Глава 2

К нам приближается контролер Флетчер, рослый бородатый мужчина. Он первым подбежал к мальчику после того, как я уложила хищника одним выстрелом. За контролером следуют еще несколько мужчин, один несет на руках маленького Робби. По спине у меня пробегает холодок.

– Дайте его мне! – Рейчел подбегает к мужчинам, протягивает руки к сыну. Одежда на нем пропитана кровью. – Где Бетта? Скорее найдите Бетту! – со слезами просит Рейчел.

– Нина уже побежала за ней, – отвечает Элси, ее сестра. – Тише, милая, все будет хорошо. Не бойся. Бетта ему поможет.

Бетта – наш доктор. Рейчел чертовски повезло, что она живет неподалеку: не в каждом поселении есть врач. За медицинской помощью нашим соседям из близлежащих поселков приходится ездить в Хамлетт.

Мы с Таной протискиваемся поближе, чтобы взглянуть на плачущего мальчика. То, что Робби в сознании и чувствует боль, – добрый знак. Он весь в крови, но основные повреждения вроде бы пришлись на левую руку. Тана морщится, заметив следы зубов и зияющую рану со свисающим ошметком кожи.

– С ним все будет в порядке? – тревожно спрашивает она.

Элси прижимает к ране чистый носовой платок:

– Кажется, кровь уже унимается. Но рану придется зашивать.

Заметив меня, Рейчел снова заливается слезами.

– Спасибо тебе, Рен! Ты спасла ему жизнь!

Я прикасаюсь к ее руке, затем осторожно глажу по тугим черным кудряшкам Робби.

– Хорошо, что он жив и не сильно пострадал.

Все спешат к длинной цепи одно- и двухэтажных домов, окаймляющих площадь с северной стороны. Там расположено все, что только может понадобиться жителям Хамлетта: продуктовый магазин, паб, школа, танцзал, культурный центр, поликлиника. Вся наша жизнь сосредоточена на нескольких квадратных милях. Нет только органов самоуправления или полиции, о которых нам рассказывали на уроках истории. В наше время городами и селениями управляют контролеры, а порядок в них поддерживают военные. Контролеры отвечают перед главами округов, а те – перед Генералом Редденом, нашим славным лидером. Система, возглавляемая Редденом, – чертовски эффективная военная машина. Ни политика, ни сложные управленческие структуры ему не требуются.

Контролер Хамлетта останавливается, смотрит на меня, значительно приподняв брови.

– Ты уложила его пулей в глаз, – говорит Флетчер. – Недурной выстрел.

Я пожимаю плечами, остро ощущая на себе взгляд Джордана.

– Не отмахивайся, Рен, – продолжает Флетчер. – Ты мальчишке жизнь спасла!

Очень хочется снова пожать плечами, но я удерживаюсь:

– Знаете, на ранчо часто приходится иметь дело с хищниками. Я просто… ну… действовала на инстинктах.

– Что ж, у тебя чертовски хорошие инстинкты! Передай своему дядюшке, что он отлично тебя обучил.

Ничего подобного передавать не буду. Дядя Джим взбесится, если узнает, что я стреляла на людях, – даже ради спасения жизни ребенка.

Вновь меня охватывает непреодолимое желание бежать, и, даже не попрощавшись с Флетчером, я поворачиваюсь и иду прочь. За мной спешат Тана и Джордан. Как же от него отделаться?

– Ну как ты? – тревожно спрашивает Тана, схватив меня за руку.

– Лучше не бывает. Но серьезно, мне пора домой. – Я пожимаю ей руку и иду дальше, к грунтовой автостоянке. – Заезжай к нам на неделе. Покатаемся верхом.

– Тана, дай мне спокойно уйти, ладно? Иначе он тоже не отвяжется.

– Извини. Поговорим позже.

– Отличная мысль, – говорит она вслух и отходит. А Джордан все тащится за мной по пятам.

Когда доходим до моего мотоцикла, обшарпанного и покрытого грязью, у него снова загораются глаза.

– Никогда не видел, чтобы кто-то так метко стрелял! – с восторгом сообщает он.

– Я же говорю, на ранчо постоянно приходится отстреливать зверье.

– Рен, – говорит он с чувством, – ты попала ему в глаз! Со ста ярдов, не меньше. По движущейся мишени. И мальчишка был совсем рядом. Чуть-чуть мимо – и отстрелила бы ему голову.

Это меня всерьез задевает. Отстрелила бы голову? Еще чего! Могу поспорить, стреляю я лучше любого во взводе Джордана. Он ведь даже не из Серебряного Блока – элитного подразделения Структуры. Кажется, говорил, что служит в Медном. А любого стрелка из Медного Блока я уделаю с закрытыми глазами. Может, вызвать этого парня на состязание и доказать…

«Еще не хватало! – твердо отвечает мне здравый смысл. – Ничего подобного ты не сделаешь».

С детских лет дядя накрепко вбил в меня правило: никогда, ни за что не привлекать к себе внимание.

А я, как полная идиотка, пять минут назад именно это и сделала!

Твою ж мать!

Не надо было стрелять.

– Хотел бы я поехать на ранчо и вместе с тобой пострелять по мишеням! Не буду хвастаться, но, знаешь, с винтовкой я управляюсь неплохо. Было бы весело.

– Не выйдет, мой дядя никого к себе не пускает, – не задумываясь, отвечаю я. Тут же вспоминаю, что только что у него на глазах пригласила к нам Тану, и торопливо добавляю: – Одну только Тану и терпит. Должно быть, потому, что мы дружим с детства. Она для него как еще одна племянница.

– Ну, тогда как-нибудь в другой раз. – И повторяет, восхищенно качая головой: – Вот это был выстрел!

Спеша отвлечь Джордана от своих успехов в стрельбе, я приподнимаюсь на цыпочки и целую его в губы.

Он изумленно отшатывается, затем улыбается:

– За что это?

– Ни за что, просто так. С тобой было классно, – я делаю шаг назад. – Спокойной ночи, Джордан.

Хватаю с заднего сиденья черный шлем, нахлобучиваю его на голову, избегая взгляда Джордана, затягиваю ремешок под подбородком. Мгновение спустя взревывает мотор. Я срываюсь с места, чувствуя, что Джордан смотрит мне вслед.

В самом деле, хватит уже развлекаться с военными. В следующий раз, когда… когда зачешется – поищу себе партнера где-нибудь еще. В поселке есть несколько одиноких мужчин, но, если верить Тане, их интересуют серьезные отношения. А я не хочу ничего серьезного. Мне всего двадцать. Я не готова посвящать себя кому-то другому. К тому же чужие отношения, когда смотришь на них со стороны, выглядят невыносимо душными. Насмотрелась я на женщин, готовых угождать любым мужским капризам!

А я не из таких. Никому никогда не угождала – и не собираюсь.

Доезжаю до границы поселка: здесь начинается асфальтированная дорога и блестит в темноте металлический дорожный знак. Белыми буквами на синем фоне – округ, название поселения, численность. Цифры обновляются каждый год, но население Хамлетта почти не растет. Генерал Редден не поощряет стремление размножаться. Если ему верить, перед Последней Войной перенаселение стало серьезной проблемой для человечества. Едва ли мы дошли бы до такого бедствия – мировой войны, опустошившей семь континентов, четыре из которых превратились в радиоактивные пустыни или ушли под воду, – если бы безмерно распухшему человечеству не приходилось бороться за ресурсы.

Алчность. В конечном счете все беды из-за алчности.

Чувствую нечто вроде легкой щекотки в мозгу – кто-то запрашивает связь – и узнаю знакомую энергию. Улыбнувшись, открываюсь навстречу, и мое сознание заполняет низкий мужской голос:

– Еще празднуешь?

– Нет, еду домой, – быстро отвечаю я.

– Уже разбила ему сердце? Быстро работаешь!

– Да ладно, можно подумать, ты не разбиваешь сердца каждую ночь!

– Что ты, я сторонник воздержания.

– Ха-ха.

– Вечно ты надо мной смеешься. Перестань!

– А ты перестань меня смешить.

Но это Волку не под силу. Он болтает все, что придет на ум. И отчаянно со мной флиртует – хотя это началось только в подростковом возрасте. Кажется, еще вчера мы были детьми, говорили о всякой детской ерунде – и вдруг, смотри-ка, обсуждаем свою сексуальную жизнь! Немного стремно, если вспомнить, что мы никогда друг друга не видели.

В первый раз я связалась с Волком в шесть лет и до сих пор помню свой восторг, когда услышала его голос. Стояло теплое летнее утро. Я играла на поляне рядом с хижиной, которую построил для нас дядя Джим. В Черном Лесу есть места, куда проникают – пусть ненадолго – слабые лучи солнца; одним из таких убежищ стала эта расчищенная полянка. Каждый день мы радовались пяти-шести часам солнечного света; затем поднимался туман, и вокруг снова сгущалась тьма. В то утро я в восторге бросилась к дяде Джиму.

– Дядя! – кричала я. – У меня есть друг!

Дядя Джим встретил эту новость с подозрением. И неудивительно. Даже не знаю, почему я ожидала чего-то другого.

– Что еще за друг? – спросил он сурово, подняв взгляд от бревна, которое шкурил. В тот год дядя Джим начал возводить над черными зыбучими песками деревянные мостки, чтобы не тратить время на обход опасных мест, когда мы с ним ходим на охоту. Как мне нравилось прыгать по этим бревнам!

Я рассказала, что какой-то неизвестный мальчик открыл тропу в мое сознание и сказал: «Привет». Но вместо того, чтобы разделить мою радость, дядя Джим сгреб меня за свитер, сжав в кулаке колючую шерсть. Позже, когда я стала постарше, он признавался, что чертовски испугался за меня в тот день. Всегда боялся чего-то подобного. Спонтанное образование связей у детей-телепатов – обычное дело. Дети, особенно маленькие, плохо контролируют свои способности. Но тем утром на полянке дядя Джим казался не испуганным, а рассерженным. И приказал никогда больше не разговаривать с этим голосом в голове.

Воспоминание приносит знакомый укол вины. Я пообещала, что порву связь с этим незнакомым мальчишкой. Но вот в чем беда: когда растешь в мире без солнца, с одним лишь ворчливым опекуном и на сотни миль вокруг ни одного сверстника, ты не удержишься от желания поиграть с новым приятелем. Даже если играть получается только в голове.

Не то чтобы я совсем наплевала на запрет дяди Джима. Когда новый знакомый постучался ко мне снова и я, помявшись, его впустила – сразу предупредила, что не скажу, как меня зовут. Мне не разрешают.

«Глупость какая!» – проворчал он. Но потом решил, что будет весело придумать нам обоим прозвища. Я назвалась Маргариткой – это мои любимые цветы. Он Волком – сказал, что любит волков.

Я знала, что этого мальчишку следует выкинуть из головы – в буквальном смысле, – но мне было так одиноко! С дядей Джимом в хижине посреди леса, в месте, где почти не светит солнце, а вокруг бродят всякие жуткие твари и пытаются нас сожрать. Волк был мне очень нужен. Мне нравилось с ним болтать. Нравится и сейчас, хоть он меня и подкалывает насчет разбитых сердец.

– Серьезно, – говорит он теперь, – как прошел вечер? Давай, рассказывай. У меня личной жизни кот наплакал, так хоть за тебя порадуюсь.

Странно слышать. Судя по его обычному хвастовству, с девушками у него проблем нет.

– Что это с тобой случилось?

– Да времени не хватает ни на что.

– Вот почему ты почти не появляешься! – В самом деле, до сегодняшнего вечера я уже несколько недель ни слова от него не слышала.

Я не спрашиваю, чем он так занят, а он не задает лишних вопросов мне. У Измененных это обычное дело. Никому не верь. Даже Джим, человек, ради меня и моих родителей рискнувший жизнью, человек, которому я теоретически должна доверять на сто процентов, знает обо мне не все. Он не в курсе, что я так и не порвала с Волком.

– Насчет вечера: было круто, мне все понравилось, но под конец он начал за меня цепляться. Хотел узнать, когда увидимся, в гости напрашивался и все такое. Не могу его винить. Я ведь и вправду классная.

В ответ слышу хрипловатый добродушный смех.

– Да уж, от скромности ты не умрешь!

Я тоже смеюсь, но, когда вспоминаю, что Джордан всерьез не хотел меня отпускать, смеяться уже не хочется.

– Тебя это никогда не беспокоило? – спрашиваю я Волка.

– Что именно?

– Что мы врем примам. Партнерам, школьным друзьям, коллегам. Ну, знаешь… хорошим примам. Тебе не бывает стыдно им врать?

Помолчав, он признается:

– Бывает иногда. Но лучше время от времени мучиться совестью, чем… сама понимаешь. Никогда не угадаешь, как отреагирует прим, узнав, что его возлюбленный, одноклассник или сослуживец – среброкровка.

Он прав. В самом лучшем случае придет в ужас, но ты сумеешь уговорить его тебя не выдавать. Но это очень маловероятно. Скорее всего, он на тебя донесет. А потом придет поглазеть на казнь, будет вопить и аплодировать тем, кто тебя расстреляет.

– А почему ты спрашиваешь, Маргаритка? Наврала этому солдату, и теперь совесть покоя не дает?

– Не совсем. Скорее… грустно думать, что он так никогда и не узнает, кто я. Провел ночь с женщиной, которую никогда не сможет узнать по-настоящему, и даже об этом не подозревает. Иногда хочется, чтобы люди меня знали.

– Я тебя знаю, – звучит у меня в голове глубокий хрипловатый голос. – Это считается?

У меня сжимается сердце, и приходится проглотить комок эмоций.

– Да. Конечно, – снова сглатываю и спешу оставить эту тему. – Ладно, давай прощаться. Буду лучше смотреть на дорогу. Ты в курсе, что нельзя телепатировать за рулем?

– Почему? Это нигде не запрещено.

– Если бы Редден мог, непременно бы запретил.

На самом деле, если наш драгоценный лидер своего добьется, не будет никаких законов о телепатии – потому что не будет никаких телепатов. Мы все умрем. Двадцать пять лет назад, захватив власть на Континенте, он начал с Чистки Среброкровок – геноцида, в котором погибли десятки тысяч ни в чем не повинных модов. Людей вытаскивали из домов и убивали прямо на улицах. Настолько он нас ненавидит.

Самое печальное вот что: переворот Генерала Реддена не удался бы, если бы толпы людей его не поддерживали. Не считали нас «девиантами», уродливыми отклонениями от нормы, а наши дары – чем-то противоестественным. Хотя для меня читать мысли так же естественно, как дышать.

Я сворачиваю на подъездную дорогу к нашим владениям и сбрасываю скорость. Скоро вдали показывается ранчо: старый полутораэтажный дом и вокруг разные хозяйственные постройки, разбросанные по территории, слишком большой для нас двоих. Впрочем, у нас двести голов скота, и им нужен простор.

Когда мы вернулись из Черного Леса, я узнала, что у дяди Джима есть серьезные связи. Он сумел получить для нас документы и разрешение на проживание, да не где-нибудь, а в производственном округе. Сопротивление помогло Джиму, поскольку еще в Структуре, когда звался Джулианом Эшем, он оказал им немало серьезных услуг. К несчастью, эти услуги привлекли к нему внимание. Теперь Джим в бессрочном розыске, и скрываться под чужим именем ему придется до конца своих дней.

Сейчас глубокая ночь, и непроглядная тьма, в которой путь мне озаряет лишь слабое свечение фонаря на солнечной батарее, напоминает о Черном Лесе. Край вечной ночи… Может, я ненормальная, но порой по нему скучаю. Там жизнь была… не такая сложная, как здесь.

М-да, три года борьбы за выживание – куда уж проще!

Спору нет, там приходилось несладко. Не говоря уж о том, как выматывает, когда ты постоянно настороже. Однажды я соскользнула с мостков дяди Джима в яму с черным песком – и ясно поняла, как быстро бы меня затянуло с головой, будь я одна. Как повезло, что Джим был рядом и меня вытащил. Жуткое дело для маленькой девочки.

– Где ты пропадала? – спрашивает дядя, едва я вхожу в дом.

Он сидит в вытертом кожаном кресле, потягивая синтетический виски. Вечно ворчит, что синтетический алкоголь – никчемное пойло в сравнении с настоящим. Не могу судить: настоящего я никогда не пробовала.

– Не стоило меня ждать.

– Я бы и не стал, если бы не хотел дождаться.

Я снимаю винтовку, вешаю на крюк у двери. Его темно-карие глаза следят за моими движениями.

– Ну как отпраздновали?

Я медлю, не зная, все ли ему рассказывать. Но решаю сказать правду: врать бессмысленно, дядя все равно видит меня насквозь.

– Ты только не расстраивайся… – начинаю я.

– Мать честная, что на этот раз? – ворчит он.

– Я же сказала: не расстраивайся! – подхожу к его креслу, складываю руки на груди. – Ничего серьезного не случилось, честное слово. И ты сам согласишься, что иначе я поступить не могла. Если бы не я, Робби бы погиб.

– Черт побери, что еще за Робби?

Джим никогда не пытался подружиться с жителями Хамлетта. Он отшельник. И характер у него не сахар. Прочие жители знают его как мрачного, неразговорчивого типа, который приезжает в поселок пару раз в месяц, чтобы с кем-нибудь переспать и затариться виски в магазине у мистера Пола. Иногда, когда ему хочется компании, заходит в паб перекусить и выпить пинту пива. Но и там не тратит время на светские разговоры. Несмотря на его фамилию^[3], «отвали» от Джима Дарлингтона можно услышать куда чаще, чем «здравствуйте». Порой подозреваю, что документы на фамилию Дарлингтон сделал ему какой-то старый приятель, желавший его подколоть.

Зато Джим – человек надежный. И для меня, и для своих друзей из Сопротивления. Кого он любит, кому доверяет – для тех горы свернет. В прямом смысле. Разве он не поселился в Черном Лесу, потому что не видел иного способа меня защитить?

Но если Джим вас не любит и не доверяет – лучше держитесь от него подальше! Для вас у этого человека найдется больше колючек, чем у кактуса.

– Робби – сын Рейчел Солвей. Его едва не задрал белый койот, тот самый, что и нам досаждал.

– Да уж, у этого чертова гибрида ни стыда, ни совести!

– Ну, койотам тоже нужно что-то есть. В общем, он прибежал прямо на площадь, где все праздновали, вцепился зубами в руку Робби и поволок за собой. Мне пришлось убить зверя, – здесь я запинаюсь: Джим смотрит на меня, прищурившись, явно понимая, к чему дело клонится. Он хорошо меня знает. – Одним метким выстрелом.

Он хмурится:

– Насколько метким?

– Контролер обратил на это внимание. Сказал, что ты хорошо меня обучил.

– Рен! – Мое имя он произносит словно ругательство.

– Прости. Но что я должна была делать – стоять и смотреть, как мальчика едят?

– Да.

– Но ты не позволил мне умереть! – возражаю я.

– Потому что дал обещание твоим родителям. Это другая ситуация.

– Ну… а может быть, я пообещала Рейчел, что ее сын не умрет. Примерно через три секунды после появления койота. Пообещала и выполнила.

– Я не хочу, чтобы ты…

– «…привлекала к себе внимание!» – заканчиваю я сквозь зубы. – Да, я привлекла внимание. Но я уже взрослая. Могу сама о себе позаботиться. На случай, если ты забыл, я работаю на подполье.

Он издает циничный смешок:

– Ты на них не «работаешь». Просто выполнила для них пару мелких заданий. Это ничего не значит.

Я открываю рот, чтобы гневно возразить, но он не дает мне вставить ни слова:

– Ты никогда не была в бою. Никогда не пыталась выжить в городе.

– Я выживала в куда худших местах! – парирую я.

– Ошибаешься. Город – настоящее гнездо гадюк. В Пойнте нельзя терять бдительность ни на минуту. Ни на секунду.

– Но у меня есть преимущество, – напоминаю я, показывая ему свои обнаженные руки. В голосе звучит невольная гордость. Чтобы подчеркнуть свою мысль, перехожу на телепатию: – Видишь? С венами все в порядке. Могу действовать в городе, и никто никогда меня не раскусит.

– Разумеется, детка. До тех пор, пока случайно кого-нибудь не «подожжешь». Интересно, как ты будешь из этого выкручиваться?

При этом напоминании невольно опускаю глаза и потираю бедро. Рефлекторная реакция. Невозможно забыть, откуда у меня этот ожог, – от моего опекуна. Человека, который поклялся беречь меня и защищать.

Было больно. Очень. До сих пор чувствую запах ошпаренной плоти. Теперь понимаю: это ради моего блага – но все же чуть-чуть его ненавижу за то, что он со мной сделал.

– Хватит драматизировать. Я никого не «поджигала» уже много лет, – ворчу я.

И все же он прав. Чаще всего это происходит неожиданно. Много лет я тренировалась до изнеможения, стараясь подчинить себе этот дар, но безрезультатно. Не могу даже объяснить, как именно я это делаю. Первый раз «подожгла» Джима, когда мне было семь. К этому времени мы постоянно тренировались: день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Выходили утром на полянку, садились друг напротив друга, Джим клал свой нож рядом на траву – и приказывал мне: «Открой тропу в мое сознание, войди ко мне в голову и прикажи взять нож. Взять и порезать себе ладонь».

– Давай еще раз, Рен, – приказал он в то утро.

Снова и снова я мысленно повторяла: «Возьми нож, возьми нож!» Но Джим не шевелился.

Наконец я захныкала:

– Не хочу больше! Пожалуйста, хватит!

– Так надо, Рен. Ты должна научиться управлять этой силой.

– Но зачем?

– Если кто-то узнает, что ты умеешь «поджигать», тебя убьют, – в выражениях Джим не стеснялся, даже с маленькой девочкой. Всегда говорил как есть. – Попробуй сказать вслух, – посоветовал он. – Я слышал, иногда это помогает.

И я послушно заговорила:

– Возьми нож, возьми нож…

Снова, и снова, и снова. Эта безрезультатная тренировка страшно мне надоела: я все сильнее злилась, и в мозгу словно гудело что-то, громче и громче – а потом через меня хлынул поток энергии, и вдруг…

Вдруг он взял нож и разрезал себе ладонь, по самой середине.

Я так испугалась, что бросилась в хижину и не выходила оттуда несколько часов.

– Все еще думаешь съездить на неделе в Округ Т? – спрашиваю я сейчас, меняя тему.

Не хочу больше слушать воркотню Джима. Он распекает меня каждый божий день, и на сегодня квота уже исчерпана: с утра я выслушала много горьких слов за то, что забыла выгрести навоз из стойла Келли.

– Да, скорее всего, послезавтра. Если тебе что-то нужно в городе, скажи, я привезу.

– Хорошо, спасибо. И не вздумай уезжать, не попрощавшись!

– Ладно, ладно, – ворчливо отвечает он, и я тут же забываю, что на него злилась.

Однажды, когда мне было десять, Джим пропал на целую неделю. Уехал выполнять задание от Сопротивления. Просто исчез, не сказав ни слова. Попросил отца Таны за мной приглядеть. Семь дней спустя вернулся – и, похоже, вправду не мог взять в толк, за что я так на него обижена. Весь день я с ним не разговаривала, а к вечеру он пообещал никогда больше не уходить, не попрощавшись.

Джим – человек жесткий, но я знаю, что меня он любит. Конечно, он себе желал совсем иной жизни. Но пятнадцать лет назад он, тридцатилетний полковник, дезертировал из Структуры и выбрал жизнь вечного беглеца, чтобы позаботиться о пятилетней девочке, которую пообещал беречь и защищать. Бросил все: карьеру, дом, друзей. Ради моих родителей – и ради меня. И свое обещание выполнил.

– Ладно. Пойду спать, – он поднимается с кресла. – Спокойной ночи, пташка.

Я улыбаюсь в ответ на это ласковое прозвище:

– Спокойной ночи.

У себя умываюсь, раздеваюсь, ложусь в постель – и снится мне не славный парень, с которым я провела вечер, а самодовольный и грубый, но такой красивый незнакомец.

_______

С первыми лучами солнца отправляюсь на конюшню, чтобы оседлать свою любимую аппалузскую кобылу. Можно было бы взять внедорожник, он быстрее, но ездить верхом куда приятнее.

– Привет, красавица! – здороваюсь я и глажу ее по спине. У Келли чудесная расцветка, темно-коричневая в белых яблоках, а в больших влажных глазах отражается моя улыбка. – Ну что, едем чинить забор?

Келли фыркает. Приняв это за согласие, я сажусь в седло, берусь за поводья и, не натягивая их, выезжаю из конюшни на тропу.

Самое тоскливое на ранчо – множество скучных дел. Будь моя воля, я бы день-деньской скакала верхом на Келли и плавала в ручье. А вместо этого приходится с утра до ночи задавать корм скотине, чистить стойла, заливать воду в поилки. Впрочем, это еще ничего. Хуже всего чинить заборы. Однако это одна из самых важных задач: без заборов наши коровы разбредутся кто куда или попадут в зубы к хищникам.

Мы с Келли едем на северное пастбище. Здесь я спешиваюсь, отпускаю ее пощипать травку, а сама нахожу сломанную секцию забора, о которой говорил дядя. Быстро выполняю свою задачу: стягиваю и спаиваю вместе разошедшиеся участки колючей проволоки. Остаток утра провожу за тщательной проверкой каждого дюйма нашей ограды – с удовлетворением вижу, что больше проломов нет и белые койоты до нашего скота не доберутся.

Стягивая толстые рабочие перчатки, чувствую: со мной пытается связаться дядя Джим. Секунду спустя голову заполняет его встревоженный голос:

– Не возвращайся домой! Не подходи к дому!

Я резко выпрямляюсь.

– Почему? Что случилось?

– Здесь солдаты, – доносится мрачный ответ.

Сердце убыстряет свой бег. Что делают на нашем ранчо военные из Структуры? О проверках всегда предупреждают заранее.

Я бегу к Келли, на ходу пытаясь связаться с Таной. Но она меня не впускает. Спит, умерла или не хочет со мной разговаривать? Ставлю на то, что спит. Особенно если вспомнить, сколько она вчера выпила.

– Дядя Джим! С тобой все нормально? Я сейчас приеду!

– Ни в коем случае! Оставайся там, где ты есть!

Ага, как же.

Прыгаю в седло и щелкаю языком, командуя Келли: «Вперед!» Она трогается с места шагом, и я сжимаю ногами ее бока, побуждая перейти в галоп.

Обратно на ранчо не стоит ехать той же дорогой – на ней мы будем видны, как на ладони. Подъезжаем со стороны холмов, останавливаемся на каменистой возвышенности над южным пастбищем, где пасется сейчас наше стадо. Отсюда открывается прекрасный вид на дом. Он отсюда в нескольких сотнях ярдов, однако у модов идеальное зрение. Очки и прочая ерунда нам не требуются.

Я спешиваюсь, приседаю на самом краю обрыва и выглядываю из-за камней. Вижу пару грузовиков. Оба оливково-зеленые, с серебристо-черной эмблемой Структуры на дверцах. Когда замечаю дядю Джима, сердце у меня стремительно уходит в пятки.

Он стоит на коленях посреди двора, во фланелевой рубахе с длинными рукавами и обычных своих вытертых джинсах. Ковбойская шляпа валяется в нескольких футах. Человек в форме, с офицерской нашивкой на рукаве, приставил ко лбу дяди револьвер.

– Я тебя вижу! И их тоже. Почему они здесь? – У меня дрожат колени, и дыхание вырывается из груди неровными толчками.

– Приехали посмотреть, как ты стреляешь.

На меня обрушивается ужас. Так это все из-за меня?!

Окидываю взглядом солдат. Еще четверо замерли неподвижно, как статуи. К горлу подступает тошнота, когда в одном из них я узнаю Джордана.

Все из-за меня. Это я во всем виновата. Сделала тот невероятный выстрел, привлекла к себе внимание – и теперь Структура держит моего дядю на мушке.

Винтовка у меня с собой. Если начать стрелять… Но тут же меня охватывает отчаяние. Нет способа застрелить всех пятерых так, чтобы никто из них не успел выпустить пулю в голову Джиму.

– Что мне делать?

– Поезжай к Гриффу, – приказывает Джим. Длинные рукава помогают скрыть, что он сейчас с кем-то разговаривает. – Он о тебе позаботится.

Я глотаю вскрик, видя, как офицер хватает дядю Джима за длинные, до плеч, светлые волосы. Заставляет его опустить голову, ухмыляясь, выплевывает какие-то слова. В его холодных глазах узнавание. Выражение лица, язык тела – все кричит: «Я знаю, кто ты!»

У меня трясутся руки. Снова связываюсь с Джимом.

– Они поняли, что ты Джулиан Эш?

– Да.

Это последнее, что я от него слышу. Солдаты швыряют его в кузов грузовика и уезжают.