Глава 4

Несколько часов спустя я лежу на узкой кровати в спальне конспиративной квартиры, смотрю в потолок и мечтаю поговорить с Джимом. Страшно не хватает его совета. Уж он-то знал бы, что мне делать! Если бы мы поменялись ролями, он бы точно знал, как меня спасти, – так же, как спас пятнадцать лет назад.

Поворачиваюсь на бок, сворачиваюсь клубочком, закусив губу, чтобы удержать слезы. Мне вспоминается первая неделя с Джулианом Эшем. Он меня пугал, этот огромный чужой человек. Все время ворчал и ругался. Распекал то за один грех, то за другой – например, когда я подходила слишком близко к кустам пурпурного болиголова на краю нашей полянки. «Эй, девочка! – рявкал он. – Держись подальше от этих кустов!» Разбив лагерь в лесу, он первым делом показал мне разные гибридные растения и объяснил, что из них и как именно может меня убить. Все его поучения сводились к одному: «Не подходи и не трогай, а иначе пеняй на себя!»

Но к концу недели я начала к нему привыкать. Не поймите неправильно, я не прониклась к нему нежностью. Было по-прежнему тяжело с чужим взрослым, который только командует, – не хочет ни поиграть со мной, ни приласкать. Зато я больше его не боялась. Поняла, что с ним я в безопасности.

Меня завораживали птицы, навещавшие нашу полянку. Однажды утром я увидела, что на скрюченной ветке моего любимого дерева тихо сидят пичужки – одна, две, три в ряд. Сидят и на меня смотрят. Совсем не боятся. Кажется, им даже любопытно.

– Как их зовут? – спросила я у Джима.

Приглядевшись к их расцветке, он ответил:

– Это синешейки.

Я потянулась к ветке, но, разумеется, до птичек не достала. Потом спросила, повернувшись к Джиму:

– А тебя как зовут?

– Можешь звать меня дядей, – подумав, ответил он.

– Но ты же мне не дядя!

– Здесь – дядя.

– Но…

– Хватит, девочка.

– А меня зовут не «девочка»! – Я упрямо выпятила подбородок. – Мое имя…

– Нет! – прервал он меня. – Больше тебя так не зовут. – Он присел передо мной. Я хотела отвернуться, но он взял меня за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. – То, прежнее имя надо забыть, понимаешь? Его больше нет. Та девочка, что была раньше, умерла. Ты теперь совсем другой человек.

– Не хочу быть другим человеком! – захныкала я и уже собиралась заплакать, но тут мое внимание привлекла новая птичка, севшая на нижнюю ветку. – Смотри! – я показала на нее пальцем. – А эту как зовут?

Джим прищурился, разглядывая маленькую светло-коричневую пташку:

– Кажется, это вьюрок.

– Какое у нее красивое имя!

Он поднял бровь:

– Можешь взять себе.

Я нахмурилась, не понимая, о чем он.

– Тебе не нравится, когда я зову тебя девочкой, верно?

– Потому что это вообще не имя! – упрямо протянула я.

– Верно. Так пусть твое имя будет Рен, «вьюрок»^[4].

Я нахмурилась еще сильнее:

– Правда?

– Тебе решать.

Я ненадолго задумалась, морща нос:

– А ты просто «дядя»?

– Ну да. Я – дядя, ты – Рен.

И теперь, пятнадцать лет спустя, он остается для меня «дядей». Мой хранитель, мой защитник. Самый близкий человек. А я валяюсь здесь и ничего не делаю, чтобы его спасти!

Пора. Проглотив комок в горле, выскальзываю из-под одеяла и начинаю одеваться.

_______

Граждане жаждут крови. В воздухе висит возбужденное предвкушение зрелища. Как я их всех за это ненавижу!

Из конспиративной квартиры я выскользнула на рассвете. Быть может, подполье уже пытается меня найти, но прятаться я умею. В конце концов, я выросла во тьме. Я умею превращаться в тень.

По дороге в западный сектор Санктум-Пойнта, где расположена база, я обхожу стороной патрулируемые улицы, скрываюсь от камер дронов. Меньше всего мне нужно возбудить в ком-нибудь подозрения и нарваться на проверку личности – ведь отпечаток пальца на сканере сразу покажет, что я в розыске.

А я хочу спасти Джима.

Не знаю как – знаю только, что не дам, ни за что не дам ему умереть!

Печально известная Южная Площадь, в сущности, просто внутренний двор. Немощеная площадка, окруженная высокими каменными стенами. Под ногами – утоптанная почва красноватого оттенка. Вход – через грозные с виду, стальные ворота, охраняемые рядовыми из Жестяного Блока. У этого подразделения тренировочная программа даже проще, чем у Медного, и солдаты оттуда, как правило, выполняют простейшие задачи: патрулируют, стоят на карауле. Те, что выстроились сегодня у ворот, на вид моложе меня, и задача у них только одна: следить за гражданами, что нетерпеливой толпой спешат на утренний спектакль.

Я одна среди этой толпы, совершенно безоружная – словно голая.

Вижу эшафот, и в горле встает ком ужаса. На миг все расплывается перед глазами. Место казни – деревянный помост, приподнятый над землей фута на четыре; перед ним уже собрались люди, и с каждой минутой их все больше. Помогая себе локтями, пробиваюсь сквозь это людское море. За эшафотом видны еще одни электрические ворота; сейчас они закрыты, за черной решеткой – только тьма. Но я знаю: эти ворота открываются в тоннель, ведущий в самое чрево базы.

Вытираю о джинсы потные ладони. Мне очень тревожно, и совсем не помогают делу постоянные толчки в сознании. Деклан все утро пытается до меня достучаться, и Тана тоже. Я их не впускаю.

Плевать на то, что Тана беспокоится, плевать, что Деклан злится на мой побег. Плевать на все, кроме Джима. Бесчисленное множество раз он спасал мне жизнь – теперь моя очередь его спасти. Если сумею. Если.

Ожидание мучительно. Сорок пять минут не нахожу себе места; наконец ворота в тоннель медленно разъезжаются, и толпа откликается возбужденным гулом. Из темной пещеры выезжает армейский грузовик.

Негодование жжет мне горло. Будь прокляты трусы из Сопротивления: как посмели они бросить Джима? Никогда и ничего они не добились бы без таких людей, как Джулиан Эш, с риском для жизни проникающих в Структуру и другие государственные институты. Джулиан дослужился до полковника – и за эти годы передал Сопротивлению бесчисленный объем ценной информации. А теперь его просто приносят в жертву, потому что, видите ли, слишком опасно его спасать!

Щекотка в мозгу – это снова вызывает меня Тана. Не обращаю внимания. Уверена, она и так знает, где я.

Толпа снова взволнованно гудит; из кабины грузовика выходят двое офицеров и направляются к кузову.

Сердце подскакивает к горлу, когда я наконец вижу Джима.

К счастью, выглядит он не слишком плохо. На нем по-прежнему джинсы и футболка, но фланелевая рубаха исчезла. Руки скованы наручниками. На белой футболке и на мускулистых руках видны грязные разводы, но никаких повреждений не заметно. Ни синяков, ни разбитого носа. Это радует. Джим в руках врагов со вчерашнего дня, так что могло быть намного хуже.

Впрочем, не знаю, чего я ожидала. Изуродованного лица? Нет, как видно, враги хотят, чтобы все хорошо его видели. Чтобы перед тем, как пули вонзятся ему в грудь, различили в его глазах страх и отчаяние.

Но сейчас, когда двое мужчин втаскивают Джима по деревянным ступеням на эшафот, в его лице нет страха. Его не ставят на колени. Он остается на ногах – высокий, с гордым разворотом плеч, с бесстрастным лицом. Взгляд из-под полуприкрытых век скользит по толпе – и находит меня. Лишь тогда на лице Джима отражаются какие-то чувства. Едва заметно. Плотнее сжимаются губы, чуть дергается щека.

В первый раз за эти сутки я чувствую его зов.

Меня охватывает паника. Что он делает?! Руки у него на виду, все поймут…

Но паника сменяется отчаянием, когда я вспоминаю: они уже все знают.

Впускаю Джима в свое сознание. Больше всего мне сейчас нужно услышать его голос.

– Уходи отсюда, Рен! Немедленно!

– Не уйду.

– Урод! – выкрикивает кто-то из толпы.

– Выродок чертов!

Они видят то же, что и я. Под ярким утренним солнцем это не так заметно, как в темноте. Когда дядя Джим использовал свои силы в Черном Лесу, вены у него сияли, словно звездные реки. Но и сейчас ясно видно, как под кожей у него вздымаются и текут струи жидкого серебра.

Офицеры немедленно наставляют оружие на толпу.

– Хватит! – громко приказывает кто-то из них. – Скоро он получит свое!

– Как мне их остановить? – спрашиваю я у Джима.

– Никак. Уходи! Тебе нельзя здесь оставаться!

– Где же мне еще быть?

В отчаянии озираюсь вокруг. Мне нужно оружие – но гражданские ходят безоружными. Вооружены только офицеры на эшафоте. Штурмовые винтовки ближнего боя. Сойдет. Один из них сейчас говорит по коммуникатору. Если его отвлечь, то…

– Даже не думай! – предостерегает Джим.

Я отвечаю гневным взглядом. Неужели он смирился с судьбой? В его лице читается то, чего не было еще минуту назад, – что-то пугающе близкое к безнадежности. Джим не дурак. Он понимает: я здесь одна, значит, подполье его выручать не станет. И не пытается сопротивляться – должно быть, считает, что это бесполезно.

Из тоннеля выезжает второй грузовик.

Прибыла расстрельная команда.

Никогда прежде я не видела казнь. Черт, я и в городе-то была два раза в жизни – по крайней мере, из тех, что помню. Оба раза по туристическому пропуску, вместе с Гриффом и Таной. Здесь мы не развлекались, а выполняли задания Сопротивления. Хотя «задание», быть может, громко сказано: передали несколько украденных коммуникаторов мальчишке лет тринадцати на вид, а он скрылся вместе с ними в темном переулке. Дядя Джим тогда вынес мне мозг нравоучениями – страшно за меня беспокоился. Сам он в Пойнте почти не появлялся, боялся, что его опознают. И чем же это кончилось? Пятнадцать лет прятался от чужих глаз, чтобы его узнали в собственном доме. Из-за меня.

Не знаю, как мне удается не разрыдаться. Он стоит передо мной, со скованными руками, на которых сияют серебристые вены, люди тычут в него пальцами и обзывают выродком… и все это по моей вине.

Расстрельная команда состоит из шести мужчин и двух женщин – все в темно-синих форменных комбинезонах. Чеканя шаг, они поднимаются на эшафот и выстраиваются в шеренгу с края. Меня охватывает гнев. У одного из них – крепкого, наголо бритого парня – глаза блестят радостным предвкушением. Ему это нравится! У прочих вид скучающий. Это злит меня еще сильнее. Этим ублюдкам предстоит человека убить – а они, видите ли, скучают!

– Рен!

В мозгу эхом отдается предостережение Джима. Должно быть, он разглядел в моих глазах жажду крови.

– Я не позволю им тебя убить! – мысленно рычу я.

Но что же делать?

Может, предложить им сделку? Меня за него?

Нет, идиотская мысль. Два мода – всяко лучше одного. Если открою, кто я, меня просто поставят рядом и расстреляют с ним вместе. Может быть, и правильно сделают: ведь Джим оказался здесь по моей вине.

– Уходи, Рен! – В его голосе звучит скорбь. И безнадежность.

От горя у меня перехватывает горло. Слезы заволакивают зрение. Аккуратно, делая вид, что хочу почесаться, наклоняю голову к плечу и стараюсь смахнуть слезы. Нельзя показывать этим людям, что я плачу. Нельзя показывать, что мне не все равно.

Женщина рядом смотрит на меня удивленно. Светлые волосы и нежное лицо, щеки раскраснелись от радостного возбуждения. С ней двое маленьких детей. Отправились поразвлечься всей семьей. Словно по туристическому пропуску в Округ В, в единственный на Континенте зоопарк. А Джим – зверь в клетке, выставленный им всем на потеху. Не знаю эту женщину, но как же я ее ненавижу!

Один из офицеров подходит к краю эшафота. На левом рукаве у него нашивки полковника. То же звание носил Джим, когда моя мать упросила его бежать со мной из Пойнта. Она знала, что здесь я никогда не буду в безопасности. У большинства модов способности проявляются лет с двенадцати, но я демонстрировала свои силы уже в пять, и мама страшно за меня боялась.

Она тоже носила звание полковника, когда была расстреляна за измену. Возможно, на этом же самом эшафоте. Стояла там, где сейчас Джим. Быть может, ее кровь доныне пятнает доски под его босыми ногами.

– Джулиан Эш, Трибунал Континента признал вас виновным в измене и сокрытии своей идентичности, – звучно разносится по площади голос полковника. – За эти преступления вы приговорены к смерти.

Толпа отвечает восторженным ревом. Звери!

– Есть ли у вас последнее слово?

Дядя смотрит на него молча, с каменным лицом. Последнее слово Джулиана Эша слышу только я. И в хрипловатом голосе, звучащем у меня в голове, нет и следа бесстрастия – в нем глубокая печаль.

– Я люблю тебя, Рен. Надеюсь, ты это знаешь.

Внутри все сжимается. Словно кто-то впился мне в сердце ногтями и сдавливает изо всех сил, а сердце беззвучно вопит, обливаясь горячей кровью.

– Нет последнего слова? Отлично. Так для всех проще, – ухмыляется полковник.

Вместе со вторым офицером он сходит с эшафота и становится рядом. Меня начинает трясти.

Страх и истерика мечутся во мне, будто оборванный кабель. Такое случилось на ранчо в прошлом месяце, во время грозы: электрический провод под напряжением оборвался и повис в воздухе, дергаясь и рассыпая вокруг огненные искры. Сейчас я как этот провод: отчаянно извиваюсь, пытаясь найти выход, – и не нахожу.

«Прекратите! – хочу я закричать в лицо палачам. – Остановитесь! Не трогайте его!»

– Готовьсь! – командует полковник.

Восемь стрелков поднимают автоматические винтовки и целятся в Джима. Никогда я не испытывала такой муки, как сейчас, когда вижу, как Джим опускает глаза. Не хочет смотреть на них. Ни на них, ни на меня. Он сдался.

Мне хочется кричать: «Опустите стволы, опустите стволы, опустите!..»

По толпе зрителей пробегает недоуменный ропот.

Я моргаю.

Половина расстрельной команды опустила оружие.

Те, что остались в прежней позиции, смотрят на своих товарищей с недоумением. Одна из женщин, высокая брюнетка, явно борется с собой. Как-то странно подергивается, встряхивает плечом. Трясет головой, словно старается сбросить наваждение. Снова поднимает винтовку – но я, свирепо глядя на нее, мысленно приказываю: «А ну опусти!»

Теперь все восемь стволов направлены в землю.

Я понимаю: они меня слышат. Да, слышат! Внутри поднимается знакомая горячая волна: сознание вдруг оживает, переполняется энергией. То же самое чувствовала я в Черном Лесу, когда сумела в первый раз «поджечь» Джима.

В тот день я так испугалась, что тут же оборвала связь.

Но сегодня этому не бывать. Я не остановлюсь. Никому и ничему не позволю себя остановить!

Гнев и страх уходят, растворяются в странном спокойствии. Глядя на восьмерых людей, готовых убить моего дядю, я приказываю им: «Приставьте стволы к собственным головам. Живо!»

Их лица – застывшие маски смятения и страха. Отлично. Пусть почувствуют то же, что и я!

«Цельте себе в голову!»

Вдруг меня охватывает головокружение. Я слегка пошатываюсь, втягиваю в себя воздух. «Поджог» требует большого расхода психической энергии – больше, чем я привыкла тратить.

Джим резко поворачивает голову к толпе, ищет меня взглядом. Вены у него на руках снова начали отливать серебром. Должно быть, пытается со мной связаться. Но в голове у меня нет для него места: я открыла восемь троп и борюсь с восемью чужими волями, заставляя их подчиниться моей воле.