Прощальный подарок

Утром Матушка-мышь, просыпавшаяся первой, чтобы проверить, не натоптал ли кто из рано отбывших гостей, издала такой громкий, ни на что не похожий звук, что мистер Баджер тут же проснулся и поспешил посмотреть, что стряслось.

В холле стоял огромный лакированный ящик с полкой (мистеру Баджеру ещё не доводилось видеть пианино), а на нём – послание, написанное, как ему показалось, извиняющимся почерком.

«Дорогой мистер Баджер,

мне крайне неловко, но, как правильно заметила вчера Ваша верная таверноправительница, Матушка-мышь, я не соизмерил свою любовь к музыке и свой рост.

По этой причине с тяжёлым сердцем я вынужден оставить своё пианино, дабы оно радовало постояльцев…»

Барсук оторвался от письма и испытующе посмотрел на инструмент. Матушка-мышь не сводила взгляда с полировки и уже представляла себе, как она без конца протирает следы лап и вездесущую пыль.

Барсук продолжил читать:

«…Брезент и верёвки я забрал с собой, так как использую их для сооружения тента.

Единственное, что меня утешает, так это то, что я оставил пианино именно Вам, ибо никогда я не смог бы доверить его менее почтенному Зверю. А забрав его с собой, я, вероятнее всего, погиб бы в дороге. Так что, можно сказать, я обязан Вам жизнью.

Остаюсь искренне Ваш, Фарри Разерфорд».

Мистер Баджер оторвался от письма и снова посмотрел на инструмент. Учитывая способ, каким его транспортировали, пианино было в идеальном состоянии. Барсук любил музыку, но в окрестностях мало кто умел играть. Иногда у него останавливались музыканты, но их было немного, и далеко не каждого было приятно слушать.

Постепенно стали просыпаться постояльцы. Зевая, они собирались около пианино, деловито кивая головами и, в общем, сходясь на том, что видно, что вещь эта дельная, ценная – одним словом, «стóящая», и что, на худой конец, её можно использовать в качестве полки.

– Не забывайте: мистер Фарри утверждал, что это – музыкальный инструмент, – посчитал своим долгом вступиться за пианино мистер Баджер.

И тут раздался голос пожилого Барана, с головы до копыт укутанного в клетчатый плед. Бесцеремонно растолкав Зверей помоложе, оказавшихся на его пути, он опёрся на пастушью палку, с которой никогда не расставался, и со знанием дела вступил в разговор:

– Это – Пианина.

– Знаем, знаем! – загалдели постояльцы. – Только никто не умеет на ней играть.

– Неужто? – почесал в затылке мистер Баран. – Что ж, придётся показать вам, как это делается. Подайте мне табурет.

Несколько торопливых лап тут же выполнили его просьбу. Исполнитель уселся, откинул крышку и поставил задние копыта на педали, а передние – на клавиши.

– Я не раз видал, как это делают Люди: бьют копытами раз за разом, и выходит музыка.

Мистер Баджер прикрыл глаза.

Заправляя таверной долгое время, приобретаешь определённый жизненный опыт. Первым оправившись от шока, он зааплодировал что было сил и, когда под его красноречивыми взглядами к овациям неуверенно присоединились все присутствующие, принёс со стойки огромный кусок яблочного пирога. Со словами: «Непревзойдённому мастеру от благодарных слушателей… Не можем допустить, чтобы вы переутомились…» – он кликнул гостя, отдалённо напоминавшего Опоссума, они быстро подхватили мистера Барана под копыта, теперь занятые тарелкой, и, пока тот не успел опомниться, повели наверх, в его комнату.

Выпроводив исполнителя, мистер Баджер вернулся, захлопнул крышку пианино и тут же водрузил на неё ряд совершенно необходимых любому почтенному заведению вещей, хранившихся под стойкой, а именно: пару начищенных до блеска канделябров, серебряную табакерку и статуэтку оленя. Этим изысканным предметам интерьера суждено было охранять клавиши самое меньшее до отъезда мистера Барана, а лучше – и после него, дабы у кого-нибудь ещё не возникло желание продемонстрировать свои таланты.

«Ну и удружили же вы мне напоследок, мистер Фарри! – с ухмылкой проворчал себе под нос Барсук. – А вы, пожалуй, не так просты, как кажетесь на первый взгляд. Знаете, чего хотите, и идёте прямым путём. Чуть больше веры в себя, и, как знать, возможно, у вас были бы неплохие шансы…»

Сыщик в отставке

Мистер Баджер посмотрел в окно. Холмы покрывал густой, насыщенно-зелёный ковёр, и в долине распускалось всё больше цветов. Лето… Время бурной и продуктивной деятельности.

Но сейчас Барсук, обычно собранный и раздающий распоряжения направо и налево, уже с полчаса протирал стаканы, которые не слишком в этом нуждались.

«Как же я так просто отпустил этого чудака? – думал он. – Собьётся с дороги. Да и сюртук у него порядком поизносился. Хоть у него и длинная шерсть, но у нас здесь (а тем более – севернее) даже теперь, летом, отнюдь не жарко. Не было бы у меня столько дел, я, наверное, отправился бы с ним…»

Но тут взгляд мистера Баджера остановился на пианино у стены, и он вдруг ощутил внезапную уверенность, что если бы мистер Фарри приобрёл попутчика, то никогда бы не решился расстаться со своим инструментом и его миссия была бы заранее обречена на провал. Так что, возможно, всё к лучшему. Да и дел в таверне невпроворот, и Матушка-мышь уже не в тех годах, чтобы справляться в одиночку… И всё же… Всё же…

«Если бы с ним отправился кто-то надёжный и толковый, у меня было бы легче на душе», – думал мистер Баджер.

Тут раздался резкий стук, и от неожиданности Барсук чуть не выронил стакан. Это распахнулась дверь таверны, и обстоятельный, приглушённо-хриплый голос произнёс:

– Здравствуй, Баджер, старина! Что-то мне стало тоскливо дома, и я решил зайти послушать новости. А заодно съесть пару десятков твоих великолепных охотничьих сосисок!

* * *

Зверей, водящих близкое знакомство с Человеком, свободолюбивые обитатели Долины, мягко говоря, не жаловали. «Они – это что-то одно, а мы – что-то другое, если вы понимаете, о чём я», – мог сказать практически каждый местный житель. Особенно неприязненно относились к Котам – те совершенно не признавали нейтральных территорий и были опасны для некрупных постояльцев, которые могли заинтересовать этих Зверей в качестве бесплатной закуски.

Примерно так же, за исключением отсутствия явной антипатии, дело обстояло с Собаками, те вообще, как правило, не расставались с Человеком и находились в его полном распоряжении.

Однако из этого правила существовало одно «узаконенное» исключение, известное и уважаемое по всей округе, и именно оно появилось в дверях, когда мистер Баджер погрузился в свои мысли. Это был Бассет-Хаунд, мистер Руперт Джеймс Мортимер, живший в полумиле от таверны в небольшом, но простом и надёжном, как он сам, каменном коттедже.

Мистер Мортимер был почтенным немолодым Псом с длинными ушами, крепкими короткими лапами и серьёзными, даже грустными глазами. Всё, что о нём можно было сказать на первый взгляд, – это то, что складчатая шкура ему сильно велика и что он «держится с достоинством». Но, спросив у кого-нибудь из местных жителей, можно было узнать много больше, например:

– Мистер Мортимер? О! Мистер Мортимер – великий сыщик! Сейчас он в отставке, пишет мемуары.

Или:

– Мистер Мортимер живёт сам по себе, а не носит тапочки какому-нибудь Человеку! Клянусь своим хвостом, он ни разу не причинил вреда ни одному Свободному Зверю!

Или, к примеру:

– Мистер Мортимер когда-то жил в Эдинбурге, но он предпочёл наши прекрасные места тамошней суете!

Да, мистер Мортимер действительно был сыщиком в отставке, раскрывшим в свои лучшие годы множество интересных и запутанных дел, и он действительно жил когда-то в столице. Однако после переезда в Долину темп его бурной жизни замедлился, да и мемуары продвигались вперёд не так быстро, как казалось окружающим и даже самому мистеру Мортимеру. Каждый вечер, устроившись поудобнее в кресле, надев очки, очинив перо и углубившись в воспоминания, он… засыпал. Но процесс был возведён в традицию, и сам автор наивно полагал, что он действительно каждый вечер пишет о своих приключениях. К тому же всегда приятно вспомнить молодость. Сколько запутанных дел было раскрыто, сколько потерянных вещей найдено и возвращено законным владельцам!

Да… Теперь годы уже не те. И время не то. И вещи меньше теряются, и находятся раньше, чем он узнаёт об их пропаже. Нет больше загадочных дел, хитросплетений мотивов, доказательств, алиби. Теперь всё больше обращаются с какой-нибудь ерундой вроде пропавших вёдер или регулярных таинственных похищений носков, по одному из каждой пары.

Нет, нельзя сказать, что мистер Мортимер маялся от скуки. Ему полюбилась Долина, с её спокойным и размеренным жизненным укладом, где «сегодня» почти не отличить от «вчера», а «завтра» будет казаться, что снова наступило «сегодня». Но иногда… Иногда, особенно весной и в начале лета, когда всё вокруг возрождалось для новой жизни, и обитатели вылезали из домов и нор, и сновали туда-сюда по каким-то неимоверно важным для них делам, и чистили и чистили, намывали и намывали свои жилища после зимы; когда все и всё вокруг, вплоть до упорно прорастающей травы, были объяты неудержимой жаждой деятельности и каким-то необъяснимым радостным возбуждением, Бассет-Хаунду становилось грустно, как будто его одного обошёл стороной этот бурный поток и он один остался без дела.

В такие дни мистер Мортимер не находил себе места. Порой ему даже приходило в голову, что он раньше времени отправил себя на пенсию, когда нужно было всего лишь взять трёхнедельный отпуск.

Несмотря на дружбу с Барсуком, мистер Мортимер наведывался в таверну аккурат раз в месяц, считая, что для более частого «выхода в свет» требуется весомый повод. Но сейчас, когда до очередного визита к мистеру Баджеру оставалась ещё не одна неделя, ему вдруг ужасно захотелось с кем-нибудь поговорить. И, сам себе удивляясь, он накинул плотное пальто, надел свою бессменную двухкозырьковую твидовую шляпу и отправился в таверну, по дороге до полусмерти перепугав хриплым кашлем двух Зайцев.

И когда мистер Баджер, занятый мыслями о Фарри, увидел в дверях запыхавшегося и хрипящего мистера Мортимера, он сперва удивился, а затем торжествующе улыбнулся.

– Поверь, дружище! – мистер Баджер бросил тряпку на стол и пошёл поприветствовать гостя. – Само Провидение привело тебя ко мне сегодня! И пока всё здесь не заполнил запах моих лучших охотничьих сосисок, будь любезен, окажи мне услугу и хорошенько обнюхай вон то пианино.