же меня по своему бизнесу не экзаменуешь.

Он отпивает, смакует и замечает:

– Это другое. Для тебя твоя работа много значит.

– Больше, чем для тебя твоя? – выгибаю бровь.

Игорь улыбается и, склонив голову набок, кивает, дескать, поймала.

– Сдаюсь.

– Я соскучилась по тебе, – выдыхаю, понижая голос до интимного шепота, и, пробежавшись пальцами по каменной столешнице, нащупываю его ладонь. Легонько сжимаю и поглаживаю, по привычке подсовывая ноготки под циферблат часов. – А еще соскучилась по себе рядом с тобой. Без тебя все иначе. Все.

Игорю не нужны слова, чтобы ответить на мои чувства. Достаточно долгого, невыразимо теплого взгляда, в котором я безраздельно занимаю все пространство, и внутри меня щемит от нахлынувшей нежности.

Ярошевич раскачивает эти волны, сплетая наши пальцы в замок.

– До чего же ты хороша, – его голос садится и льется еще гуще. И это тоже действует физически, добавляя телу приятной тяжести. – Невероятно красивая.

– В трикотажном платье? – кокетничаю, соскальзывая взглядом по себе и отмечая, как этот самый трикотаж тонкой паутинкой обтягивает грудь третьего размера, которую я, к счастью, решилась подтянуть после кормления, узкую талию и расширяющиеся бедра.

– В трикотажном платье, – подтверждает Ярошевич, проделывая взглядом тот же путь. К моему лицу он возвращается уже откровенно маслянистым. – Но я очень хочу увидеть тебя в свадебном. Ты подумала насчет торжества?

Я вздыхаю.

– Не хочу я, Игорь, правда… Невестой я уже была. Свадебный наряд, фотосессия, банкет – все это проходила. Сейчас хочу узнать, что такое быть женой.

В памяти, как ни сопротивляюсь, вспыхивает унизительное и адски болезненное воспоминание.

– Вернись в семью, – стартую, используя личный словарик Нечаева. – Вернись, вернись в семью, – подражая ему от и до, пытаюсь звучать легко, даже легкомысленно, но натыкаюсь на безжизненную пустоту в его глазах и затыкаюсь.

Какая я глупая…

Боялась публичного скандала посреди института, не подозревая, что произошел необратимый коллапс – вулканы исчезли под тоннами черного пепла.

Так и не проронив ни звука, Нечаев делает шаг в сторону, намереваясь обойти меня, и я, наплевав на случайных свидетелей, хватаюсь за рукав его кожаной куртки.

– Ты ч-что?.. – мои зубы отбивают чечетку, и я даже прикусываю кончик языка. Острая, но больше раздражающая боль стреляет куда-то в мозг, а тот в свою очередь лупит по стволовому до крестца. Тело разбирает слабость с мелкой, звенящей дрожью, дающей помехи абсолютно на все. Под ребрами разгорается страшный пожар. – Егор… – Он с ледяным равнодушием дергает плечом, чтобы стряхнуть мои пальцы и молча уйти. – Егор… – взываю с отчаянием и срываюсь на плач. Вцепляясь крепче в рукав, начинаю позорно умолять: – Пожалуйста, Егор! Пожалуйста! Я стану другой, обещаю! Какой ты захочешь, буду! – задыхаюсь, но строчу. – Вернись! Вернись в семью!

Его трудно расшевелить. Невозможно! Он будто мраморная статуя – неподвижная и холодная. Губы размыкаются очень медленно, с бьющим по челюстям тремором и паузами.

– Одна фамилия на двоих – это еще не семья, Ага, – выдавливает каким-то чужим, невыносимо ровным и при этом скрипучим голосом. – Никакой семьи не было.

Принимаю в грудь удар такой силы, как при столкновении с поездом. Не просто сносит. Расщепляет на атомы.

– Была… Е-егор… – давлюсь звуками, не в состоянии выталкивать слова в обычном темпе. – Была же?.. Егор! Скажи, что была! И есть! Есть, Егор!

Но он, будучи уже мертвым, спокойно убивает меня:

– Нет, Ага. Не было.

Позже, когда выяснилось, что я беременна, Нечаев, конечно, прилетел за мной из Канады. Под давлением семьи предложил даже снова расписаться. Но я уже не могла. Слишком хорошо чувствовала разницу между восхищением, с которым тебя боготворят даже тогда, когда ненавидят, и сдерживаемым презрением. Понимала, что больше мне не вернуться на пьедестал, не испытать ни его одержимой страсти, ни настоящей любви. Это оказалось тяжелее, чем жить без него.

Мотнув головой, отгоняю флешбэк и незаметно выравниваю сбившееся дыхание.

– Будешь, – говорит Игорь.

Я моргаю, пытаясь нащупать потерянную ниточку, но тщетно. Поэтому, прочистив горло, смотрю в его искрящиеся глаза и переспрашиваю:

– Что?

– Женой будешь. И пусть без вакханалии, но платье я все-таки хочу.

Некоторое время просто молчу, продолжая собирать себя по кирпичику.

– Может, и стоит… – выдыхаю, силясь улыбнуться.

Хвала Богу, получается.

Ярошевич, расплывшись в ответной улыбке, подносит мою руку к губам и поочередно целует пальцы.

А после делает еще один большой глоток кофе, встает и, не отпуская ни мою кисть, ни мой взгляд, медленно огибает остров.

Меня разбирает волнение. Я ведь понимаю, что будет дальше.

Оказавшись рядом, Игорь помогает мне подняться. Без заминки, но плавно прижимает к себе. Только я обвиваю руками его шею, почва уходит из-под ног. Он несет меня в спальню.

Все хорошо. Это мой разумный выбор.

Зажмурившись, чуть учащенно дышу и отвечаю на влажный, полный чужого вкуса, будоражаще горячий поцелуй. При встрече с прохладой шелковых простыней по спине ползет дрожь, а в грудь проникают колючки.

Все хорошо. Все хорошо.

Не думаю, что Нечаев был особенно опытным в восемнадцать лет. Я и вовсе никаким опытом не обладала. Но у нас с ним с первой близости все получалось слаженно. Возможно, сказывался другой опыт. Слишком уж много раз мы представляли, как делаем это друг с другом.

С Игорем мне приходится настраиваться.

Я стараюсь быть честной – помнить, с кем я. Не пускать в воображение Нечаева. Не пускать.

Я выбрала лучшего из оставшихся. Я проработала свою неоправданную тягу к драматизму и оглушительным эмоциям. Я доросла до хэппи-энда.

Все хорошо. Все хорошо.

Но тело почему-то не понимает.

Вынуждена прилагать усилия, чтобы подавить мощное отторжение, накатывающее вместе с проникновением. Чтобы тормознуть даже не физическую, а душевную тошноту из-за мимолетного осознания насилия над собой. Чтобы переждать, расслабиться и поймать настрой.

Долгие секунды все ощущается не тем и не так.

Но отпускает. Господи, спасибо тебе, отпускает.

С облегчением встречаю очередной поцелуй Игоря и начинаю двигаться с ним в унисон.

__________________

Всем спасибо❤️❤️❤️





Эпизод одиннадцатый: Градус кипения.





Росул – это бульон, только не совсем обычный. По рецепту пани Беаты помимо курицы в него идут еще два вида мяса: говядина и утка. Туда же отправляются хорошо вымытые овощи целиком – морковь, корень петрушки, сельдерей, порей и луковица, которую приходится предварительно опалить над конфоркой до черноты. Дальше остается только томить три-четыре часа на минимальном огне.

Все.

Все предельно просто, но я потею и даже слегка трясусь, то и дело нервно заглядывая в кастрюлю. Так боюсь увидеть, что бульон взялся хлопьями или помутнел, будто из-за этого дом Нечаевых взлетит на воздух.

Господи.

Я ненавижу готовку. Вот все в жизни у меня получается, а у плиты – как бестолочь. Тотальный рукожоп.

Зачем я вообще за это взялась? Чтобы что?

Самоутверждаться потребности нет. Не таким способом уж точно.

И тем не менее…

– Я ей говорю: «Сейчас поцелую». Чисто реакцию прощупать. А она мне: «Глазами поцелуй, губами не трогай». Я такой: че?.. Мысленно и вслух. В общем, та еще. Бабулинг был бы неумолим: вертихвостка. Ага, кайфовое слово, зря выкинули из обихода, – несется с гостиной беспечный треп младшего из братьев Нечаевых – Богдана. Ему девятнадцать, и он то еще мудло. Будущий журналист, а у них, как известно, с принципами шатко-валко. Впрочем, конкретно этот с детства такой языкастый и циничный. Я помню. – Нет. Не знаю. Хм. Эта прошалавилась еще на первом курсе, кто не в курсе? – рифма, конечно же, не случайна. Богдан такие выкрутасы обожает. Прооравшись над ответом собеседника, снова комментирует: – Они неслись, как голые на еблю! – Пауза. – Ну, ну… Насрала круг и сидит в нем, как в крепости. Оби-и-иженная! – Снова пауза. – А ты? – Еще одна. И вердикт: – Хуесосина.

Поток прерывает суровый голос Романа Константиновича:

– Если ты сейчас не закроешь рот, я тебя вместе с этим телефоном на помойку вывезу.

– Да блин, че не так? Громко? Ну, пардон. У меня голосина, а не голосок.

– Что не так? – сердито переспрашивает свекор. – Ты за языком своим следить когда-нибудь научишься? Мне уже стыдно тебя, бугаину, лупить, а у тебя совести как не было, так и нет.

– Заметил, да, как трапеции выросли? Сотку на жиме делаю.

Вот же гаденыш. О таких еще говорят: если бы он был первым, остальных бы не завели.

В гостиной повисает долгая и явно напряженная пауза.

Вздрагиваю, когда Роман Константинович, наконец, чеканит:

– Богдан.

А вот мелкого засранца, судя по скорости ответа, не особо пробирает:

– Да понял я, пап. Понял. Все понял.

– Понял он, – давит свекор, не веря в чудесное прозрение. – Это ты у нас прошалавился, – припечатывает. И размазывает: – По полной.

– Сказки.

– Всех переплюнул.

– Это как посмотреть.

– Женить бы тебя, да кому такого впихнешь? Девок жалко. И в монастырь не отдашь.

– В женский могу сходить. Вместо армии.

Морщусь от звука увесистого шлепка – скорее всего, подзатыльника.

– Я тебе схожу. Я тебе так схожу, – рыкает Роман Константинович.

И вот после этого в голосине Богдана уже заметно меньше гонора:

– Я понял.

– Мое терпение на исходе. Если сегодня под воротами кто-то появится, я тебя сам с вещами выставлю.

– Пап, я при чем? – вяло защищается драгоценный отпрыск. – Это все фанатки. Они ненормальные.

– Фанатки чего? – вытягивает свекор, к концу вопроса заметно повышая голос. – Чем ты у нас знаменит?

– Я эрудирован, харизматичен, талантлив…

– В чем?

– Да во всем.

– Все. Хватит. Заткнись.

– Сорри, я нарцисс.

– Заткнись, сказал.

– Понял.

– Без «понял».

– Угу.

– Богдан.

– Молчу же.

– Вот и молчи.

На этом, к счастью, разговор сворачивается, и вскоре оба появляются на кухне. Свекор делает себе кофе, а Богдан, увидев меня у плиты, выкатывает глаза, присвистывает и, конечно же, безжалостно акцентирует внимание на аномальности моего поведения:

– Ты начала готовить?

– Не твое дело, – отрезаю беззлобно.

Роман Константинович тоже включается:

– Не приставай.

Но младшенькому хоть бы что. Если уж прицепился, то как банный лист. Не отдерешь. Радует только, что он перестал снимать свои допросы на камеру. Старый компромат, впрочем, до сих пор хранит. В его чертовом архиве есть и наши с Егором эпические скандалы, и пьяные откровения, и совершенно неприличные, граничащие с порнографией поцелуи.

Понимая, что краснею, спешу склониться над кастрюлей, в которой, к слову, ничего и не происходит. Пара пузырей лениво пробивается сквозь слой золотистого жира – вот и все.

– Это из-за свадьбы?

Сначала фыркаю:

– Какой еще свадьбы?

Потом задыхаюсь.

Нечаев выбрал дату торжества? Где это произойдет? Как? Она будет в белом?

Жернова кофемашины бодро перемалывают зерна, а мне кажется, что дробит меня. Всю, мать вашу, крутит. До боли.

– Ну твоей, – уточняет Богдан.

– Конечно, нет, – выдыхаю на волне облегчения.

– Что тогда?

– Знаешь, если ты останешься таким настырным, то вряд ли понравишься кому-то нормальному.

Безусловно, я лукавлю. Богдан пользуется популярностью и у ненормальных, и у нормальных.

– Значит, ты не отрицаешь причинно-следственную связь? Из-за Игоря стараешься?

– Господи, заткнись, – шепчу, без надобности ковыряя ложкой свое варево.

Вообще-то так нельзя. Нельзя мешать. Но что еще мне делать?

– Это у вас семейное? – Богдан указывает сначала на меня, потом на отца. – Все пытаются лишить меня голоса.

– Потому что ты невыносимый, – подытоживаю и легонько стегаю его кухонным полотенцем.

Роман Константинович согласно кивает.

– Не подеритесь, – бросает и направляется к выходу. – Мне еще час нужен.

– Окей, – протягиваем хором.

Переглядываемся, но молчим. Ждем хлопка, с которым закрывается дверь в хозяйский кабинет.

– Как тебе Мика? – тут же толкает Богдан.

– Тихо, – цыкаю я. – Она где-то в доме.

Он понижает голос, но не унимается:

– Какая-то чересчур милая, не находишь? Переигрывает.

Я пытаюсь оставаться взрослой.

– Она просто сильно старается всем понравиться. Можно понять. Нас много, она одна. Сложно вести себя естественно.

– Поэтому на всякий случай лучше от всего быть в восторге? Вышла в сад: «О Боже, как чудесно!». Дождь пошел: «О Боже, какая благодать!». Снова солнце: «О Боже, как нам повезло!».

– Ну, – протягиваю, с трудом сдерживая смех, – она позитивная и набожная.

– Ага. От луны, наверное, вообще сознание теряет. Только поэтому ночью не слышно этих бесконечных восклицаний. В отключке до утра.

«Было бы здорово!» – думаю я.

Тогда Егор не мог бы ее трахать.

Боже.

– Ты ужасный человек, – говорю Богдану, но имею в виду себя.

– Я сообразительный и прямолинейный человек.

– Ага. Ты-то уж точно не лежишь по ночам без сна, соображая, как следовало ответить.

– Скорее наоборот.

– Ну-ка, ну-ка, – подбиваю на откровенность в надежде отвлечься.

– Одна девчонка как-то напросилась посмотреть моих палочников и, оказавшись у меня в комнате, вдруг разделась догола. Я весь оторопел и выдавил первое, что на ум пришло: «Твои наружные половые органы напоминают виноградную улитку».

Я смеюсь тем самым образом, которым при мужчинах смеяться не следует: громко, бесновато, с переходами в инфернальный хрип и лошадиные всхрапы. Богдан держится секунды на три дольше, прежде чем по-корешовски пригрести меня к груди и разразиться столь же дурным хохотом.

– Это был комплимент!

– Это не комплимент! Это самое хреновое, что можно сказать девушке!

– Вот и она не поняла. Оделась и убежала.

– Так у нее, видимо, травма случилась!

– Может. А я потом еще год девственником ходил. Знаешь, как жалел?

– Улитка… Бля-адь… – стону и бьюсь лбом о его плечо. – Бо-о-одя!..

– Улитки красивые! – бахает он, доводя меня до истерики.

– Нет же! Они мерзкие!

– Кра-а-асивые.

– Господи, это слишком тупо!.. Даже для тебя!..

Так смеюсь, что только с его помощью на ногах стою.

– Тс-с, заглохни! – шикает и сам же пуще прежнего ржет. – Ни Илюха, ни Егор не знают. Даже Ян.

– Ничего удивительного! Кто ж так позорится!

Выйдя замуж за Егора, я поладила со всеми его родственниками. Но именно с Бодей я поняла, что такое брат. Разговорчики между нами настолько дебильные, что никому больше не повторишь.

– Когда вторая разделась, ты же так не тупил? – спрашиваю, тыча локтем Богдану в бок. – Скажи «нет», умоляю…

– Я держал рот закрытым до самого оргазма.

И мы с новой силой заходимся, то распадаясь по кухне, то опять сбиваясь в кучу.

– Теперь всегда держи!

– Держу, отвечаю.

В самый разгар веселья, когда мы выясняем, кто из нас более конченый, воздух на кухне внезапно застывает и стремительно нагревается. Чувствую это первой: глаза печет, в носу щиплет, во рту пересыхает.

– Не-не-не, ты не съезжай. Не забывай, что я о тебе тоже дофига знаю, – горланит Бодя. Рука, которой он прижимает меня к себе, сползает с плеча на бедро. – Пальма первенства твоя.

Он все еще ржет. А я уже не могу. Когда пытаюсь, из стянутого невидимым жгутом горла лишь жалкий захлебывающийся смешок проскальзывает. И все. В груди тотчас возникает давление, с которым клинит абсолютно все.

Чтобы заново запуститься, приходится что-то по-живому сорвать.

Глазам становится влажно, дыхание продирается по трахее толчками и на выходе получается слишком уж шумным и странно мокрым. Но я толкаю Богдана локтем, перехватываю его ладонь и тяну за собой, чтобы обернуться вдвоем.

– Как море? – интересуюсь, вымучивая улыбку.

Егор не рвется отвечать. Чертит взглядом по моим растрепанным волосам, горящим щекам и наверняка чересчур ярким губам.

– На месте, – толкает приглушенно.

Мы с младшеньким, не сговариваясь, выдаем:

– Ха.

Нужно еще что-то сказать, но Богдан, как назло, молчит, а я попросту не могу. Не способна. Язык немеет, небо распухает.

Это отек Квинке? Да на что?! И главное: за что?!

Ощущение, что меня бросили в яму, а сверху вывалили миллион мелких ядовитых тварей. Жуков? Пауков? Скорпионов? Черт знает. Они бегают сначала по коже, а потом и под ней. Самый резвый добирается до сердца. Жалит, впрыскивая яд. Заставляет эту гребаную мышцу разбухнуть до треска в ребрах. А после велит еще и ускориться.

На краю моего сознания какая-то дотошная идиотка старательно инспектирует, насколько в этой же ситуации спокоен Егор.

Монолит, блядь.

На нем нет майки, только серо-оранжевые шорты, и я, как ни стараюсь, не могу это игнорировать.

Увитые крутыми жгутами вен руки, рельефные плечи, поджарый торс с жесткой пресс-плитой и резким клином, уходящим под резинку, заметно погустевшая с годами черная растительность… Все это собирается в ту идеальную комбинацию, которая вскрывает мою броню, точно мастер-ключ, выпуская наружу звереющую от голода одержимость.

Сушь во рту резко сменяется усиленным слюноотделением, и мне не остается ничего другого, кроме как сглотнуть. Дважды. Не давиться же.

Сраную тишину помимо этих звуков раскачивает лишь заунывное бульканье росула.

– Теплое?

Бог знает, как я умудряюсь это спросить.

Егор приподнимает бровь и выдерживает паузу, вынуждая сомневаться, что вообще понял меня.

Чувствую очередное копошение. Сначала только под ребрами, а потом со жгучим покалыванием оно рассыпается по всему телу.

– Как чай. Платон с удовольствием нырял.

Его голос все такой же никакой, и это, блядь, обидно.

– Здорово, что вы решили заехать и искупаться, – выпаливаю с очевидным волнением и тотчас ненавижу себя за него. С трудом давлю желание поежиться. Из последних сил держу на лице чертову улыбку. – Аккурат к обеду успели. Платон в душе?

В Егоре ничего не меняется.

– Нет, застрял с ребятней во дворе. Мы на пляже обмылись. Я слегка подгорел с непривычки, есть что-то?

– Пантенол в спрее. В общей ванной на втором этаже, – отвечаю, глядя строго ему в переносицу и даже не моргая, лишь бы снова не провалиться ниже. Выдыхаю и осторожно перевожу фокус на Богдана: – Помоги с вермишелью для бульона. У меня она вечно в кашу разваривается.

– Легко. На упаковке, как правило, пишут минуты для «аль-денте».

– Всего три? Не будет твердой? – удивляюсь при изучении.

Я не собираюсь думать, насколько сейчас горячая у Егора кожа. Не собираюсь.

Пусть уходит. Господи, пусть просто, мать его, уйдет.

– Ну, если сомневаешься, можно после выключения еще на пару минут в кипятке оставить, – деловито бубнит Богдан.

В этот момент за нашими спинами глухо отбиваются удаляющиеся шаги, и меня изнутри раздирает самая долбанутая пара чертей: один пляшет от облегчения, второй скулит от тоски.

– Ма-а-ама! – кричит Платон на бегу, едва успев шандарахнуть тяжелой входной дверью. – Я такую волну взял!

И меня наконец отпускает.

______________

Сегодня на сайте глобальная распродажа! На все мои книги скидки:

Всем спасибо❤️❤️❤️





Эпизод двенадцатый: Зона красных крестов.





Одна из причин, по которым я не люблю готовку – после нее кожа, одежда и волосы гарантированно пахнут едой. При варке вроде не должно быть таких интенсивных ароматов, как при жарке, но я один черт улавливаю ненавистный гастрономический шлейф за собой, стоит только отойти от плиты.

Брр! Аж передергивает.

Надо смывать.

Вдоволь натискав сына, оставляю их с Богданом доваривать вермишель и направляюсь в свою комнату.

– Потушу печень с грушей, – объявляет свекровь. Мы с ней обе энергичные. Едва не сталкиваемся, когда я выхожу, а она залетает. – Ты же любишь? – спрашивает, поглаживая меня по плечу.

Я улыбаюсь.

– Да, очень. Спасибо, МА.

Она целует меня в щеку.

– Для остальных на второе будут отбивные. Спасибо, что приготовила первое, – добавляет, подмигивая. Я подмигиваю в ответ. А она уже вовсю распоряжается: – Богдан, ставь булгур вариться. А ты, Платоша, принеси ба с грядки огурцов и помидоров.

– А зеленушку? – уточняет сын со всей ответственностью.

– И зеленушку.

– Пушистую? Или перышками?

– Давай все.

Улыбаюсь еще шире и, наконец, выбегаю из кухни.

Уговариваю себя не мыть голову, но, поторговавшись, все равно мою. Сушу ровно настолько, чтобы с волос перестало капать. Запрыгиваю в льняные шорты с высокой талией, натягиваю простой трикотажный топ и, быстро взбив влажные пряди, спешу обратно.

Иногда случаются такие совпадения… Прям как в кино. Двери будто по чьей-то отмашке распахиваются, и мы с Егором одновременно шагаем в пустой коридор.

Во-о-от дерьмо. Дерьмище.

Во мне что-то такое клубится… Мне бы его совсем не видеть! А уж оставаться наедине – подавно нельзя.

Сердце тотчас хапает допинг в виде бешеной дозы адреналина. А дилер мой сбывает еще и еще – медленно оглядывает с ног до головы, будто впитывает всю целиком, заметно задерживаясь на бедрах.

Не то чтобы мы запрещали себе смотреть друг на друга… Такого в правилах не было. Но сейчас наш перекрестный огонь ощущается иначе. Словно мы оба в шаге от черты, к которой не приближались семь лет.

На грани срыва.

Волна жара сменяется долбаным ознобом. Скользнув снизу вверх, он стягивает кожу и поднимает дыбом каждый волосок.

Нечаев глазами снова там: на моих ногах, между ног… Это уже слишком жирно.

Зрительный съем. Агрессивное вторжение. Бесконтактный трах.

И мое тело, сломавшись, с характерной встряской устанавливает давно неактуальное и явно битое обновление. Начинает фонить, подавая запрещенные сигналы, среди которых главным является алчный зов плоти. Дальше все еще непредвиденнее, еще хуже… Боевой клич мешается с истеричным SOS, непрозрачно намекая Нечаеву, что победу он может одержать сразу после чисто символического сражения.

Вашу ж мать.

Он не должен понять. Не должен.

Но…

Блядь. Блядь. Блядь.

В его глазах мелькает что-то до ужаса похожее на узнавание, и следом возникают вспышки, по мощности сравнимые разве что с теми, которые бывают на Солнце. Сквозь них без задержек проступает звериная тяга, которую я в последний раз видела задолго до развода.

Я… Я… Я подумаю об этом потом! Не сейчас. Сейчас в блок. Все мысли – к черту!

Выдавив вежливую улыбку, фиксирую лицо и бездыханно двигаюсь к лестнице.

– Где эта мазь? Я не нашел.

Я слышу «мразь», и меня тут же швыряет в прошлое.

«Мрази на связи…»

Полжизни бы отдала, чтобы он произнес именно это. Мне нужны его мрази.

Го-о-осподи…

– Что, прости?

– Спрашиваю, где мазь от ожогов?

Уверена, что именно это он с самого начала и сказал, но, мать вашу, так злюсь, словно он только что трусливо переобулся. Следом ко всему накатывает такой стыд, что неплохо бы сдохнуть на месте.

– Не мазь, а спрей. Пантенол, – пытаюсь включить зрелую личность, но нутро взамен запрашиваемого менторского тона подсовывает какой-то придушенный шелест. После такого лучше бы заткнуться, но приходится договаривать: – В шкафчике, где аптечка. Белый флакон с оранжевой крышкой.

Егор смотрит не моргая. Зрачки выжрали радужку, оставив вместо нее две смоляные ямы. Взгляд при этом отсутствующий.

– Можешь показать?

Да иди ты на хрен! Чего пристал?!

Чувствую себя жертвой, которую заманивает в подворотню маньяк. Задыхаюсь от ярости, страха, унижения и один черт шагаю прямиком в западню. В этой западне, несмотря на десять с лишним квадратов, катастрофически тесно и адски жарко. А Нечаев еще и дверь закрывает.

Зачем?

Меня клинит на стыке трех чуждых мне фобий: замкнутого пространства, высоты и глубины.

Понимаю, что все мои ощущения иррациональны.

Стены не сжимаются. Пол не уходит из-под ног. Я не тону под толщей воды.

Все это невозможно. Чушь. Морок. Бред.

Но тело уверено в обратном, а посему разгоняет панику по полной.

Эта зона опасна.

На карте наших общих воспоминаний она отмечена сразу несколькими красными крестами. Здесь, к примеру, когда-то был мой первый минет.

Реальность плывет рябью, силясь переключиться на альтернативную.

Мне, блядь, срочно нужен support[1]. А лучше эвакуация.

Дернув дверцу шкафчика, который служит аптечкой, хватаю органайзер с различными средствами в кремах, мазях и спреях. Он тут же едва не выпадает из рук, потому как Егор оказывается слишком близко – у мраморного пьедестала, плечом к плечу со мной. Незаметно отшагиваю в сторону, ставлю сумку на столешницу и принимаюсь суматошно в ней копошиться.

Я не знаю, что со мной. Не знаю, почему именно сейчас все так сложно.

Боже мой, я словно крот. Глаза ничегошеньки не видят.

Как. Я. Должна. Найти. Чертов. Флакон?!

До нашего прихода в ванной стоял характерный для нечаевских уборных цитрусовый аромат, но я так часто и жадно хватала воздух, что весь его выжгла. А вот запах самого Нечаева ну никак не заканчивается. Расползаясь, окутывает тяжелым дурманом.

– Есть? – драконит размеренным тоном.

И, расставив руки, упирается ладонями в мрамор. Мой внутренний радар тотчас взвывает сиреной тревоги. Приходится тормознуть, чтобы мысленно себе прокричать: «Он не посмеет. Мы не столкнемся. Все хорошо».

В с е х о р о ш о.

От этой фразы я скоро либо охрипну, либо оглохну. Очень усердно ее для себя ору. Странно, что капилляры в глазах не лопаются.

– Нету?

Он, блядь, издевается?!

Барабанные перепонки вдавливает внутрь, легкие то распирает, то жестко сминает, сердце переходит на рев.

Я уже готова впихнуть ему что-то левое, хоть мазь от геморроя, хоть от свищей, лишь бы вырваться из этой душегубки. Благо пальцы нащупывают нужное средство раньше, чем я сдаюсь.

– Вот, – выпаливаю резче, чем хотелось бы, и выставляю перед собой флакон: – Держи.

Но он не спешит забирать. Не двигается.

Мне хочется взъяриться: «Чего ты ждешь?!».

Но так нельзя. Мы же экологичные. Друг к другу добрые.

Приходится вскинуть глаза и пристыдить взглядом.

Идиотка.

С кем я воюю? Голова кругом идет! Мои нападки ему явно по вкусу.

Он что… скучал по ним?

Не может быть!

– Ты не в настроении?

Голос спокойный, но я, блядь, слышу провокацию, и еще глубже во всем этом вязну.

Боже мой…

Он понимает! Он видит меня насквозь!

Умру сейчас. Умру.

– С чего ты взял?

Улыбаюсь и молюсь, чтобы эта гримаса была чуть более нормальной, чем у Пеннивайза.

Нечаев тоже ухмыляется.

– Нервная, – констатирует с шокирующей нежностью.

Эта нежность полощет меня изнутри. Как физраствор после жесткого отравления вымывает всю дрянь. Щиплет нещадно. Жестко саднит.

Ему что, не дают? Может, Мика тоже из тех, кто терпит до свадьбы?

– Где Мика? – выдыхаю мстительно. – Целый день ее не видно.

– Плохо себя чувствует.

– Она… беременна?

Дальше диалог несется так, словно мы на скорости читаем по телесуфлеру.

– Нет.

– Точно нет?

– Точно нет. Страдает от мигрени. У нее такое каждый месяц в определенные дни. А ты?

– Что я?

– Говорю же, нервная. Может, беременна?

– Нет.

Голос пропадает. Поэтому я просто шагаю ближе и тычу в Егора флаконом, пока он не выпрямляется и не забирает.

Потеряв ко мне интерес, читает инструкцию. Прекрасная возможность уйти. Но я стою.

Он провоцировал, мне не показалось?

Нет, не может быть.

Но я, блядь, стою и жду какой-то знак.

Вес взрослой версии вдруг ощущается непосильным. Соблазн сбросить хотя бы на миг очень велик.

Нет, нельзя. Даже если… Мы не можем.

Платон. Я должна помнить про Платона.

Почему я еще здесь?!

Егор явно недавно из душа. Как всегда, плохо вытерт: волосы отливают особой чернотой, по припеченной солнцем груди катятся крупные капли. Шорты, видимо, из-за ожога опущены на самые косточки. Преступно низко. Сквозь темную поросль на животе отчетливо видна граница: малиновая черта, а ниже – нетронутая оливковая кожа. Еще немного, и открылась бы взлетно-посадочная полоса.

Оценивая состояние ракеты, на которую спустила свою молодость, затравленно сглатываю.

У него стоит. Ошибиться невозможно – я слишком хорошо помню эти габариты.

Внутри что-то обрывается. Внизу живота приходит в действие мощный магнит: приклеивается к мышцам, безумным волчком раскручивается и наматывает в узел кишки.

М и н е т.

Воспоминания об этом настолько свежи, что я коленями холод кафеля ощущаю, хоть и стою сейчас на ногах.

Егор действительно заставил меня это сделать. Именно заставил. Но лишь потому что я хотела грубой силы и сделала все, чтобы он ее применил.

– Рот открой.

– Не буду…

– Открывай, сказал.

– Да-а, бери… Глубже. До конца.

– Егор-р…

– Заглатывай. Целиком.

Сразу за душным шепотом Нечаева слышу свой стон, который из-за члена во рту похож на мычание. Чувствую давление головки, спазмы в горле и болючий хват пальцев на затылке.

Щелчок колпачка воспринимается мной как некий взрыв. Очень громкий потому что. Поднимая сумасшедшую тревогу, рывком вытаскивает в реальность.

Я вся в поту. Сердце молотит.

И лучше бы мне не наводить фокус. Но я инстинктивно делаю именно это. Напарываюсь на затянутый шалой поволокой взгляд и понимаю, что Егор только что крутил ту же запись.



[1] Support (англ.) – служба технической поддержки пользователей.

__________________

Всем спасибо❤️❤️❤️





Эпизод тринадцатый: Испытание на прочность.





Работа с психологом помогла нам распознать и проработать самый вредоносный паттерн – привычку принимать каждую сильную эмоцию за призыв к действию. Ревновать, злиться, возбуждаться, тосковать и даже ненавидеть – это нормально. Это живые человеческие чувства, а чувствовать можно все. Главное, не доводить до реализации импульсы, которые способны привести к разрушительным последствиям.

Семь лет мы позволяли себе немного больше, чем среднестатистические бывшие: взгляды, реакции, желания… Все это было как симулятор американских горок. Остро, страшно, весело, но нереально. А значит, безопасно. Разбиться невозможно.

И вдруг этот аттракцион становится настоящим.

Почему вдруг?

Мы ведь ничего не сделали! Ни лишних слов, ни запрещенных касаний, ни опрометчивых поступков – ничего из этого не было! Так откуда это одуряющее ощущение движения на полной скорости лоб в лоб? Откуда леденящее душу ожидание столкновения?

Я не знаю, не знаю, что изменилось, но это ни хрена не похоже на нашу привычную игру. Те волны, которые сейчас поднимаются внутри, такие агрессивные, что, кажется, способны вывернуть наизнанку. Сердце ухает в пятки, желудок подскакивает к горлу, а в животе образуется тянущая пустота.

Трудно дышать. Н е в о з м о ж н о.

Все дело в силе влечения? Неужели мы потеряли над ним контроль?

Нечаев смотрит исключительно в глаза, не ниже, но приличия, один хер, стираются. В этих выжженных до черноты безднах столько похоти, что аж кишит. Теми самыми мразями, по которым я имела неосторожность скучать.

Господитыбожемой… Они есть! Есть!

Не только не передохли, но и расплодились за семь лет в несметное полчище. На целую преисподнюю этой армии хватит. И нездоровая часть меня, конечно же, жаждет, чтобы все они толпой вальнули на меня, но не убили. Не смогли. Я инфантильная дура, блядь. Клиническая идиотка! Но, боже, как я хочу, чтобы его черти сражались за меня, оберегали от тварей и бед, лелеяли и нежно ласкали.

Как?.. Как мы до этого докатились?!

У нас Платон, Мика, Игорь, ответственность перед родней… Да, блядь, Нечаев – знаменитость мирового масштаба. Его знают даже те, кто хоккеем отродясь не интересовался – так сейчас работает маркетинг. Его фамилия на слуху. За его личной жизнью следят. Так что и перед всем миром тоже определенная ответственность есть. Мы оба это понимаем, но чем дольше смотрим друг другу в глаза, тем меньше нас заботят возможные последствия. Воскресает наше легендарное «похрен».

П о х р е н.

Один за другим отказывают механизмы, призванные удерживать нас в рамках разумного. Социальные запреты стираются, моральные обязательства обесцениваются. Инстинкт защиты потомства и тот слабеет. А следом, мать его, отключается самосохранение.

Все рушится. Все.

Степень взаимного вожделения повергает в шок, близкий к кататоническому ступору. Будь оно алкоголем, доза была бы смертельной. Той, после которой уже не возвращаются в сознание.

Нечаев кажется неподвижным, даже непоколебимым, но это обман. Обман! Я чувствую его готовность сделать шаг, позволяющий последним семи годам исчезнуть, и все мое естество откликается, ликуя и раздавая авансом все мыслимые и немыслимые согласия. Посеченное спазмами тело уже перестраивается, создавая идеальные условия для тех самых мразей, что рвутся в меня.

Как?.. Как это отмотать назад?!

Даже если нам удастся избежать столкновения, мы уже проиграли. Мы, мать вашу, проиграли, когда допустили эту неестественную для нормальных людей паузу. Все уже посыпалось. Все уже неправильно. Не так. Абсолютно не так, как должно быть.

Предчувствуя надвигающуюся истерику, лихорадочно соображаю, что такого сказать, чтобы не дать Нечаеву шагнуть и… Господи! Чтобы самой не начудить.

Если бы можно было запросить рестарт, я бы сделала это, пусть бы даже пришлось заново все семь лет пройти.

Бестолковый поток мыслей прерывается, когда Егор начинает разминаться, словно боец на последних секундах перед гонгом: двигает вперед-назад плечами, резко тянет шею… Весь встряхивается, потом подбирается и, заставив мое сердце заметаться по грудной клетке, шагает.

Ш.А.Г.А.Е.Т.

Пульс взлетает и тотчас взрывается, разбивая виски набатом, который точно тот самый гонг… Демоны, гарпии, упыри, химеры – вся нечисть, что годами спала, оживает. Шепчет, скребется и с чудовищным визгом бросается врассыпную, чтобы устроить под сводами черепа феноменальный шабаш.

Нет! Нет же!!! Боже мой, нет…

Я не хочу в то состояние. Не хочу подыхать.

– А крестик? – ляпаю на остатках дыхания, отчаянно надеясь, что мир еще можно спасти, хоть апокалипсис уже стартовал. – Крестик будешь снимать?

В нашей трешовой молодости был один особо пограничный эпизод… Размахивая перед лицом Нечаева катаной, я заявила: «Если бы у нас с тобой дошло до секса, ни о какой ласке речи бы не шло. Это было бы так порочно, что тебе, прежде чем овладеть мной, пришлось бы снять крестик!».

Позже он снял. И не раз.

Сейчас же… Все иначе.

Егор тормозит, будто налетел на непреодолимое препятствие, и с такой силой стискивает челюсти, что выкривляет губы. Несколько секунд лицо остается каменным. А потом под его кожей начинают подрагивать мышцы, на лбу и у висков вздуваются синюшные вены.

– В этой жизни только с головой, – чеканит, вынуждая мое сердце сжаться до размеров макового зернышка.

«Вот, значит, как я умру… Просто исчезну?..» – едва успеваю пропустить эти мысли через жернова рефлексии, в грудь словно кулаком засаживает.

Ребра трещат и уходят вглубь, из горла вырывается странный, рваный и, конечно же, ни на что не годный звук.

«В этой жизни…»

Неужели для него семь лет назад тоже закончилась одна жизнь и началась другая? Была ли его смерть так же мучительна, как моя?

«…только с головой…»

Одной этой фразой Нечаев будто до полусмерти меня избил, а потом еще и поджег. Болит и горит все тело. Взрослая ипостась грозит рассыпаться в прах, а прежняя, импульсивная, уже заходится воем.

Но я ведь своим вопросом тоже рубанула от души. Знаю, достала до нутра. Нечаев миновал промежуточные стадии и сразу же накалился добела. А эта ярость всегда страшнее багровой, кипучей.

– Это… – лепечу сначала рассеянно, но, получив с выдохом нужный толчок, все же разгоняюсь и вполне ровно заключаю: – …заслуживает уважения.

Господи, я что, хвалю его за то, что сдержался? Восхищаюсь им? Да, так и есть. Действительно ведь уважаю безмерно. А еще ненавижу. Ненавижу люто, исступленно, дотла.

Чтобы так ненавидеть, нужно очень много любви.

Бля-а-адь.

Глаза жжет. Прогоняя гребаные слезы, часто моргаю и даже зажимаю трясущимися пальцами переносицу.

Платон. Я должна помнить про Платона. Это все, что важно.

Вскинувшись, со скрипом выжимаю улыбку.

– Этот спрей… Как бы не повредил металл, понимаешь?.. – мямлю, оправдывая себя и его заодно.

Ничего не было. Ничего, блядь, не было.

– Не думаю, что это возможно, – вытягивает Егор нестабильным, как переменный ток, тоном. Напряжение в нем то проседает, то снова подскакивает. – Не кислота же.

Я киваю.

– Этот спрей… – повторяюсь, не зная, как еще начать. – Распылять нужно на расстоянии… Давай помогу, – предлагаю с нарочитым дружелюбием и, потянувшись, отбираю флакон, который сама же всучила. – Поворачивайся.

Это не провокация. Я хочу показать, что мы в порядке. Что мы можем. Что мы, мать вашу, сильные, взрослые, адекватные.

Ничего не потеряно. Ничего не изменится.

Все хорошо.

Глаза Егора тоже блестят. От выступившей влаги кажутся стеклянными. А еще они налиты кровью, потому как минуту назад там произошла бойня, в которой армия алчных мразей понесла сокрушительные потери. Моих, блядь, мразей. Моих. Страдаю и злюсь за них, как за родных. Но не могу спасать. Не должна.

Помоги мне, блядь… Ну же! Помогай, Нечаев, умоляю!

Его взгляд крайне жестко полосует, но он все же включается и подыгрывает, совершая нужный нам обоим оборот.

Вид обнаженной спины Егора для меня столь же убийственен, как и очертания его разбухшего от похоти члена. Хуже было бы, только если бы он стащил шорты.

Черт.

Я словно нимфетка, которая после долгого затворничества получила доступ к взрослому контенту. Те же шок, восторг и ужас испытываю. Все, конечно же, одновременно. Семь лет морила себя голодом ради высшей цели, а теперь должна шагнуть прямиком к объекту своей зависимости и попытаться не наброситься. Это экзамен? Ни зубами, ни ногтями, ни даже губами в эту плоть мне впиваться нельзя. Нельзя.

Но, Боже мой, как же хочется! Ломает зверски!

Во рту собираются литры вязкой слюны, под ребрами сосет.

Он, правда, шагнул?.. Он… Что он собирался делать?.. Что?!

Если бы… Если бы я не сбила настрой, чем бы мы занимались прямо сейчас?..

Вопросов слишком много. И все они опасны.

Прикрывая на миг глаза, взбудораженно перевожу дыхание и шагаю. Ноздри, ухватив аромат одержимости, тут же расширяются и дико трепещут, пытаясь натаскать максимум. Это абсолютно нездорово, но мне нужно все: и запах его геля для душа, и запах кожи, и тот едва уловимый, возможно, воображаемый мной, интимный.

Господи.

Ряд пульсирующих толчков в животе, удар молнии по промежности, и во влагалище формируется собственный водопад. Блядь, если так дальше пойдет, Нечаев мой запах тоже возьмет. Костерю себя последними словами, что не додумалась воспользоваться средствами личной гигиены, но деваться уже некуда.

– Внимание! – изображаю веселье, прежде чем задуть бугристую спину Нечаева холодной пеной. Он вздрагивает один раз, при самом первом попадании, и у меня, ясен черт, синхронно врубается режим озноба. Благо ему не видно. Откладываю флакон на столешницу и, выставив руки, снова предупреждаю: – Внимание!

Припечатываю, чтобы размазать пену, но сразу не получается. Ладони примагничивает, чтобы ударить Егора током, а после, на обратке, прошить не менее сильно меня. Потряхивает – дай боже! Все нервы в узлы крутит. Но и по мощному телу Нечаева сокрушительная волна летит – не скрыть.

Заставляю пальцы отмереть, чтобы наконец размазать пену. Быстрыми, но осторожными движениями поднимаюсь от лопаток к плечам и, кусая в остром волнении губы, оглаживаю их. Хотелось бы, конечно, представить, что передо мной манекен или скульптура – что-то неживое… Или хотя бы чужое. Но как, если кожа под моими руками пылает и ощетинивается тысячами крошечных колючек?

Не должна, но переношу вес с ноги на ногу, чтобы встать немного левее и поймать другие реакции: как он заторможенно моргает, стискивает челюсти, пытается незаметно вдохнуть и выдохнуть… Грудная клетка раздувается шире положенного и слишком уж резко опадает. Кадык дергается судорожно и часто. На скулах режутся желваки и вскипает румянец. Краснеют даже уши, а это основной маркер нечаевского возбуждения. Того гляди, обуглятся, и дымок пойдет.

Мое тело горит вместе с ним. Так, словно меня в парной хорошенько отходили веником. Сердце разгоняется, грозясь от невыносимой нагрузки попросту лопнуть.

И снова я ломаю голову над тем, что сказать, чтобы снизить накал.

– Барруа еще кидается на своих хейтеров?

Нечаев прочищает горло и, подхватывая мой шутливый тон, чуть хрипловато отвечает:

– И на фанатов тоже. В последнем матче финальной серии шайбой в парня в костюме зайца запустил. Просто потому, что тот слишком громко орал.

– О боже, я, кажется, видела этот момент в рилсах… Его тогда сразу удалили, да?

Стараясь не задерживаться, стягиваю пену от плеч к локтям, а затем ниже, к запястьям.

– Да. До конца матча, – голос Нечаева чуть сильнее фонит, когда мои пальцы ненароком соскальзывают по его с виду расслабленным кистям и, приподнимая волоски по ребру, спешно возвращаются к запястьям. – Пришлось без него доигрывать.

– Кернинг в ворота встал? Или Фриман?

Мой голос тоже садится, а еще становится сбивчивым, но мы оба достаточно взрослые, чтобы игнорировать это так же усердно, как и то, насколько быстро ладони Егора сжались в кулаки.

– Кернинг. Защите чуть ли не стеной держаться пришлось, чтобы отразить все атаки.

– Все молодцы. Третий год подряд Кубок Стэнли берете.

Перебираюсь на нетронутую часть спины – нижнюю. Веду по ложбинке вдоль позвоночника к пояснице, задеваю ямочки над крепкой задницей и сама уже не дышу. Егор же, выдерживая очевидную мясорубку, просто свешивает голову ниже. Не издает ни звука. И вдруг, запрокинув голову, жадно глотает ртом воздух.

Вашу ж мать.

Снова продираюсь в нашу мутную молодость, потому как… Когда я во время своего первого минета вошла во вкус, он точно так же задыхался, глядя в потолок.

Та чисто женская сила, которую я тогда ощутила, захватив его волю, вскормила внутри меня особо крупную тварь – настоящую демоницу. Без питания она высохла в мумию, а сейчас, пробудившись, требует власти над ним.

– Когда ты понял, что между нами все, и пути назад не будет? – забиваю паузу под ее руководством.

Сердце замирает в ожидании ответа, отчаянно желая его услышать и столь же отчаянно его боясь.

Егор медленно опускает голову. Коротко дергает ею, словно бы не желая погружаться в воспоминания, и негромко, с выраженным спокойствием, без малейшего упрека вносит ясность:

– Когда ты написала, что я больше не единственный.

__________________

Всем спасибо‍❤️‍‍❤️‍‍❤️‍





