Глава 1 – Приговор


Арсений

— Мы нашли его!

Голос начальника охраны вывел меня из ступора. Я перевел на него взгляд и коротко кивнул, поднимая вверх указательный палец и давая понять, что сейчас нужно помолчать.

Я был занят.

Даже проливной дождь не мог отвлечь меня от самого важного на свете дела — встречи с НЕЙ!

И будто бы небо было абсолютно со мной солидарно. Оно точно так, как и я, устало притворяться равнодушным. И теперь срывалось в яростный, безудержный плач, отдавая дань скорби той, что ушла так рано.

От меня...

Капли лупили по надгробиям, по асфальтовым дорожкам, превращая все вокруг в размытую, серую, безжизненную мазню, где даже молодая июньская зелень казалась будто бы выцветшей и пожухлой. Все потеряло краски. Все лишилось смысла. И мне уже давным-давно было плевать на все. Я стоял неподвижно, покрытый изнутри и снаружи коркой льда.

И дрожал.

Потому что просто не понимал, сколько еще продержусь вот так. Один. Без нее...

У меня осталось только это — черный мрамор. Ее могила. Холодная и безмолвная статуя ангела с ее лицом. И хлесткие цифры, складывающиеся в годы жизни — слишком страшные для этой уродливой правды, где она снова и снова напоминала мне о том, что моей Миланы больше нет.

«Нам не вернуть тебя слезами. А сердцем мы всегда с тобой...»

Сколько раз я хотел добровольно уложить себя рядом с ней?

Не счесть...

Сколько раз я обещал себе, что больше не приду сюда, чтобы придумать новую, иллюзорную реальность, где бы моя любимая все бы еще дышала и ее сердце билось. Не здесь. Но может быть где-то еще. Пусть и не рядом со мной, но все же. Она была бы жива — и я тогда мог хотя бы надеяться, что однажды снова увижу ее.

Хотя бы украдкой.

Обожрусь ее образом. Обдолбаюсь им под завязку. А там уж гори все синим пламенем...

Но я опять был здесь. Как верный стражник ее вечного сна. Намеренно. Чтобы снова и снова проходить все круги ада и еще раз принять прискорбный факт — я, черт возьми, тоже виноват, что она лежала в сырой земле. Вот уже три с половиной года к ряду...

А ведь все могло сложиться иначе.

И если бы не Кирилл! Если бы не эта завистливая, жадная тварь! То я бы прямо сейчас обнял свою девочку. Рассказал бы, как много она для меня значила и что я не имею понятия, как жить без нее! Потому что то, что было у меня сейчас — это не жизнь!

Это ебучее существование!

Короткие перебежки от вдоха и до выдоха и то только для того, чтобы отомстить за нее.

А ведь я просил.

И не раз...

И не два...

Удали! Сука! Удали наши переписки. Вычисти все то дерьмо, что мы когда-то про нее настрочили в кумаре безумия. Сотри видео. Уничтожь с концами все то, что могло бы открыть этой светлой и чистой девчонке глаза на реальное положение вещей. Где бы она могла узнать, каких на самом деле чудовищ полюбила.

И приручила...

Тогда я поверил ему, что у него пропал телефон. А потом вдруг магическим образом нашелся, да еще и разбитый вдребезги. А теперь понимал — мой брат провернул все это намеренно. И только для того, чтобы мне не досталась Милана. А иначе как бы еще моя девочка могла прознать про все это дерьмо?

Я прекрасно помню, что мне тогда сказала Алла, оплакивая дочь рядом с закрытым гробом:

— Ей прислали посылку. Я думала, что, быть может, дочке передали что-то по учебе. А потом оказалось, что ей прислали какие-то видео. И они разбили ей сердце...

Я своими собственными глазами видел то прощальное письмо, которое Милана написала для матери. В нем не было ни слова о нас с Кириллом. Только сухое и надломленное объяснение, что ее раздавили, обманули и опорочили. Что ее использовали как вещь. И у нее нет сил жить со всеми этим позором...

И это сделал он!

Мой родной брат!

Хладнокровно. Специально. Чтобы наказать меня за слабость. За любовь! Ведь я первым отказался от мести. Первым склонил голову перед чувствами, которые пропитали меня насквозь. Я первый сошел с дистанции, а потом честно, как есть, попросил Кирилла оставить нас с Миланой в покое.

Я почти умолял его!

Отдать ее мне!

Я готов был на все. Даже делить ее с ним. Я так ее любил.

Люблю.

И буду любить вечно...

Даже несмотря на то, что она лежала здесь. Холодная. Мертвая. Сгоревшая заживо в машине, в которую села пьяная, в попытке убежать в правды, на которую мы ее обрекли. От действительности, которая оказалась страшнее любой лжи. Она искала утешения, а нашла вечный покой...

И теперь я был должен ей хотя бы это — отмщение.

— Где он? — не отводя глаз от мраморного ангела с лицом моей любимой девушки, спросил я начальника службы охраны.

— Наш парень из его окружения доложил, что двадцать минут назад он вылетел в Новосибирск.

— Зачем?

— Не могу знать, Арсений Михайлович. Ваш брат после последнего вашего на него покушения никого к себе не подпускает. Близкое окружение тщательно фильтрует. Не подобраться.

— Сука ссыкливая, — скривился я, затем достал из кармана пачку сигарет, подкурил одну и жадно затянулся.

— Что прикажете делать?

— Выследить.

— А дальше?

— Убрать, — произнес я спокойно и жестко.

— Понял, — кивнул мужчина, развернулся и вновь оставил меня одного.

Дождь прекратился.

Мертвая, зловещая тишина кладбища укутала меня в плотный, удушающий кокон, пропитанный горечью и невыносимой болью утраты. Я поднял руку и кончиками пальцев провел по холодному камню, представляя, что глажу свою Милану по щеке.

Пытался уловить хотя бы крошечный намек на тепло. На слабую вибрацию жизни.

Но остался ни с чем. Впрочем, как и всегда...

Но я все же нашел в себе силы улыбнуться моему ангелу. А затем прикрыл глаза и представил, что она стоит рядом. Где-то у меня спиной. Или, быть может, сбоку, недоуменно глядя на кусок камня, который так невыносимо точно передавал ее неземной и до боли прекрасный образ.

И я вновь обманулся этой иллюзией.

А затем прошептал в пустоту просто потому, что был ей это должен:

— Я отомщу за тебя, любимая...

А затем усмехнулся горько и добавил:

— А потом приду к тебе. Обещаю!





***

Чудесные мои!

Добро пожаловать во вторую часть романа «Нам не стыдно»

Усаживаемся поудобнее. Пристегиваемся. Взрываем!





Глава 2 – Эндшпиль


Кирилл

Монотонные движения, заученные до оскомины.

Пристальный взгляд, пытающийся выхватить хоть что-то новое в давно затертых до дыр снимках.

Трепыхающаяся за ребрами мышца, скулящая от перманентной боли, кажущейся уже родной и привычной.

И этот кабинет — точно склеп, охраняющий мое тотальное одиночество.

Вот из чего теперь складывалась моя пустая и никчемная жизнь.

Замершая в точке невозврата...

И честно, мне было плевать, что мое настоящее целиком и полностью состояло из прошлого. Из картинок давно минувших дней, где рядом была ОНА. Девушка, которая была смыслом моего существования — ангелом, ради которого я захотел стать лучшей версией себя. Просто потому, что держать ее за руку должен был настоящий мужчина, а никак не подонок, что мелочно вознамерился отомстить врагу за ее счет.

Теперь моя Милана была на небесах. Вот уже три с половиной года.

Я же гнил заживо, смотря на снимки, где мы были так счастливы.

Домик у озера.

Пирс, на котором мы провожали закат, обнявшись крепко-крепко...

Баня, где густой пар обволакивал нашу распаренную от жара кожу.

Она смеялась звонко. Ее глаза горели светом. Длинные белокурые волосы трепал осенний ветер. А я стоял рядом и обнимал ее. Еще пока живой. А не полуразложившийся труп, в который меня превратила ее утрата. И каждый чертов раз, глядя в ее глаза на этих последних снимках, меня пробирало до костей мучительное осознание — Миланы больше нет.

Совсем нет.

Нигде.

Потому что мы ее убили!

Суки!

Ебаные озлобленные чудовища!

И я был одним из них. И плевать, что потом все перевернулось с ног на голову. Главное оставалось неизменным — я ведь действительно хотел просто использовать ее и списать в утиль. Будто бы эта девочка не была лучшей из лучших...

Я ненавидел себя.

Я ненавидел своего брата.

И клянусь, я убил бы его. Убил! Если бы знал наверняка, что ад существует и его черную, прогнившую до основания душу на самом деле будут жарить бесы на вечном огне чистилища. А так...

Пусть сука живет. И мучается вместе со мной!

— Кирилл Михайлович, к вам Заболоцкий и Давыдов. Пустить? — голос секретаря прозвучал из селектора разрывной пулей, но я даже не вздрогнул.

Лишь обреченно выдохнул и нажал на кнопку. А затем коротко отдал приказ:

— Пропусти.

Вот оно — мое спасение.

Я полностью переключил себя на работу. Загонял тело как ломовую лошадь. Сделки, заводы, цифры — мое состояние росло быстрее, чем я успевал его осмыслить. Бабла было — хоть жопой жуй. А толку-то? Душевная пустота не заполнялась нулями на счетах. Она только ширилась и планомерно меня уничтожала.

И в то же время давала надежду на искупление...

Всего через пару секунд я уже смотрел на своего зама и начальника службы безопасности. Первый сразу начал трещать без умолку, а я пытался постичь смысл того, что он мне вещал. Напрасно. Мой мозг был под завязку пропитан любимой девушкой и тоской по ней. Какой нахуй может быть бизнес и контракты, когда я подыхал без нее?

— Так что, дело в шляпе. Новосибирск готов. Все документы согласованы. Можем выходить на сделку, Кирилл Михайлович. Мы их дожали по условиям. Все, как вы и хотели.

Я хотел? Очень смешно…

— Я против, — сухо отчеканил человек, который головой отвечал за мою собственную жизнь.

— Илья, осади, — скривился я, но мужчина отдал короткий приказ моему заму оставить нас наедине.

А когда это случилось, уже более не фильтровал выражения.

— Кирилл, это ты осади! Давно ли мы тебя с того света вытаскивали, м-м?

— Похуй..., — отмахнулся я.

— А мне нет!

— Что ты от меня хочешь?

— У нас явная утечка, Кир! Твой брат внедрил кого-то в наше ближайшее окружение. Идет конкретный слив. Не стоит рисковать и уезжать из столицы. Здесь он до тебя не дотянется, но там...

Надо же.

А у меня только сердце дернулось за ребрами, будто бы живое. Не от боли, как это обычно было. А от возможности хотя бы ненадолго сменить декорации. Ведь весь этот город буквально на каждом шагу визжал мне о ней. Так, что не продохнуть...

Да и я сам, кем тут был? Я ведь превратился всего лишь в пустую оболочку в дорогом костюме. А по факту? Я стал манекеном, у которого вместо сердца был лишь кусок льда.

Я встал и пошагал к бару.

Налил себе виски — щедро, до краев. Еще одну порцию для Давыдова.

Стекло холодило ладонь. Запах торфяной, дымный, как тот наш прощальный костер у озера. Передернуло от воспоминаний. Ментально убило. Я поднес напиток к губам. Вдохнул в себя полными легкими аромат.

И поставил стакан обратно. Выпить так и не смог.

Я после ее похорон бухал как черт. Полгода не просыхал. Заливал шары с упорством человека, который мечтал уйти за черту. Потом попустило. Не потому, что отболело. Куда там? Просто я понял, что синька только усугубляло мое патовое состояние. До эпика, блядь!

Я завязал.

А теперь просто покорно ждал, когда пуля, заказанная моим родным братом, поставит жирную точку в этом ебучем существовании. А я не буду сопротивляться. Я так чертовски устал.

Я. Хочу. К ней.

И я улыбнулся. Искренне. Тепло. Затем подмигнул фотографии Миланы, кивнул Илье и отрезал:

— Мы летим в Новосибирск.

— Ты самоубийца, Кир, — рявкнул Давыдов.

Я же подбородком указал ему на выход.

— Свободен.

А когда снова остался в кабинете один, то подмигнул Милане, глядящей на меня с улыбкой с экрана монитора и проговорил шепотом, чтобы не спугнуть это странное, но такое явственное ощущение надвигающейся встречи с судьбой.

С ней!

— Если бы ты только знала, как я хочу поскорее с тобой встретиться, малышка...

Что было дальше?

Был самолет. И Новосибирск тоже был. И у меня все шло как по маслу, несмотря на предостережения службы безопасности. Подписи ставились в нужных местах. Заключались договоренности. Я улыбался стойко каждому обороту колеса Сансары.

И никто не догадывался, что внутри меня зияла пустота...

Три долгих дня мне приходилось снова и снова корчить из себя человека, игнорируя тот факт, что я давно уже превратился в зомби. Пока не наступил последний вечер перед вылетом домой.

Всего несколько часов в ожидании рейса.

А у меня закончились сигареты. Совсем. И если от алкоголя я свой организм отучил, то от смол не смог. И сейчас мои нервы настойчиво требовали этой отравы, чтобы хоть немного приглушить хроническую боль от разбитого вдребезги сердца.

Конечно, я должен был предупредить Давыдова, что собираюсь выйти из отеля.

Но ведь я уже говорил, что устал, да?

И вот он я — дышал полной грудью, шагая в супермаркет через дорогу. И купил вожделенную пачку. А затем, уже на улице, жадно затянулся и выдохнул дым в темные небеса. В несколько заходов сдолбил одну сигарету. Принялся за другую.

Сточил эту каплю облегчения за пару секунд.

Завял.

И побрел понуро обратно в номер.

Шаг по асфальту.

Еще шаг...

Свет фонарей.

Еще одна скучная ночь чужого города.

Всего пара метров до входа в отель...

А затем барабанные перепонки резанул визг тормозов за спиной. И следом еще один, но такой уже мне знакомый.

Звук выстрела через глушитель.

Тихо.

Пуф!

Профессионально.

Я даже и не понял, куда именно попали. Понадеялся только, что в сердце.

Остановился. Вдохнул последний раз полной грудью. Под рубашкой разлилось жаркое тепло, но я лишь облегченно его поприветствовал.

А затем рухнул на мостовую...

Но, прежде чем потерять сознание, я лишь засмеялся. Сначала тихо. Потом еще громче. А после выдохнул, чувствуя, как жизнь стремительно вытекает из меня.

— Наконец-то, блядь, — прошептал я и приготовился.

Встретиться с ней...

***

Листайте! Дальше есть визуализация героев)





Визуализация


Арсений Ремезов





Кирилл Ремезов





Милана Няшина (Мария Смирнова)





Глава 3 – Фаталити


Милана

Страшно вспоминать прошлое...

Очень страшно. До икоты. Но сколько бы я ни пыталась вычистить его из моей памяти или хотя бы немного обесцветить, оно все еще настойчиво преследовало меня во снах. Приходило неслышно, подкрадывалось со спины, а затем вновь подсвечивало ужасные, но такие яркие картинки тех ужасных дней, в которых я осталась совсем одна.

Я прилетела в Новосибирск на закате дня.

Город встретил меня трескучим морозом, завыванием ледяного ветра и грязно-серым, равнодушным небом. Я вышла из терминала, как призрак — без имени и без прошлого, но с зияющей в груди дырой, которую пробили самые близкие на свете люди.

Я растерянно озиралась по сторонам и не знала, куда мне идти. Слепо таращилась на табличку в руках незнакомой мне женщины, где было большими буквами выведено:

«Мария Смирнова».

И только спустя несколько минут, я поняла — это за мной.

Что ж...

Без улыбки и лишних слов меня довели до огромного черного внедорожника, в который усадили и отвезли в центр города. На самом берегу реки Обь располагалась квартира на восемнадцатом этаже совершенно нового дома.

Лифт еще был обит фанерой. И где-то отчетливо выводила рулады дрель. Но мне было все равно...

Ключи лязгнули в замочной скважине. Дверь открылась, и я переступила порог.

А затем осталась одна.

Женщина, что привезла меня сюда, лишь буркнула, что ей пора, и откланялась. А я закрылась за ней, бахнулась на пол и разревелась. Горько. Пронзительно. На разрыв аорты.

Потому что было больно.

Потому что одна.

Потому что никому не нужна...

В таком состоянии я провела несколько дней. Вообще, не понимала, где я и что происходит. Я была выжатым лимоном, кровоточащим и воспаленным изнутри и снаружи, глохнущим от пронзительного воя моего разбитого сердца. Я сильно похудела. Меня постоянно рвало от нервного истощения. Под глазами залегли синяки — от бессонных ночей, где я топилась в собственных слезах.

И только спустя где-то неделю я пришла в себя настолько, чтобы в принципе осмотреться, куда я вообще попала.

Что ж...

Это была затычка — солнечная видовая квартира с огромными в пол окнами в современном жилом комплексе. Две комнаты. Дизайнерский ремонт. Высокие потолки. Светлый, почти белый паркет. Мягкий бежевый диван и в цвет ему стены. Стильная кухня. В спальне большая кровать.

Короче — уютно, современно. И дорого.

А мне было плевать.

Эта квартира стала для меня огромным, холодным склепом, где единственным звуком было биение моего израненного сердца. И мне бы лечь — и сдохнуть. А приходилось каждый божий день вставать, куда-то идти и корчить из себя живого человека, а не полуразложившийся труп, в которого я планомерно превращалась.

Ведь Миланы Няшиной больше не существовало. Была Мария Смирнова. И она ходила на учебу. Сидела на лекциях. Смотрела в тетрадь, но ничего не видела из-за застилающих глаза слез.

Как я сдала первую в своей жизни сессию? Без понятия. Наверное, чудом.

А затем наступил Новый год.

Ужасно! Но ведь еще совсем недавно я искренне верила, что встречу этот светлый праздник рядом с бабушкой, в моем родном городке. Или с двумя парнями, которым искренне верила, что они не обманут, не предадут и не оставят меня одну.

Ошиблась...

Обманулась...

И теперь стояла у окна под бой курантов, смотрела в черные небеса, где разрывались тысячи разноцветных фейерверков, слышала далекий смех веселящейся толпы и медленно выгорала изнутри. Пока люди радовались. Обнимались. Целовались. Ждали чудес.

А я стояла и просила у несуществующего Деда Мороза только одного — чтобы хотя бы мама мне позвонила. И сказала, что я не совсем умерла для нее. Что хотя бы она меня еще любит на этом свете.

В ту ночь звонка от Аллы Ремезовой я так и не дождалась.

Меня забыли.





А вспомнили только в середине января. Мама даже не извинилась за то, что оставила меня в режиме абсолютной тишины на долгие полтора месяца. Сослалась на то, что я должна была априори ее понять. Ведь рисковать было нельзя.

На кону стояла их с Михаилом репутация.

— Ты должна понимать, дочь, что мы оба сильно рисковали, даря тебе эту новую, не запятнанную позором жизнь. А ведь могли поступить иначе, верно? И никто бы нас не осудил за это, ибо то, что ты сделала, до сих пор не укладывается в моей голове. Но я слишком люблю тебя. Слышишь? Ты — моя единственная дочь! Но я сейчас хочу, чтобы ты поняла совершенно четко — так, как раньше, уже не будет. И максимум, который мы можем себе позволить — это перезваниваться не чаще, чем раз в три-четыре месяца.

— Хорошо, — прохрипела я глухо, растирая грудь в районе сердца. Там невыносимо жгло от обиды.

Но кому было до этого дело?

Милана Няшина для всех умерла...

Почти.

Но ее надо было добить.

Жестко.

Жестоко.

Раз и навсегда.

И моя мама сделала это. Вместо того чтобы поговорить о чем-то отстраненном, как-то поддержать меня в том горе, что со мной случилось, она начала рассказывать мне «более интересные новости». Завела разговор про мои похороны.

— Все было очень красиво, доченька. Михаил не поскупился: закрытый дубовый белоснежный гроб, море цветов, красивый и дорогой памятник. Пришло много людей на прощание. Политики, бизнесмены, богемная элита. Нам все соболезновали о такой несвоевременной утрате.

— А они? — этот вопрос вырвался у меня помимо моей воли.

Я тут же себя отругала. Но процесс уже был запущен, и повернуть его вспять не представлялось возможным. Вот и мать фыркнула пренебрежительно. А затем все же пустила мне пулю в лоб:

— Их не было.

— Вот как...

— Арсений сразу же улетел на Бали. И до сих пор там чилит, если хочешь знать.

— М-м...

— А Кирилл ушел в крутое пике. То бишь вернулся к своей прежней отвязной жизни. Фестивалит на полную катушку. На днях вот разбил вдребезги машину, будучи за рулем в совершенно непотребном состоянии. И ладно бы один обнял столб, так еще чуть какую-то девицу легкого поведения не угробил.

— Ясно...

Мне было нестерпимо мучительно все это слушать. Я не сдержалась. Расплакалась. Но уже молча. Ревела, и слезы текли по щекам сплошным соленым потоком, пока я до крови кусала губы, пытаясь не закричать.

Ибо понимала — я виновата.

В том, что полюбила. В том, что позволила себе быть слабой. В том, что хотела их обоих. Что не смогла выбрать. Что сломалась. Но еще больше меня перекорежило и перекрутило в мясорубке судьбы даже не предательство любимых парней.

А тотальное одиночество.

Человека в карцер за особо тяжкое наказание сажали всего на сутки. Максимум — несколько дней. А я в этом чистилище провела бесконечные полтора месяца. Может, поэтому я запаниковала? Может, поэтому опустилась до того, чтобы умолять мать?

— Мамочка, милая, прошу тебя, разреши мне вернуться. Все ведь меня забыли. Все похоронили. Обещаю, я буду жить незаметно — мышкой. Я не причиню более тебе проблем. Клянусь! Только не оставляй меня одну! Мама! Ты мне нужна. Я одна не справляюсь. Я проигрываю. Умоляю тебя, не бросай меня снова...

Что в ответ?

Ничего хорошего для меня.

Алла Ремезова лишь недовольно поцокала языком в трубку, а затем назидательно принялась цедить слова:

— Ну, вот как тебе не стыдно, Милана? Мы для тебя стольким пожертвовали. Пошли на преступление! Михаил через два месяца станет губернатором. А если кто-то узнает тебя в толпе? А если те видео, что наснимали с твоим участием, еще где-то всплывут? Что тогда? Ты не представляешь, что с нами будет! С нашей семьей! С нашим будущим! Ты уже один раз нас чуть не уничтожила. Мало тебе? Еще хочешь?

— Нет, мама, я просто...

— Ты просто снова думаешь только о себе!

— Но...

— Только тебе, считаешь, тяжело? Только тебе плохо? Только ты страдаешь? А как же я? Обо мне ты подумала? Я осталась совсем одна. И что мне теперь остается? Смотреть в глаза двум гадам, зная, что они глумились вдвоем над моей дочерью?

— Мам, прости...

— Я прощу! Прощу! Потому что я великодушная. И все понимаю. Молодо-зелено. Но и ты должна с честью принять свое наказание. Ведь все, что у тебя сейчас есть, ты заслужила сама. Я тебя в койку к этим двум скотам не подкладывала.

— Разумеется нет, мама.

— Вот и не нужно делать из меня крайнюю, что я не хочу тебя вернуть. Потому что я пожертвовала самым важным в своей жизни, чтобы спасти тебя. Я пожертвовала тобой!

Я тогда согласилась с ней.

А потом положила трубку, села на пол посреди стильной, уютной, но такой чужой мне гостиной и вдруг поняла: я так больше не хочу.

Не хочу просыпаться в этой квартире.

Не хочу идти на учебу бездушной тенью.

Не хочу дышать воздухом, где нет их — моих все еще любимых предателей.

Где нет смысла. Где только стыд, вина и пустота, которая до сих пор пожирала меня изнутри.

Не хочу снова быть маленькой девочкой, которая безуспешно пытается заслужить любовь матери. Но раз за разом терпит поражение. Просто потому, что никому в этой жизни я больше не нужна...

Сердце сжалось за ребрами так сильно, что стало трудно дышать. Я задохнулась. Обхватила колени руками и зарыдала — громко, жалобно, как раненый зверь. Потому что поняла, что более не хочу чувствовать боль.

И не буду!





Глава 3.1


Милана

Страшные мысли, да?

И я их вынашивала сама много муторных дней и бесконечность бессонных ночей. Свыклась с ними. Срослась. Прикипела. А еще представляла себе, что там, за чертой меня хотя бы встретит та единственная, что меня любила — моя бабушка. А в этом мире никто даже не вспомнит обо мне.

Ведь уже все, кому я была дорога, попрощались.

А тем, кому было на меня плевать, так и продолжили греть кости на Бали, да отрываться под градусом в компании девушек, слабых на передок.

В день «Х» я даже написала заявление на академ, чтобы меня не вздумали искать. И с самого утра, не откладывая дело в долгий ящик, пошагала прямиком в деканат. Но до пункта назначения так и не добралась. Меня в коридоре перехватил преподаватель по латыни и попросил занести какие-то методические материалы в крыло общей хирургии. Отказать я не смогла.

Да и зачем?

Подумаешь, что мне там осталось? Я настолько пропиталась болью, что уже даже не плакала, а лишь брела, словно ежик в тумане, в своей затхлой, потерявшей краски жизни, ступая не по голой и промерзшей земле, а будто бы по битому стеклу.

Днем больше. Днем меньше. Какая разница, верно?

Вот только пребывая в своих безрадостных мыслях, я и не заметила, что свернула не в то крыло. И заплутала по незнакомому лабиринту поворотов. А когда наконец-то поняла, что забрела совершенно не туда, то коридоры опустели. Студенты разошлись по аудиториям, и гулкое эхо моих шагов заухало заунывным маршем.

Пока наконец-то я не отыскала нужную мне дверь.

И почти сразу же прижалась спиной к холодной стене, вдыхая в себя запах формалина, дешевого кофе из автомата и спирта. И все потому, что где-то внутри аудитории с грохотом хлопнула резко открывшаяся дверь. Ударилась о стену. А вместе с ней и злой мужской голос разрезал мертвенную тишину этого места.

— Траур, блядь! И сколько мы его будем носить, Ксюш? До пенсии?

— Год всего прошел, Валера..., — усталый женский голос прозвучал надломлено и устало.

— Целый год!

— Но...

— Нет, я все понимаю: отменили свадьбу один раз — это можно понять. Отменили второй — тоже, но с натяжкой. Но третий, Ксюша — это уже перебор, твою мать! И в отпуск мы не ездим по той же причине, да? И с друзьями перестали встречаться тоже все по тому же? И сидим в своей квартире, как в склепе просто потому, что ты хандришь, верно?

— Верно...

— Ну, так, а я-то тут при чем? Я еще живой! И если ты решила похоронить себя вместе со всей твоей семьей, то я, извини, компанию тебе составлять не собираюсь. Мне этот траур уже вот где сидит! Я им сыт по горло! Как и твоими черными тряпками, коими ты обвешиваешься с головы до ног так, что я уже не пойму, с кем встречаюсь.

— Я не виновата, что до сих пор слышу визг тормозов! — с горечью выдавила из себя девушка, и в ее словах мне послышалась такая бездонная боль, что я невольно забыла, как дышать, каждой клеточкой своего тела чувствую чужое горе.

Как свое собственное...

— Каждую ночь я закрываю глаза и вижу, как они горят. Заживо, Валера! Мои родители! И моя сестра! Они ушли. А я осталась. И я их не могу отпустить. И сама понять не в силах, зачем осталась.

— Супер! Мне очень приятно это слышать, Ксюш. Получается, я во всей этой истории вообще мимо проходил.

— Это не так! — рыдания девушки все же вырвались наружу, надрывные и такие горькие, будто бы сама ее душа рвала себя на части, обнажая раскуроченное утратой нутро. А я все также стояла у стены, вжавшись в нее лопатками, и слушала, как воет мое собственное сердце, сжимаясь в тугой, горящий комок.

Год. Целый год она жила с этим.

А я сдалась спустя два месяца...

Мои любимые предатели продолжали где-то дышать. Смеяться. Улыбаться. Радоваться новому дню и строить планы на будущее. Никто не ушел навсегда. Никто не превратился в кучку пепла и в поминальную фотографию с черной лентой на полке, покрытую тонким слоем пыли.

А у нее?

У нее дверь в прошлое закрылась навсегда. И уже невозможно было подглядеть за кем бы то ни было в замочную скважину. Как они там? Что нового? Помнят ли еще обо мне?

И вдруг воспаленный мозг пронзила острой, раскаленной иглой мысль и растеклась по венам едкой серной кислотой:

«А я ведь еще легко отделалась...»

Нет, серьезно! До чего все могло дойти, если бы маме не прислали тот телефон Кирилла, а она не открыла бы мне глаза на реальное положение дел? В меня бы продолжили играть и дальше еще несколько месяцев. Изощренно. Жестоко. Мастерски! Я бы еще больше прикипела к братьям Ремезовым душой и телом. Так сильно, что уже не отделить — только резать наживую. А если бы они пошли дальше?

А что?

Сколько таких историй? Мне бы могли заделать ребенка и бросить. А потом слепить из меня интернет-сенсацию под заголовком:

«Приемная дочь кандидата в губернаторы Ремезова залетела, а кто папа не имеет ни малейшего понятия...»

А после, когда я бы уже ходила глубоко беременная, они бы слили все те видео в интернет. И поделать ничего было бы уже нельзя, кроме как реально выйти в окно и на этом хватит. Потому что одно дело страдать в одну калитку. И совсем другое, когда предметом травли делают твоих родных и близких.

И твоего ребенка.

Я прижала ладонь к вздымающейся от ужаса груди и тихо выдохнула. Этот минутный сеанс шоковой психотерапии был для меня словно ушат ледяной воды. Он остудил. И вывел из сумрака, показывая, что даже в темном тоннеле, кишащим злобными прожорливыми тварями, есть свет. Нужно просто его отыскать и идти на него с верой, что однажды эта трудная дорога через тернии закончится абсолютным успехом.

И нет, легче мне не стало.

Наоборот!

Но решительности прибавилось. Как минимум — назло всем вылезти из этого тухлого болота под названием «гребаная несправедливость», отряхнуться и жить дальше. А как максимум — вынести из всей этой ситуации ценный урок — не верить таким скотам, как братья Ремезовы.

НИКОГДА!

На этой минорной ноте я вздрогнула, еще крепче прижимая к себе те самые методические материалы, что меня просили занести на кафедру общей хирургии. Ибо мимо, взмыленный и злой, пробежал высокий и поджарый мужчина средних лет. Он был мне знаком, тоже преподавал в этих стенах. Но что и где? Это я осилить уже не смогла.

Но вглубь кабинета шагнула.

За конторкой в углу сидела девушка. Рыжая. Заплаканная. Несчастная.

Я, не желая смущать ее своим присутствием, только извинилась поспешно, бросила методички на стол, развернулась и рванула прочь, игнорируя шокированный вздох незнакомки.

И ее пристальный на меня взгляд. Такой больной. Такой разбитый. Такой беззащитный в своем неприкрытом страдании. Но я списала все лишь на то, что посмела побеспокоить ее столь внезапным своим появлением.

Да еще и без стука.

Да уж, нехорошо получилось...

Так прошло несколько дней. И нет, ничего не изменилось. Я все еще была птицей с подбитыми крыльями. И нет, я уже даже взлететь не пыталась. Так, ковыляла из точки А в точку Б, покорно ожидая, пока время излечит мои душевные раны.

Оно стало единственным моим другом в этом жестоком мироздании. И я надеялась, что хотя бы оно меня не обманет. Поможет. И облегчит боль.

А потом наступила морозная, февральская суббота. Ветер завывал так яростно и беспощадно, что мне казалось еще немного и меня просто сдует с мостовой. Я едва ли успела на свой автобус. Вбежала, когда уже почти закрылись двери. Вздохнула облегченно и поправила на голове вязаную шапку.

Порадовалась между делом, что ледяной ветер от души пощипал щеки и нос — любая физическая боль глушила душевную. Чем не праздник, верно?

Я принялась проталкиваться в толпе, видя в самом конце автобуса свободный пятачок у поручня. Добрела туда, встала и выдохнула. А затем вперила пустой взгляд в никуда, пока внезапно не споткнулась им на девушке.

Рыжей.

И смутно мне знакомой.

Она с кем-то переписывалась в телефоне и не обращала на внешние факторы никакого внимания. Грустная. Губы искусаны. Красивая. Даже слишком. Я зачем-то неотрывно смотрела на нее всю дорогу, следя за живой мимикой ее лица и пальцами, бегающими по экрану мобильного.

А затем вздрогнула, когда неживой, механический голос объявил мою остановку.

Я тут же поспешила к выходу.

А та самая рыжеволосая незнакомка внезапно подняла взгляд. Тяжелый. Прожигающий насквозь. А я напоролась на него со всего маха. И вдруг испугалась до невменоза, потому что эта девушка смотрела на меня так, будто бы видела не студентку-первокурсницу, а кого-то близкого.

Того, кого потеряла, но искала бесконечно в чужих лицах и случайных прохожих.

И вдруг нашла.

Мои щеки вспыхнули, будто бы меня наотмашь ударили по лицу. Сердце за ребрами истерично заметалось. Я попыталась перебрать в уме всех известных мне знакомых, которые могли бы меня узнать в этом городе. И рассекретить.

Спина покрылась испариной страха. Руки дрогнули. А я уж было метнулась в сторону выхода и пулей вылетела из открывшегося автобуса. Но почти тут же шокировано охнула, потому что рыжая все-таки пустила мне пулю в лоб всего лишь одной-единственной фразой:

— Это ты...





Глава 3.2


Милана

Сердце окаменело в моменте, а затем треснуло и осыпалось мелким песком к моим ногам. Я уже почти услышала, как это девушка встает и громко называет мое настоящее имя, чтобы все узнали, что я никакая не Мария Смирнова. Что я — самозванка.

Я даже приготовилась к тому, что мой выстраданный мир, построенный на лжи и молчании, в одночасье рухнет, как эфемерный карточный домик.

Я оцепенела в проходе автобуса, вцепившись в поручни до побелевших костяшек пальцев. Двери зашипели, открываясь и выпуская толпу народа. Кто-то недовольно и устало бухтел, что я преградила им путь. И только я уж было приготовилась к самому страшному исходу этой нежданной и негаданной встречи, как девушка, подхватив сумку, резво встала со своего места и шагнула ко мне ближе:

— Выходишь?

— Я? — нахмурилась я и громко вздохнула.

— Ага...

— Да, это моя остановка, — кивнула я и пулей ринулась вперед, надеясь, что девушка более ничего не скажет, но уже через секунду поняла, что реакция моя была поспешна. Ибо рыжая последовала за мной прочь из автобуса.

Да и створки дверей за ней уже закрылись.

Еще мгновение и транспорт тронулся, отправляясь дальше развозить замерзший народ по своему маршруту, а я осталась стоять на остановке и вопросительно глядеть на рыжеволосую девушку, которая зачем-то до сих пор на меня пялилась так странно, что кишки скручивало в мертвые петли.

— Ой, прости, — рассмеялась она внезапно, а затем слегка наклонила голову набок и лучезарно улыбнулась, — я тебя напугала, да?

— Вы так на меня смотрите..., — только и могла я выдавить из себя.

— А! Так ты меня не помнишь, да? Ты в начале недели заносила в мою лаборантскую методички. Я тогда была чуть расклеенная и даже поблагодарить тебя не успела. А ты от меня сбежала, как от чумной. Так вот — спасибо тебе!

Боже-боже...

— Ах, точно, — едва ли не рухнула я от облегчения на мостовую. Ноги стали ватными. И я сама чуть ли не всхлипнула, так меня накрыло радостью, что мое инкогнито осталось не рассекреченным.

— Я — Ксения, кстати. Для друзей просто Ксюша, — протянула мне руку девушка, а я, все еще заторможенная пережитым страхом, не смогла не ответить ей.

— Маша.

— Маша..., — потянула он вслед за мной неторопливо, будто бы смакуя каждую букву.

— Ага.

— Что ж, Маша, значит, ты тут живешь? — махнула рыжая на жилую застройку впереди, а я вкинула.

— Да.

— И я тут живу. Представляешь? Значит, мы соседи. У тебя какой дом?

— Четырнадцатый, — прошелестела я, не осознавая даже, зачем.

— А у меня шестнадцатый. Здорово, правда?

Не то слово...

— Да.

— Ну, тогда пошли, а то замерзнем насмерть, — кивнула она мне, и мы обе пошагали по хрустящему снегу, что стремительно заметал тротуары.

— Да, мороз крепчает. На ночь обещали ниже двадцати пяти. — зачем-то поддержала я этот странный разговор. Скорее всего просто потому, что до тошноты пресытилась одиночеством. Страшилась его. И бежала от него без оглядки.

— Значит, будет все тридцать. Ты же в курсе, что синоптики всегда врут? — подмигнула мне девушка и еще глубже сунула нос в свой объемный вязаный шарф.

— Там, наверное, работают одни мужики, — фыркнула я, а моя новая знакомая откинула голову и рассмеялась.

— Да, скорее всего, так и есть...

Я слабо улыбнулась. Сердце все еще трепыхалось в груди перепуганной пичужкой. А потом вдруг замерло необъяснимо, но уже не от страха, а от странного, непривычного ощущения — что кто-то меня видит. Просто видит. Понимаете? Не как инструмент для мести. Не как послушную марионетку для выгодной партии.

А как человека.

— На каком курсе ты сейчас учишься, Маша? — спросила Ксения, поглядывая на меня искоса.

— На первом. Лечфак.

— Значит, в этом году я тебя на сессии не погоняю. Но в следующем обязательно. А уж на третьем курсе, так вообще возьмусь основательно.

— Вы такая молодая, — заметила я осторожно.

— Это потому что я сплю в холодильнике, — рассмеялась снова рыжая, и этот ее легкий образ никак не монтировался с той рыдающей девушкой, что запечатлелся в моей памяти. Ксения ведь потеряла всю семью: родителей и сестру. Но, может, она банально пыталась начать все заново, а не просто отматывать по накатанной день за днем?

Да, наверное, так и есть...

Мы еще успели перекинуться несколькими ничего не значащими фразами, а потом замерли на повороте, где наши пути расходились в разные стороны. Ксения повернулась ко мне и практически просияла, так пристально и досконально рассматривая мое лицо, что мне на мгновение стало неловко и я смущенно отвернулась.

Чего это она в самом деле?

— Маш, приятно было с тобой познакомиться, — она улыбнулась мне открыто и очень искренне. Мне бы не хотелось снова обмануться, но в этой девушке чувствовалось что-то настоящее и теплое. И надежда, робкая и неокрепшая, подняла свою голову из-под толщи пепла и осмотрелась по сторонам.

Что это?

Человеческое тепло?

Настоящее ли или все же подделка?

Ох, не знаю...

— И мне приятно, — все же ответила я ей с улыбкой.

— Слушай, — подступилась она ближе, — я с понедельника заберу свою машину. И, если хочешь, конечно, я могу подхватывать тебя до института. Такой мороз ведь. На автобусе сильно не наездишься. Ты как?

— А так можно? — встрепенулась я, но не столько из-за комфорта, сколько потому, что тянулась к человеку. Чтобы хоть кто-то был рядом. Хоть в каком качестве.

Главное — не одна.

— Нужно! — часто-часто закивала рыжеволосая.





А затем попросила мой номер телефона, чтобы мы не потерялись и смогли синхронизироваться в понедельник. И только потом она кивнула мне на прощание и пошла к своему дому, потонув в завывающей снежной мгле. А я осталась стоять и смотреть ей вслед, будучи глубоко уверенной, что Ксения никогда мне не позвонит.

Но как же феерично я ошибалась!

И слава богу, конечно!

Ибо то, что происходило дальше никак иначе, чем проведением или помощью божьей назвать было сложно. Ну, потому что, черт возьми, мы так быстро сдружились! Неимоверно! Мы с Ксюшей сначала просто ездили на учебу и обратно.

А потом я так много о ней узнала!

На кафедре, где она была ассистентом, ее звали Воробышек. От фамилии — Воробей. Ну и потому что она была миниатюрной и юркой.

Девушка выросла в семье медиков. Отец — сосудистый хирург. Мать — гинеколог. Бабушки и дедушки тоже не простые — сплошь профессоры и кандидаты медицинских наук. И теперь, когда родителей не стало, она пыталась не дать делу ее отца — частой клинике — загнуться.

Ей было всего двадцать семь. А она уже пережила такую утрату. И не сломалась. И я пыталась брать с нее пример. Потому что ее горе было не сравнить с моим. Хотя скрывать не стану – в моей груди до сих пор бушевал огонь первой несчастной любви.

Ксюша стала моим примером. Идеалом. Идолом. Кумиром!

Она тянула меня к свету даже тогда, когда моя мать, казалось бы, совершенно позабыла о моем существовании, звоня мне не чаще, чем раз в три месяца. Да и то уделяя мне не более пяти минут своего драгоценного времени.

И дружба наша с Воробышком только крепла. Я уже не представляла себе дня, чтобы мы не проводили с ней время. Не ходили в кино. В театр. В рестораны. На выставки. Или просто бы не встречались у кого-то из нас дома, зависая за просмотром старого фильма.

Кстати, Ксюша рассталась со своим гадким Валерой, который не соизволил даже понять, что его невеста имеет право на траур.

А потом закрутилось время.

Мы тащили друг друга со дна озера отчаяния. Нет, мы обе были избиты судьбой и жестокими обстоятельствами. Мы обе задыхались от горечи потери. И обе жаждали элементарной человеческой поддержки. Чтобы не один. Чтобы нестрашно.

Чтобы было просто прийти и кому-то излить свою боль.

Нет!

Ксюша не знала, что я вручила в безраздельное пользование свое сердце сразу двум прекрасным мерзавцам. И уж тем более не была в курсе, что я подарила им свое тело и душу. Она просто решила, что тот, кто меня обидел, не стоил даже разговора о нем.

И была права.

Так незаметно пролетело полгода. А там уж подкрался второй курс института. А уже вечером мы по обыкновению отправились с Ксюшей праздновать День знаний. Объелись пиццей в итальянском ресторанчике на берегу Оби, а затем решили, что завалимся к подруге домой и до победного будем смотреть все части «Заклятия».

Но вот незадача. Уже где-то на середине второго фильм Воробышек так перепугалась какого-то приведения, что вздрогнула, а там уж залила сладкой вишневой колой и себя, и диван. Пришлось замывать, и одну, и второго. И все бы ничего, да только в ванной закончились чистые полотенца, и подруга отправила меня за ними в кладовку.

— Они должны быть на верхней полке справа, Маш! — прокричала мне из ванной Ксюша, а я все никак не могла найти искомое.

Рылась, копошилась — и ничего.

А потом взяла стремянку, что притаилась в углу, и полезла на верхотуру, в надежде хотя бы там найти то, что нужно. Потянула на себя первый кофр. Второй. Третий.

А на четвертом мои руки дрогнули.

Ибо внутри лежали фотографии в рамках.

И с каждой на меня смотрела...

Я сама!





Глава 4 – Горькая правда


Милана

Как я не бахнулась в обморок, тогда? Наверное, чудом.

Но тело покрылось ледяной испариной жуткого, почти парализующего страха. И чья-то невидимая когтистая лапа сжала шею до предела, полностью перекрывая доступ к кислороду. И мне только и осталось, что снова и снова бессмысленно открывать рот, словно глупая рыбина, выброшенная на берег.

А толку-то? По нулям...

По спине поползли колючие, кусачие мурашки. Но я все же нашла в себе силы слезть со стремянки, а затем медленно осесть на пол, так как, сделавшиеся в моменте ватными, ноги уже не держали меня. А там уж...

Я начала перерывать все, что было в коробке.

Снимки в рамках. Огромный пузатый фотоальбом, а в нем целая жизнь: поездки на море, первый раз в первый класс, выпускной, прогулки по городу, постановочные фотосессии. А уже на самом дне кофра я обнаружила шарж, на котором были добродушно, но с юмором изображены две улыбающиеся девушки.

А ниже стояла дата — лето позапрошлого года.

И подпись: Ксюша и Маша.

Офигеть...

Я прикрыла глаза, чувствуя, как со дна моей потрепанной души вдруг поднялся мутный ил острого, болезненного разочарования. Веки защипало от соли. Во рту отчетливо проступил привкус горечи. И за ребрами так отчаянно завыло от простого, но такого обидного до слез понимания.

Я не человек.

Я — костыль.

— Маш, ну ты где там? Я тут тебя уже..., — на пороге появилась мокрая Ксюша и осеклась на полуслове, прикрывая тело лишь крошечным полотенчиком для рук.

И ожидаемо зависла. Побледнела моментально. Ее нижняя губа задрожала, а глаза расширились от удивления и замешательства. А я смотрела на нее и, кроме, внутренней агонии, не ощущала ровным счетом ничего. Наверное, просто уже привыкла, что судьбе нравится меня пинать.

— Не стыдно тебе? — прошептала я, подбородком указывая на коробку.

Голос мой предательски осип и слезливо дрожал, но я не собиралась как-то это маскировать. Смысл?

— Маш, я все объясню..., — вытянула перед собой руку рыжеволосая, а я горько усмехнулась и покачала головой.

— А зачем? Чтобы я и дальше продолжала послушно отыгрывать свою главную роль в твоем театре одного актера? — где-то на середине предложения я все же позорно всхлипнула, выдавая свое разбитое вдребезги душевное состояние.

— Прошу тебя, дай мне пять минут, Маш.

— А десять не хочешь? — пожала я плечами, стирая с щек сбежавшую слезинку.

— Все не так, как ты думаешь...

— О, неужели? Расскажи эту сказку про белого бычка, кому-нибудь другому, но не мне, Ксюш. Я пас! — стремительно поднялась я на ноги и уже было пулей бросилась прочь из кладовки, но девушка преградила мне путь и отрицательно качнула головой.

— Не пущу! Нет!

А затем добавила хрипло и умоляюще:

— Пожалуйста, Маша. Прощу тебя...

По ее щекам заструились крупные соленые капли. Но она их даже не стирала, просто смотрела на меня во все глаза. Дышала, как загнанная до смерти лошадь и в полнейшем отрицании трясла головой. Затем быстро протянула руку, сдергивая с вешалки шелковый домашний халат и поспешно натягивая его на мокрое тело. И только после заговорила, затравленно и сбито, но смотря мне прямо в глаза больным и воспаленным взглядом.

— Поставь себя на мое место. Ну же! Поставь, Маша. Неужели бы ты не поступила так же?

Я сокрушенно покачала головой и отвернулась, уже заранее зная, что именно она мне скажет. И не ошиблась. Каждое слово било точно в цель — в мое сердце.

Вот только оно уже давным-давно было каменным. Не откликнулось и сейчас. Просто потому, что мы с ним однажды дали себе клятвенное обещание — более никогда не верить лжецам.

НИКОГДА!

— Когда я увидела тебя впервые в лаборантской, то глазам своим не поверила. Думала, что от горя начала сходить с ума и меня просто приглючило. Что мне всего лишь показалось. Я, словно сомнамбула, бродила по институту и пыталась найти тебя среди студентов. Почти отчаялась. А потом вдруг наткнулась на тебя в том автобусе. И глазам своим не поверила! А оказалось, что я все время жила с тобой рядом. Что мы ежедневно выходили на одну и ту же остановку. Ездили на одном и том же автобусе. Как я должна была поступить, по-твоему?

— Сказать мне сразу все, как есть, — легко выдала я очевидный ответ, но Ксюша от него только отмахнулась.

— И я бы тут же тебя потеряла, Маша. Ты решила бы, что я повернутая на всю голову сталкерша.

— И была бы абсолютно права, — фыркнула я.

— Я не могла этого допустить.

— И потому ты решила меня банально обмануть, — зло оскалилась я. — Прикинуться мне другом. Да, Ксюша?

— Я не прикидывалась! — перешла она на отчаянный крик, но мне было все равно. Совершенно!

— А что ты сделала? — развела я руками, ощущая внутри себя зияющую черную дыру.

Снова все было неправдой. Снова мне надули воздушный шарик, красивый и блестящий, но увы и ах, совершенно пустой внутри.

— Я постаралась узнать тебя получше, Маша. Вот и все! А остальное уже сделала ты — стала мне ближе, чем кто бы то ни было на этой планете. Пожалуйста, не думай, что я сблизилась с тобой и открыла душу нараспашку только для того, чтобы заменить тобой погибшую сестру. Потому что это не так!

— Вот почему ты не показывала ваши семейные фото, да? — прошептала я горько. — Почему никогда не называла их имен? Почему не позволила съездить с тобой на кладбище на родительский день? Потому что планировала и дальше мне врать!

— Я боялась тебя потерять!

— Не меня!

— Маша..., — заломила руки девушка, но мне стало так гадко от всей этой сцены.

— Ее ведь даже звали так же. Чем не подарок небес, правда? — прохрипела я, а затем до крови прикусила щеку изнутри и прикрыла глаза.

Замычала.

И вдруг поняла, что не имею никакого права попрекать эту девушку. Абсолютно никакого. Просто потому, что сама до конца не была с ней честна. Сама врала ей по всем фронтам. Сама надела маску другого человека и даже историю своей несчастной любви причесала до удобоваримой версии, где был всего лишь один парень.

А не сразу два.

Я такая же подлая лгунья, как и она. Ничем не лучше.

Какое я тогда имею моральное право требовать от нее честности, да еще и ее поучать?

И я все-таки рванулась прочь из кладовки, ощущая, как краска жгучего стыда заливает мои щеки и шею. Как потеют ладошки от нервного озноба, что уже перекрутил мое тело в своих жерновах. И вовсе не обращала внимания на то, что Ксюша хватала меня за руки, пытаясь удержать.

Я не слышала ее слезные мольбы остаться. Я игнорировала ее попытки достучаться до меня.

Потому что. Мне! Было! Стыдно!!!

И я все-таки покинула ее квартиру. А потом со всех ног побежала домой, где спряталась в своей спальне, накрывшись с головой одеялом. И долго-долго так лежала там, вспоминая себя настоящую. Ту самую Милану Няшину, коей когда-то была.

Ведь она еще здесь, правда?

Она жива!

Она не исчезла!

Она не сгорела заживо в дорожной аварии. Нет!

Она дышала. Она чувствовала. Ее сердце все еще билось. Хоть и было покалечено до неузнаваемости.

Но время шло...

Месяц за месяцем. А я все видела в ночных кошмарах тот самый день, что забрал у Ксении Воробей самых близких людей, будто бы я сама была его участницей. Это был февраль. Четырнадцатое число...

Тепла ждать не стали. Иначе бы деликатное положение невесты было бы слишком заметно для гостей. А ведь так нельзя. Свадьбы же гуляют по большой и светлой любви, а не по залету.

Верно?

А ведь мама так просила ее дождаться лета. Да и сестра восторженно описывала, каким грандиозным событием стало бы ее венчание на берегу Обского моря. Ксюша слушала их, но только отрицательно качала головой и улыбалась. Она не хотела ждать.

Она думала, что так будет лучше.

Откуда ей было знать, что в тот день погода будет настолько сурова к молодым, что обрушит на них лютую метель? Ведь еще накануне было так тепло. Запахло настоящей весной, и с крыш зазвенели веселые капели.

Невеста предпочла не обращать внимания на непогоду. В глубине ее души пели райские птицы. А внутри ее живота уже жил и развивался плод ее любви. Тем более, что получилось арендовать такое шикарное место для торжества — огромную загородную резиденцию.

Именно туда и полетел свадебный кортеж на выездную регистрацию и праздничный банкет.

А потом все случилось так быстро...

Так чертовски быстро...

Снежный буран. Обледенелая колея. Визг тормозов. Удар.

И один из автомобилей влетел в движущуюся навстречу фуру.

Что было потом?

Ксения кинулась на помощь своим родным. Она так хотела их спасти, но все, что ей осталось — это слушать, как они кричат. Они ведь были еще живы, но их намертво зажало, как в консервной банке.

А потом начался пожар…

Мама, папа и сестра сгорели заживо на глазах у беременной невесты.





Глава 5 – Родственная душа


Милана

Нет ничего хуже одиночной камеры. Теперь я это точно знала. Особенно это ярко и навынос ощутилось тогда, когда я от пуза наглоталась мнимой дружбой, теплом и участием, кажущимися мне такими искренними и настоящими.

И каждый божий день полз невыносимо лениво, словно густой, тягучий сироп. А в нем медленно, но верно, с истошными криками топилась моя и без того избитая до смерти надежда на то, что жизнь вновь когда-нибудь обретет хоть какие-то краски. И эта грязно-серая действительность оседала на языке приторно-горьким послевкусием, оставляя на душе липкий, въедливый осадок ненужности, от которого мне никак не удавалось избавиться.

Я снова плакала.

Я снова растеряла желание жить. Дышать. И с робкой надеждой смотреть в будущее.

Я хотела лечь и сдохнуть.

Пожалуйста...

Я запрещала себе думать о Ксюше.

А еще я злилась. Но уже не на нее. А на себя. За то, что опять позволила себя обмануть.

Но это, казалось бы, разрушительное чувство, начало истончатся. Пока не превратилось в тонкую ледяную корку, обманчиво твердую, но хрупкую. Это не было так заметно в институте, в забитых до отказа лекционных аудиториях и на практических занятиях в окружении однокашников. Но дома...

Стоило мне чуть надавить на нее — и корка трескалась, обнажая под собой темное, глубокое озеро беспросветной тоски. Кирилл и Арсений наполнили его до краев. Но Ксюша — она стала последней каплей, после которой все уже казалось бессмысленным.

Может, потому, что я сама чиркнула спичкой и сожгла между нами последний шаткий мостик?

Дура!

Ведь теперь, спустя время, я понимала, что погорячилась. Критически! Потому что Ксюша...

Она же реально потеряла все. Мать. Отца. Сестру. И еще не родившегося ребенка. И в своей этой невыносимой боли она просто потянулась к тому, кто показался ей лучиком света в непроглядной темноте — к девушке, которая была так похожа на настоящую Машу.

И она ни в коем случае не желала причинить мне зло, в отличие от братьев Ремезовых.

Боже...

Но теперь, когда после нашего разрыва прошло долгих три месяца, стало совсем мучительно тянуть эту лямку. Ведь Ксения Алексеевна Воробей начала вести у нас, второкурсников, топографическую анатомию и оперативную хирургию. Студенты одновременно уважали ее и побаивались, перешептываясь о ее требовательности. Парни же откровенно жрали ее влюбленными глазами.

А я...

Я нарочно садилась в самый дальний угол аудитории и мысленно молилась, чтобы она не заметила, как предательски дрожат у меня руки каждый раз, когда наши взгляды пересекаются. Но я любила эти пары. Бежала на них и сожалела, что их в учебном плане второго курса было совсем немного. Ибо ее голос, нежный, но четко поставленный, успокаивал меня и дарил хоть краткую, но передышку в этой нескончаемой борьбе с тенями прошлого.

Ксюша объясняла технику наложения швов или остановку кровотечения, а я вспоминала, как здорово было вместе с ней смотреть глупые комедии или готовить пасту на ее светлой кухне. Как нравилось мне бесценное ощущение нужности, когда она просто обнимала меня или лохматила волосы на макушке.

Я бы так хотела все это вернуть.

Но так и не решилась.

Боялась снова быть отвергнутой.

А потом пришел декабрь. Суетливый, с трескучими сибирскими морозами, наполненный напряжением наступившей зачетной недели и грядущей сессией. Перед зачетом у Воробей я тряслась, словно лист осиновый. А когда села за свою парту и получила от нее задание, то и вовсе превратилась в обнаженный клубок нервов.

Мысли в кучу.

Сосредоточиться не в силах. Дотянула до последнего и только тогда с пустым листом двинулась отвечать. Села перед ней на самый краешек стула. Сглотнула шумно. А затем принялась строчить слова, как из пулемета и на чистом автопилоте. Мысли мои бедовые были совсем не здесь.

Наверное, поэтому я не сразу поняла, что вдруг сказала Ксюша.

— Маша...я по тебе скучаю.

Господи!

— Что? — вскинула я на нее глаза, полные слез, ведь ее реплика, такая честная и такая мне необходимая, ударила мне точно в солнечное сплетение, напрочь лишая кислорода.

— Я понимаю, что ты злишься на меня. И ты имеешь полное право делать это. Но... — она грустно улыбнулась, и я услышала, как дрогнул ее голос. — Может, если не дружить, как раньше, то мы могли хотя бы изредка общаться? Не знаю, может, ходить в кино. Или... в театр. Что скажешь? Там даже ведь говорить не надо ничего, да? Но мы бы были просто рядом. Ты у меня. А я у тебя. А сейчас... тебя нет. Совсем нет. И я...не знаю, как быть дальше.

Из наших глаз синхронно выкатились слезы.

Я понимала ее как никто. У меня особо никогда не было близких подруг. Так — одноклассницы, да короткий неудавшийся роман с Димкой Шелеховым — не в счет. Рядом всегда была понимающая бабушка, и вроде бы душевное одиночество не так сильно фонило, отравляя мою жизнь.

А вот Ксюша в одночасье утратила связь с прежней, насыщенной реальностью. Ушли родные. А вместе с тем и подруги отвернулись. Ведь кому будет нужен рядом человек, пребывающий в вечном трауре? Их жизнь не встала на паузу. Они продолжили дышать полной грудью, ходить на свидания, влюбляться, гулять на свадьбах и рожать детей. И даже несостоявшийся муж не смог смириться со второй скрипкой, после скорби.

И я для этой девушки теперь была необходима как воздух. Точно так же, как и она для меня.

У нас с ней была одна атмосфера на двоих...

Траурная.

Наверное, именно поэтому я в ответ на ее слова лишь сдержанно кивнула. И уже более собранно продолжила отвечать на билет. Получила вполне заслуженно свой зачет. А затем встала и прохрипела, изуродованным нервами голосом:

— На углу Красного проспекта и Орджоникидзе открыли новое артхаусное кафе. Сегодня вечером там играют квиз на тему «Что было дальше?» по известным и не очень сюжетам. Начало в семь.

— Я приду, — покусывая губы, чтобы не улыбнуться, ответила Ксюша.

— Я тоже..., — кивнула я и покинула аудиторию мерным шагом. Но когда за моей спиной закрылась дверь, я сорвалась на бег, по пути глотая слезы оглушающего облегчения.

Уже спустя всего несколько часов мы с Ксюшей сидели в «Заводных яйцах», пили горячий шоколад и запоем отвечали на поставленные ведущим вопросы. А в конце вечера взяли почетное третье место, чему радовались неимоверно. После пешком брели по промерзлым улицам. На повороте у центрального стихийного рынка купили елку.

Потом вдвоем ее тащили до дома Ксюши.

Замерзли, как собаки, но с поставленной задачей справились. Ну и, видимо, именно поэтому я не отказалась остаться у девушки, чтобы хоть немного согреться. А там уж она успела сбацать целую кастрюлю глинтвейна, которую мы к концу этого дня опустошили до донышка.

Она помогла нам развязать языки.

И извиниться.

А еще быть честными. До самого конца. Я еще раз, но уже более внимательно, но без нервного мандража рассмотрела фотографии той самой Маши. Отметила наше нереальное сходство, но теперь нашла и различия. У нас абсолютно совпадал каркас лица, но в деталях были нюансы: чуть иной изгиб бровей, родинка на скуле, оттенок кожи и цвета волос.





— Почему ты рыжая, а она блондинка? — рискнула спросить я у девушки.

— Машка стеснялась своей огненной гривы и ненавидела веснушки. Вечно штукатурила их толстым слоем тонального крема, а волосы обесцвечивала.

— Понятно...

— А еще она была повыше тебя сантиметров на десять.

— Да, — кивнула я с улыбкой, — мелковата я буду.

— Не наговаривай на себя, — рассмеялась подруга. — Но вы действительно очень разные. Просто, когда смотришь на таких, как вы с Машкой, двойников по отдельности, то мозг склонен «дорисовывать» сходство. Но если бы можно было поставить вас рядом прямо сейчас и внимательно сравнить, то мелкие различия стали бы очевидны. Это я сначала дрожала от вашей одинаковости. А сейчас смотрю на тебя и понимаю — ты совсем другая. Ты — не она, Маша. Не моя сестра. Но самый близкий друг. Понимаешь?

Где-то здесь меня и пришпилило чувством вины и стыда. Я больше не хотела ей врать. И не собиралась. И слова хлынули из меня резко. Одним бесконтрольным потоком. И было страшно, конечно, что я вскрываю свой засекреченный ящик Пандоры. Но Ксюша была важнее этой тайны.

— Меня зовут не Маша. Я не круглая сирота. И влюблена я была не в одного парня, а сразу в двух. Они соблазнили меня. Оба. Вместе. Понимаешь? Потом слепили из моей любви и абсолютного доверия забавное порнографическое хоумвидео и собирались благодаря ему отомстить своему отцу, за то, что он бросил их мать ради моей мамы. Но сделать этого не успели. Поэтому я здесь, Ксюша. Чтобы не позорить семью своим распутством.

Сглотнула шумно и добавила.

— Вот. Теперь ты знаешь все. И я пойму, если ты от меня отвернешься...





Глава 5.1


Милана

Я думала, что Ксюша тут же от меня отвернется. Брезгливо сморщит нос и смерит осуждающим взглядом. Возможно, даже назовет шлюхой и тут же выставит из своей квартиры. Я так ярко представила себе это, что не выдержала и громко всхлипнула, а затем закрыла лицо ладошками и горько расплакалась, коря себя за эту ненужную никому искренность.

Разве же люди поймут такое?

Разве смогут спокойно продолжать со мной общение, зная, что я позволила вывалять себя в грязи? Разрешила трахать свое тело на глазах у другого парня. И сама активно во всей этой позорной вакханалии участвовала: послушно раздвигала ноги, стонала, подмахивала, кончала. Сосала.

Любила...

Я ждала любой реакции, но только не ту, что последовала. Потому что Ксюша порывисто подалась ко мне и укутала в свои объятия. Крепко! А затем принялась гладить меня по голове и спине, нашептывая такие нужные мне слова утешения:

— Все хорошо, моя милая. Поплачь-поплачь. Я рядом. Я никуда не уйду. И никогда от тебя не отвернусь. Потому что ты ни в чем не виновата. Ты сильная. Ты смелая. Ты добрая, честная и самая чудесная девочка на свете...

— Мне так больно, — заскулила я.

— Знаю, знаю...

— Все внутри раскурочено!

— Верю...

— Я никому не нужна!

— Мне нужна...

— Меня просто использовали. Как вещь!

— Ты не могла этого знать...

— Боже, Ксюша, я до сих пор их люблю! И так скучаю! Смертельно! Я так от этого устала!

— Я помогу...

А дальше плотину слов прорвало. Моя история полилась горячим, бурлящим потоком. Я плакала, но сбивчиво и торопливо делилась прошлым с единственным на свете человеком, кто захотел меня слушать. Кто не был глух к истошным воплям моего разбитого вдребезги сердца. Кто нашел для меня хоть капельку тепла, чтобы просто поддержать.

А не осудить. Не возложить на мои плечи груз вины за то, что я посмела поверить в любовь.

И я говорила...

— Их звали Арсений и Кирилл. Братья-двойняшки. Сыновья нового маминого мужа. Они распланировали все заранее. Кто будет иметь меня первым, а кто вторым. А когда я клюнула на их отравленный крючок, то они заманили меня в свои сети, предварительно нашпиговав это место скрытыми камерами. И сделали кино. Мой первый раз стал для них всего лишь ток-шоу. Они врали, что любят меня. Что я им нужна и дорога. Что мы уедем из страны и будем жить, как настоящая семья. Только втроем. И я поверила во всю эту чушь. Представляешь? Развесила уши, как настоящая хрестоматийная дура. А они трахали меня и смеялись. Пока мне не открыли глаза на реальное положение дел.

— Как ты все узнала?

— Матери прислали телефон Кирилла. Там была вся его грязная переписка с братом. Они потешались надо мной. Над моими первыми, светлыми чувствами. Господи, мне так стыдно, Ксюша!

— Тебе не за что краснеть, милая. Ты не сделала ничего плохого!

— Но как же! Я едва не прикончила репутацию семьи!

— Что это за семья у тебя там была такая, раз вместо реальной помощи, тебе предложили фигурально умереть, м-м?

— Мой отчим губернатор и...

— Да хоть Папа Римский! — фыркнула подруга.

— Ты не понимаешь, Ксюш, — попыталась я объяснить, но девушка тут же меня ощутимо встряхнула за плечи и принялась ментально лупить такими очевидными, но чересчур болезненными фактами.

— Что было важнее: ты или его пост? Что было ценнее: бабки для твоей матери или душевное состояние ее единственной дочери? Что стояло на пьедестале ценностей этих людей, когда они сослали с глаз долой и из сердца вон эмоционально переломанного ребенка гнить в одиночестве без родных, близких и возможности банально выговориться?

— Я не знаю..., — задохнулась я, так сильно кольнуло у меня за ребрами. Где-то там, где пряталась моя перепуганная и оплеванная душа.

— Я знаю! Они выбрали бабки и власть, а не дочь, которую должны были защищать, — Ксюша отчеканила это так ультимативно, что я не решилась ей возразить.

Только снова заплакала горько, чувствуя себя настолько никчемной и пустой, что хотелось прямо здесь и сейчас превратиться в пепел. Может, хоть тогда бы у меня ничего не свербело, не ныло и не болело. Я бы перестала задыхаться. Мне не нужно было бы больше терпеть...

— Меня зовут Милана, — спустя миллионы секунд, прохрипела я.

— Красивое имя...

— А фамилия моя...

— Если хочешь, можешь не говорить.

— Няшина, — все же выдала я, а затем зажмурилась и понеслась под откос. — Она напилась с горя. Села за руль и разбилась насмерть. Спорткар вспыхнул, и тело той, кем я была раньше, сгорело дотла. Меня хоронили в закрытом гробу. Мой отчим Михаил купил для этого дела бесхозный труп в морге. И даже подделал экспертизу ДНК, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений, что в той аварии погибла именно я.

— Мать хоть к тебе приезжает?

— Звонит.

— Часто?

— За все время три раза.

— М-м...

— Она не хочет рисковать. Она долго шла к тому, что у нее сейчас есть. Она...

— Она — твоя мама.

Я не стала акцентировать внимание на том, что мамы у меня никогда, по сути-то, и не было. Была бабушка. Была я сама у себя. Но вот этой женщины, которая бы безусловно меня любила и берегла — нет. Судьба мне не дала такого счастья — ощутить подлинное материнское тепло.

— Ты же понимаешь, что она просто избавилась от тебя?

— Нет., Ксюша. Пока мне страшно это понять. Я подумаю об этом позже...

На этих словах я начала дрожать. Будто бы собиралась рассыпаться в визжащую от ужаса дисперсную пыль. Но подруга продолжала меня обнимать и не давала этого сделать. Она не отпускала меня ни на секунду, словно бы действительно хотела разделить со мной эту трагедию первой, но несчастной любви.

И она все держала...

Не отпускала.

Не осуждала.

И действительно просто была рядом. Теплая. Живая.

Родная!

И впервые за долго время я заснула в чьих-то объятиях по-настоящему спокойно и крепко. Чувствуя человеческое тепло. А проснулась я от тихого шороха. Это Ксюша торопливо куда-то собиралась, крадучись передвигаясь по еще темной гостиной. Чертыхалась себе под нос, разыскивая ключи от квартиры.

Я глянула на часы, стоящие на тумбочке, и нахмурилась. Было без пяти минут три часа ночи.

— Ксюш? Случилось чего? — хрипло позвала я, приподнимаясь на диване и сонно потирая глаза.

Девушка же замерла на мгновение, потом подошла ближе, взлохматила волосы на моей макушке. Присела рядом. Взяла меня за руку и переплела наши пальцы. А затем прошептала:

— Мне нужно уехать. Срочно.

— В больницу вызвали?

Ксюша глубоко вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза. А в них я разглядела какую-то хроническую усталость, которой раньше вовсе не замечала.

— Почти...

— Что это значит? — нахмурилась я.

— Это значит, что больные бывают разные. И кто-то не может себе позволить обратиться в приемное отделение или лечь в стационар. Раньше этим занимался мой отец. А теперь его друзья переключились на меня. И я...

— Что? — охнула я, не зная, что и думать, но Ксюша пояснила.

— Я оказываю конфиденциальную медицинскую помощь. Прокапываю высокоранговых алкоголиков. Привожу в порядок жен, которых «случайно» ударил муж. Штопаю ножевые. А вот сегодня...

— Боже…, — стиснула я изо всех сил ее ладонь

— Сегодня огнестрел.

— Ох ты ж!

— Да. Нужно вынуть пулю. Стабилизировать пациента. И сделать так, чтобы никто и никогда не узнал, что выстрел вообще случился. Так что, я поехала. А ты? А ты спи...

Ксюша порывисто меня обняла. Легко и по-сестрински поцеловал в лоб. А затем покинула квартиру...





Глава 6 – Притяжение


Милана

Время с того вечера потянулось медленно, но хотя бы отвисло от точки невозврата. Рядом с Ксюшей, мой мир худо-бедно, но начал наполняться смыслом, новыми открытиями и светлыми переживаниями. Хотя скрывать не стану, из глубин своей души я так и не смогла вычистить всю гарь, что оставила после себя грязная история с братьями Ремезовыми.

Я училась жить заново.

И верила, что однажды сердечная боль, тоска и апатия вовсе сойдут на нет. И возможно, я смогу сказать какому-то доброму и честному парню «да». А он своей любовью затрет последние воспоминания о том, как из меня слепили удобную вещь.

И пользовали забавы ради.

А пока мне осталось лишь раствориться в университетских буднях. Учеба давалась мне легко. В ней я тоже нашла своеобразное утешение после предательства любимых парней. Я отчаянно вгрызалась в гранит науки, и мне все было мало. Именно поэтому я, помимо основных пар, стала посещать еще и дополнительные курсы по хирургии, которые вела Ксения Воробей. И она, видя мое рвение, с упоением делилась со мной своим опытом, а я впитывала его, словно губка.

И полетели месяцы...

За ними годы.

Мать так и не появилась более в моей жизни. Она ограничивалась лишь редкими звонками и патетичными россказнями о том, как плохо ей без меня приходилось, как она скучала и как тяжело переживала эту вынужденную разлуку. Но щедростью отличалась особой. Регулярно закидывала меня дорогими подарками. Например, на третьем курсе, когда я по настоянию Ксюши сдала на права, Алла Ремезова подарила мне автомобиль премиум-класса, на котором я боялась ездить.

Да и давайте честно, машина не могла заменить такое нужное мне материнское тепло и заботу родного человека. Мне всего этого чертовски не хватало.

Но маме было плевать.

Даже не знаю, выкарабкалась бы я из этого протухшего болота, если бы на моем пути не встретилась Ксюша? Сомнительно...

На четвертом курсе я начала активно подрабатывать в клинике «Аранна Меди», которая принадлежала семье Воробей. Первые пару месяцев — администратором. А потом и ассистентом на простейших операциях. Это был по-настоящему ценный опыт, но невероятно волнительный.

Нет слов описать, какого это — стоять в операционной, держать инструменты и помогать опытному хирургу. Ксюша была строгим учителем, но справедливым. Она прививала мне не только чисто технические навыки, но и давала понять, насколько важно сохранять хладнокровие в самых сложных ситуациях. Особенно когда пациент находился на волосок от смерти.

Так и бежало время. То самое, которое совсем, казалось бы, меня не лечило. Прошлое все еще настигало меня во снах. И там, в этих видениях, таких ярких и реалистичных, я снова и снова отдавала всю себя Кириллу и Арсению. И позволяла им все. Абсолютно...

После этих забегов по чертогам моего разума я просыпалась совершенно разбитой и несчастной. Снова плакала. Снова себя жалела, а еще ругала за наивность и глупость. И только Ксюша, моя путеводная звезда и лучшая подруга, по факту ставшая мне старшей сестрой, понимала меня как никто. И продолжала за волосы тянуть меня к свету.

К жизни.

К новому завтра, в которое мне до сих пор так страшно было смотреть.

К осознанию того, что все, что ни делается — все к лучшему. И тот печальный опыт, что мне пришлось пережить с братьями Ремезовыми, лишь пошел мне на пользу. Я стала сильнее. Мудрее. А глубокие, рваные раны в моей душе однажды зарубцуются и станут частью меня, даруя пуленепробиваемый панцирь, через который уже нельзя будет так легко пробиться, как раньше.

Если бы я только знала, что у насмешницы-судьбы на этот счет было свое мнение. И она уже аккумулировала все силы, чтобы последующий удар стал еще сильнее, чем предыдущий.

А пока...

Я существовала в блаженном неведении, что все идет по плану. Ни шатко, ни валко, но идет же...

А потом наступил день, когда моя, склеенная по кусочку жизнь, вновь разбилась вдребезги.

Это было летом. В июне. Я как раз закрыла с отличием сессию. И мы с Ксюшей решили, что это отличный повод, чтобы отправиться за город и отметить очередной, пройденный мной этап. Мы с самого утра выдвинулись из душного города. По дороге закупились необходимыми продуктами, а затем помчались в арендованный заранее домик на берегу Оби.

Там мы планировали пожарить шашлык. Накачать себя как следует шампанским. А под закат дня отправиться в баньку и смыть с тела усталость, накопленную за прошедший учебный год.

Вот только ничего из перечисленного мы сделать не успели. Даже пакеты с продуктами распаковать не вышло. Вошли в домик, полюбовались тем, какой он уютный и миленький. А там уж у Ксюши зазвонил телефон.

Боже, если бы она только могла не взять трубку!

Но увы. Она быстро глянула на экран и поджала губы, а я поняла, что не ответить никак нельзя.

— Конфиденциальный клиент, — выдала она мне быстро и дала знак, что поговорит с ним на широкой террасе.

А я лишь легко кивнула ей, совсем не чувствуя подвоха. Никакого предчувствия. Ничего! Разве же только сожаление, что подругу могут выдернуть по какому-то срочному делу и наш отдых накроется медным тазом. Наверное, именно поэтому я и клюнула на этот отравленный крючок мироздания, что вновь решил проверить меня на прочность.

Или уже окончательно сломить.

— Маш, — вернулась в дом Ксюша, как-то странно на меня поглядывая.

А я нахмурилась.

— Что-то случилось?

— Слушай, мне твоя помощь нужна.

— Конечно, — тут же улыбнулась я девушке и подошла к ней ближе.

— Тогда поедешь со мной?

— Когда? — недоуменно развела я руками.

— Сейчас...

— Куда?

— Ассистировать мне.

— Ксюша..., — нервно сглотнула я, начиная понимать, куда она клонит. И не ошиблась.

— Послушай, у нас нет времени, да и я могу доверять только тебе. А одна я не вывезу. Там тяжелый случай. Снова, как и три года назад стрельба. Только тогда было навылет, золотые детишки баловались папиными пистолетами. А сейчас мне говорят, что пациент потерял много крови и две пули застряли в теле.

— Так ему срочно нужно в больницу! В реанимацию!

— Нельзя.

— Почему, господи?

— Откуда мне знать, почему, Маша! У богатых свои причуды!

— Жесть..., — потерла я виски кончиками пальцев и тяжело вздохнула, а затем все же согласно кивнула, даже не подозревая, что тем самым сама себе подписываю приговор, — хорошо, я поеду с тобой, Ксюш.

— Спасибо, — облегченно выдохнула подруга, а затем затараторила уже на ходу, направляясь прочь на улицу к своему автомобилю, где в багажнике у нее всегда хранился походный медицинский чемоданчик, — машина за нами приедет минут через пять. Оказывается, наш раненный находится в соседней деревушке. Так что, достанем пули, заштопаем парня, перельем ему кровь и будем свободны. Работы на пару часов максимум. Не более...

— Угу, — шла я за ней, мысленно настраиваясь на операцию, которую никогда в жизни не делала и к которой была совершенно не готова. Но Ксюша почему-то в меня верила, и я не имела права ее подвести.

Именно поэтому я села в черный, тонированный в хлам внедорожник, который точь-в-точь по времени приехал за нами. И всю дорогу хранила молчание, пока нас везли неведомо куда, петляя между деревьями. И не обратила особого внимания, когда машина притормозила у пункта пропуска, где к нам вышли бравые ребята с автоматами наперевес.

Проверили машину с собакой и зеркалом под днищем. И нас прощупали как следует. И только тогда дали добро ехать дальше, полностью отсекая нас от внешнего мира высокими кованными воротами. И лишь спустя еще пару минут автомобиль притормозил у обычного на вид деревянного сруба.

В который я и шагнула вслед за Ксюшей.

А дальше, прежде чем войти к пациенту, мы наскоро приготовились. Надели на себя халаты, колпаки, маски и перчатки. И только тогда сделали последний шаг.

В глубокую кроличью нору.

И я полетела в нее сразу же, когда поняла, кому именно я должна сегодня спасти жизнь...





Глава 6.1


Милана

— Маш, отмирай, — шикнула на меня Ксюша, но я была не в силах отвести взгляда от лица, которое последние три с половиной года видела лишь во сне. И которое до сих отчаянно любила всем сердцем.

И оно, глупое и недальновидное, тут же потянулось бессознательно к своему прекрасному мучителю. Завизжало до изнеможения. Заскулило. Завыло! Требовательно забилось о ребра, призывая пустить его к своему кумиру. Тому самому, что однажды отпинал нас забавы ради.

Поглумился.

Испачкал.

Оплевал.

Предал...

И не за что-то. Не за какой-то недопустимый и страшный проступок. А просто так. Потому что достать своего отца Кирилл Ремезов не мог — кишка была тонка сразиться с истинным врагом. А вот мелочно напасть на девчонку, наивную и неопытную — это легко! Это — пожалуйста!

Но видимо, этот мир еще прогнил не до самого своего основания. А иначе, как объяснить, что этот человек лежал здесь, раненный и весь в крови? Только гребаной справедливостью! А посему, кто я была такая, чтобы ей мешать?

Пусть себе дальше идет по дороге смерти!

Пусть!

Мне все равно...

Боже! Помоги мне!

А может, я просто сплю? Или у меня все-таки начались галлюцинации? Ущипнула себя на руку.

Нет. Эта действительно была уродливая реальность. И ей стало скучно просто наблюдать, как я сохну от тоски, вот она и решила подкинуть мне очередной жестокий и непроходимый квест.

— Маша! — рявкнула подруга, но я побоялась перевести на нее свой испуганный, затравленный этой встречей с прошлым, взгляд. А еще я рисковала просто рухнуть на пол и расплакаться в голос.

Ибо было невыносимо!

Тело одеревенело. Легкие застопорились. Нервная система и вовсе ушла в крутое пике. Мне хотелось все бросить и убежать отсюда без оглядки. Или взять скальпель, а там уж довершить то, что не успела сделать пуля. А потом и себе его воткнуть прямо в сердце!

Ведь я не знала, как еще заглушить эту нескончаемую, агонизирующую боль...

— Соберись, черт тебя дери!

Рецепторы взвыли пожарной тревогой, напитываясь резким запахом антисептика и крови.

— Я готова, — прохрипела я на автопилоте и все же нашла в себе силы кивнуть подруге. Ну, потому что, что еще я могла сделать? Сдохнуть ведь не получалось. Любимого предателя добить рука бы не поднялась. И сбежать не вышло бы — ноги вросли в пол, как только глаза его увидели. Мне малодушно, но жизненно необходимо было хотя бы еще немного постоять здесь.

Нажраться его образом.

Он ведь все равно без сознания. Верно? Не узнает. Не поймет. Не почувствует. На моем лице маска. Да и, скорее всего, этот человек давным-давно забыл, что в его жизни когда-то была жалкая, влюбленная в него идиотка Милана Няшина. Я ничем не рисковала...

Правда же?

И ноги сами шагнули вперед. Мозг улавливал приказы Ксюши. А руки делали свое дело.

Пока мои глаза просто смотрели. На него!

И закрутилось...

— Хэй, парень, — подруга привлекла внимание громилы, что до сих пор стоял в дверях и хмуро поглядывал, то на нас, то на раненого, — мне нужен сильный помощник. Сейчас же!

— Зачем? — буркнул мужчина.

— Он будет держать пациента, пока я буду в нем ковыряться. Когда начнется поиск и извлечение пули, то раненый будет орать и дергаться, чем будет только усугублять свое состояние и мешать мне. Так что пусть наш помощник наденет халат и перчатки, волосы под колпак. И быстрее! Мы не можем терять драгоценное время.

— Я помогу...

— Еще вода нужна. Много! Кипяченая!!!

— Бывалые уже. Приготовили.

Что? Я не ослышалась? Это с Ремезовым не в первый раз? Или как понимать такой ответ. Но додумать мне не дали, сразу же подтверждая мои догадки, от которых меня прострелило электрической судорогой страха.

— Кровь?

— И кровью тоже запаслись, док.

— Где застряла пуля? — Ксюша подошла к Кириллу и принялась пристально его разглядывать, жестом давая мне понять, чтобы я срезала одежду со всех мест, где визуально просматривались прострелы.

А меня аж заколошматило всю. Смотреть на него — это еще полбеды. Но дотрагиваться — смерти подобно. И она со мной случилась! Ибо как еще можно было объяснить то, что начало происходить с моим телом, когда кончики пальцев прикоснулись к нему — к парню, без которого я так и не научилась жить.

Лишь убого существовать — вот все, что мне осталось.

— Целились в сердце. Но попали только в плечо и в руку. В боку еще одна прошла навылет, — безэмоционально бубнил громила, уже облачившись в халат, колпак и перчатки. Затем подошел ближе и жестко зафиксировал Ремезова, вытягивая и зажимая его раненую конечность.

Так профессионально, будто бы не раз и не два это проворачивал.

— Маша, баллончик с заморозкой давай. Брызгай на места выстрела. На другую анестезию нет времени.

— Хорошо...

— Дренируй раны, пока я буду оттягивать края и искать пулю.

И я тут же схватилась за спринцовку, а Ксюше передала пинцет. Кровь мешала нам сделать все быстро и четко, я уже было начала переживать, что поврежден какой-то крупный сосуд и мы бессильны перед неизбежным концом, но мне все же удалось как следует осушить рану. И тогда Ксюша коротко, но ультимативно приказала мужчине.

— Держи крепче! На максимум, — и засунула в отверстие палец, пытаясь нащупать то, что искала.

— Ну как? — прошептала я.

— Нашла.

Боже! У меня в глазах вспыхнул столп ослепительных искр. И на ногах я устояла лишь чудом. Вот только все, что уже произошло в этой комнате, были цветочками, по сравнению с теми ягодками, что начались потом.

Потому что Кирилл глухо застонал. Мелко задрожал под руками того, кто его удерживал. А затем и протяжно закричал, потому что мы с Ксюшей его пытали. На весь возможный максимум!

— Так, Маш, давай. Разводи края раны до предела, а я ее подхвачу и потяну.

Не могу!

— Живо!

Господи...

Попытка. Провал. И снова. И снова. Пуля соскальзывала с пинцета. Кирилл бился и вырывался, покрываясь крупными бисеринками пота. Отрубался на пару секунд. Опять кричал от боли. Ругался бессознательно матом. Обещал, что всех убьет. А затем жалобно шептал что-то неразборчивое.

— Оставьте...в покое...к ней...мне надо...хватит!

Бредил...

Наверное, видел кого-то в этой бессознательной агонии. И все никак не давал Ксюше спокойно дернуть из раны кусок металла, спрессованного плотью.

— Да держи же ты его крепче!

— Блядь, — гаркнул мужик, — держу!

И пуля все-таки поддалась Ксюше. Через несколько секунд звякнула о металлический край медицинского лотка. А подруга снова отдавала сухие приказы.

— Так, кости целы. Повреждены только мягкие ткани. Маша, я пока вторую поищу, а ты проверь рану. Удали из нее остатки ткани, которые туда затолкала пуля. Закончишь — сразу промывай и накладывай стерильную повязку.

— Хорошо, — сипло прокаркала я, не понимая, как вообще у меня получалось еще оставаться в сознании, четко выполнять поставленные задачи и свихнуться.

Как? Как? Чудом!

Второй кусочек металла дался Ксюше гораздо проще. Да и Кирилл уже окончательно обессилил и лишь бесконечно постанывал. А когда вся операция подошла к концу, то вдруг встрепенулся всем телом, а затем резко дернулся в мою сторону. И открыл глаза.

Карие.

Подлые.

Любимые до невменоза!

И они абсолютно осмысленно скрестились с моими. Навынос...





Глава 6.2


Милана

Несколько бесконечных, звенящих мгновений Кирилл пристально смотрел на меня. И я в нем тоже тонула — в этой карей, любимой до судорог глубине. И глохла от звона моего бьющегося от тоски и паники сердца. Как на вулкане! Где любовь и ненависть, страх и отчаяние смешались в каком-то адовом коктейле чувств, разрывая меня изнутри на куски. И хотелось до ломоты в костях прямо сейчас бросить все и бежать отсюда без оглядки. Но в то же время я бы все отдала, чтобы можно было остаться рядом с ним.

Навсегда!

— Ангел..., — поднял он вверх не задетую пулей руку и провел кончиками пальцев по медицинской маске, которая закрывала мое лицо. Реальность между нами дрогнула. А я отчетливо поняла, что все закончилось — он уже был не здесь.

Не со мной.

Его взгляд расфокусировался. В нем больше не было ни капли узнавания. Только агонизирующая боль. А в следующую секунду Кирилл снова потерял сознание.

— Все еще бредит, — выдала Ксюша, — в его состоянии это нормально.

А у меня руки опустились.

Потому что на меня многотонным составом накатили воспоминания того, как этот парень ласково, но достаточно избито называл меня раньше. Малышка, детка, сладкая...

А теперь рядом с ним была та, кого он даже в горячечной лихорадке искал в лицах других людей. И только тогда, когда находил, успокаивался. Как произошло и сейчас. Эта девушка была для него ангелом. А я...

Я так и осталась проходной историей, которую он с братом натянул в два ствола.

Фу!

Какая же я жалкая размазня...

Ремезов меня с дерьмом смешал, а я на него слюни пустила. А ну-ка, соберись, тряпка!!!

Вроде бы получилось, но местами. Остаток операции я провела словно в тумане, работая на полнейшем автопилоте. Спокойная внешне, изнутри меня била мелкая дрожь. Тело буквально гудело от напряжения. Адреналин убойными дозами поступал в кровь еще позволяя мне держать себя в руках и не расплакаться. Но горькая, не поддающаяся никакому контролю душевная боль стремительно его выжигала. А я сама держалась из последних сил.

Но я справилась. А затем отошла к стене и тяжело привалилась к ней, в совершенной прострации ожидая, пока Ксюша раздаст последние рекомендации по уходу за раненным. Когда же все наконец-то закончилось, меня не нужно было просить дважды — я содрала с себя халат, колпак и перчатки, но маску на лице на всякий случай оставила. А там уж первой побежала на выход и уселась в тот самый тонированный автомобиль, что привез нас в это гиблое место, в котором жило чудовище, способное меня растерзать.

Тут-то и пришел откат.

Я всхлипнула. Зажмурилась и с силой сжала переносицу, умоляя себя подождать.

Не реветь сейчас!

Не умирать, снова от него уезжая...

Боже! Ну, за что ты так меня мучаешь?

— Как ты? С тобой все в порядке? — спросила Ксюша, усевшись рядом со мной на заднее сидение.

— Угу, — кивнула я, не смея смотреть ей в глаза. Иначе бы точно не вывезла.

— Может, подышишь немного свежим воздухом? — продолжала волноваться за меня девушка, а я закончилась.

— Я прошу тебя, поехали отсюда скорее, Ксюша! — зашипела я и все же повернулась к ней. И тогда она в моих глазах увидела все.

Весь тот океан зашкаливающей боли и тоски, что я скрывала от посторонних, но в котором давно уже не просто утопилась, а канула на его дно.

— Маш..., — стиснула мои ледяные пальцы подруга в знак поддержки, но я этого даже не ощутила. Слишком была раздавлена этой встречей с прошлым. И напрочь обесточена.

— Потом..., — прошептала я одними губами, а Ксюша тут же скомандовала мужчине, что занял место за рулем.

— Нам нужно быстрее вернуться. Вы можете как-то ускориться?

Водитель кивнул. И железные ворота перед нами наконец-то начали открываться под бешеное тарахтение моего сердца и под звук отбойного молотка, что шарашил по моим воспаленным мозгам.

И вот уже свободна была так близка...

И снова мимо, зашвыривая меня в омут паники и всепоглощающего ужаса.

— Сань? — ожила где-то в салоне рация.

— Слушаю, — взял в руки трубку водитель, пристально наблюдая за нами в зеркало заднего вида.

— Девушек задержи пока.

— Они торопятся.

— Мы с ними еще не закончили.

Что?

Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!

— Хэй, мы свое дело сделали, — вмешалась в разговор Ксюша, — и мы хотим уехать. Сейчас же!

— Уедешь, когда я решу, — равнодушно отмахнулся от слов девушки водитель, а я присмотрелась к этому мужику и вдруг отчетливо поняла — он не наемный персонал. И там, в комнате, когда мы вытаскивали с того света Кирилла, тоже нам помогал не простой служака из разряда принеси-подай. Черта-с-два! Слишком много пафоса и тестостерона. Слишком много льда было в их пустых с виду глазах.

И у меня онемело все внутри.

Я уж было взялась за ручку открывания двери, чтобы убежать отсюда без оглядки, куда-то в лес или в соседнюю страну, чтобы Кирилл Ремезов и его страшные друзья никогда меня более не нашли.

Но не успела.

Стекло с моей стороны внезапно опустилось. А спустя мгновение в него сунули пухлый конверт. Я отшатнулась от него, как от проказы. Но водитель лишь устало покачал головой, видимо, поражаясь моей дремучести, и пояснил:

— Это ваше вознаграждение. За помощь. И за молчание. Помните: вас здесь не было. Вы здесь ничего не видели. Это понятно?

Ксюша тут же потянула конверт, а затем скомандовала своим менторским тоном, коего боялись все студенты нашего мединститута:

— Все понятно. А теперь едем. Живо!

Машина тронулась.

У меня потемнело в глазах. Тело сковало толстой коркой льда. Кипящая кровь отхлынула от лица, заставляя кожу покрываться холодным, липким потом. Ксюша поджала губы и кинула на меня еще один обеспокоенный взгляд. Но более расспросами не пытала.

Пока мы снова не оказались у арендованного домика. Но и тогда она медлила, дожидаясь пока машина с пугающим громилой за рулем, скроется вдали. И только тогда решительно повернулась ко мне, залпом выпаливая закономерный в этой ситуации вопрос:

— Кто это был, Маш? Кого мы оперировали? Ты его знаешь, да?

Но ответить я не успела.

В заднем кармане джинсов оглушительно заорал мой мобильный. Я вздрогнула, но все же взглянула на экран гаджета, а затем, объятая парализующим страхом, приняла звонок от Аллы Ремезовой, боясь услышать, что меня разоблачили. Что меня снова подвесили за волосы над ментальной выгребной ямой, грозясь скинуть туда за проступки других людей.

Но обошлось.

Пока что...

— Мама?

— Милана, ахтунг! — истерично заорала женщина. — Быстро собирай чемоданы и дуй в аэропорт. Через три часа у тебя вылет из страны. Билеты скину по почте. Вернешься, когда я разрешу. Поняла меня?

— Но...

— Никаких но, дура! Кирилл в Новосибирске! Если он узнает, что ты жива, то я лично доберусь до тебя и придушу собственными руками!

Боже...





Глава 7 – Приглючило


Кирилл

— Ремезов, блядь! Ты какого хера на ноги встал, а? — гаркнул мой друг и с недавнего времени бизнес-партнер Саня Корецкий, но я от него лишь отмахнулся.

— Не жужжи. Башка болит.

— Конечно, она болит, придурок! Ты еще два дня назад чуть ласты не склеил.

Сука!

Два дня...

— Ну вот и не ори, а лучше порадуйся, что я живой, — прохрипел я, еле ворочая языком.

Я с таким трудом отскоблил себя от кровати и так долго телепался до этой гребаной будки охраны, что остатки сил не имел никакого желания тратить на пустые препирательства. Я и так слишком долго ждал, чтобы проверить то, от чего вся моя суть заходилась в эпилептическом припадке.

— Мы, знаешь, сколько в тебя крови влили, Ремезов? — буркнул его двоюродный брат Андрей, но я лишь скривился.

— Честно сказать, нет.

Мне было нужно узнать другое. Я совсем спятил или то был восхитительный бред моих воспаленных отчаянием и тоской мозгов. Если все же последнее, то я согласен подставлять свое тело под пули снова и снова, только бы еще хотя бы раз посмотреть в ЕЕ глаза.

Увидеть в них такую же боль, что съедала и мое сердце, и тогда уже окончательно сдохнуть...

— Кир, ну реально, давай ты вернешься в постель, скажешь, что тебе нужно и мы все сделаем, — предложил Андрюха, но я пропустил эти его слова мимо ушей.

Не до него мне сейчас было.

Категорически!

— Кто..., — договорить не смог, подавился воздухом. Еще и в плече прострелило до искр в глазах. Это я слишком резко завалился в кресло перед мониторами, пытаясь сфокусировать свой поплывший взгляд на изображении.

— На вот, попей, — протянул мне бутылку с водой Саня, и я тут же жадно к ней присосался. И только когда промочил горло, заговорил вновь.

— Оперировал меня кто?

— Дочка Воробья.

— Ебать ты мне новую вселенную открыл, — осклабился я, чувствуя, как внутренности заливает серной кислотой от острого разочарования, но оба брата лишь жестко усмехнулись.

— Зачем спрашиваешь? — нахмурился Андрей.

— Приглючило..., — буркнул я, все же справляясь с нехитрой системой хранения данных и находя в ней архив видеонаблюдения.

И давай его трясти, врезавшись глазами в кадры того, как на закрытую территорию, принадлежащую братьям Корецким, въезжает автомобиль, за рулем которого сидел Саня. Спустя всего минуту из него вышла та самая девушка, что достала из меня две пули.

Я затаил дыхание.

А затем стремительно выпал в минус.

— Рыжая..., — на изломе прохрипел я, с психом откидывая от себя мышку и устало прикрывая глаза.

Блядь!

Но все ведь было так реально. Так четко! Так ярко! Я точно помню, что из-под медицинского колпака пробивались белокурые пряди. А я за секунду истлел от радости просто видеть их и тонуть в глазах цвета счастья. Неужели мои мозги до такой степени взбились в кровавый гоголь-моголь, что я уже блондинку от рыжей отличить не мог?

Сука!

Мне в который раз банально показалось...

А ведь так уже случалось раньше. Я бежал на смех. Сворачивал голову на отголоски аромата. Зависал на фигуре. Залипал на губы или глаза. И каждый раз это была НЕ ОНА.

Лишь жалкий суррогат, который чем-то напоминал мне моего ангела...

— Ты ее знаешь? — свистящим голосом на очевидном негативе спросил Андрюха, но я только отрицательно качнул головой.

— Нет. Сказал же: приглючило меня, парни, — вздохнул я потерянно, снова открыл глаза и уже было собирался подняться из кресла, да и свалить отсюда к чертовой бабушке, как снова вперил взгляд в экран монитора.

И в моменте выпал в нерастворимый осадок.

Охуеть...

Бах! Бах! Бах!

Это пульс шипастой булавой зашарашил по моим вискам. Это где-то за ребрами слетело с катушек мышца, перекачивающая вскипевшую за доли секунды кровь. Это во мне яркими фейерверками взорвалась темная, необузданная и всепоглощающая надежда на хотя бы вот такую передышку.

Пусть и бутафорскую. Пусть!

Мне уже, если честно, плевать.

Я так устал...

— Кто это? — на максимум приблизился я к пиксельной картинке, силясь рассмотреть ту, кто вышла из машины вслед за рыжей девушкой.

— Хер знает, Кир. Помощница, — пояснил мне Андрюха, пока я давился собственным обезумевшим сердцем.

— На подхвате была, — дополнил брата Саня.

— Как зовут? — продолжал я сходить с ума, ощущая, как все тело рвется на части вместе с натянутыми до предела нервами.

— Без понятия, — почти в унисон ответили братья Корецкие, пока я продолжал всматриваться в картинку на экране. И чем больше смотрел, тем больше приходил к выводу, что ни хрена мне не показалось.

Нет!

Потому что за расплывчатой картинкой я видел то, что скрыть было нельзя. Походка. Такой знакомый до боли жест, смахивающий светлый локон со лба. Так ведь не бывает, правда?

Нет? Или, да?

Что это?

Реинкарнация?

Или чертов дар небес, чтобы не позволить мне окончательно слететь катушек от душевной боли. А может, и вовсе проклятье, чтобы от опьяняющей надежды разложиться на атомы, а потом рассыпаться пеплом от разочарования, что сам себя обманул.

Прищурился…

Слишком далеко. Лица не рассмотреть.

— Вы ее видели? — спустя бесконечную вечность ткнул я пальцем в экран, сглотнул тяжело, а затем достал из кармана свой телефон, судорожно проваливаясь в свой драгоценный архив, где, словно Кощей Бессмертный, хранил фотографии с моей Миланой.

Нашел одно, где она была так невероятно прекрасна, что глазам стало больно. И все же задал пугающий меня до усрачки вопрос:

— Похожа на эту девушку?

Вот только Саня дернул как-то странно головой. А Андрей вроде бы и вгляделся в снимок на моем мобильно, но тут же пожал плечами и вовсе отвел глаза.

— Похожа или нет?

— Хуй знает, Кир..., — выдавил из себя старший Корецкий. А младший добавил.

— Мы смотрели не на блондинку.

Заебись.

Я тяжело откинулся в кресле и глянул на братьев, которые играли желваками и мерились взглядами по-волчьи и с явной претензией. Мне на их страсти мадридского двора было откровенно насрать. Но, черт возьми, эти мужики спасли мне жизнь.

Хоть я и не просил.

Я был им обязан. Но все же уточнил:

— Кто она вам, ну, эта рыжая?

— Никто, — слишком поспешно ответит Саня.

— Неважно, — в тон ему выпалил Андрей.

Они снова переглянулись между собой, раскаляя атмосферу стремительно и до предела. А я понял, что уже не остановлюсь. Вот ведь — у меня почти случился сердечный приступ от крошечной, призрачной, но такой вожделенной надежды на долбанное чудо.

Я изнутри дрожал!

Нет, разумеется, я знал, что моей любимой девочки уже давно нет среди живых. Но если где-то на этом свете ходила и дышала ее двойник, то все — у нее не было больше иного выбора, кроме как быть со мной до конца своих дней. Ибо иначе я просто не вывезу!

Я ее найду.

И привяжу ее к себе. А там уж...

Буду жить иллюзией, пока не уйду за черту к своей настоящей Милане.

— Ладно, парни. Ладно, — кивнул я устало, но решительно, — почему именно этой девчонке выпала честь доставать из меня пули? И вы уверены, что она не сдаст нас ментам? Мой брат, разумеется, та еще конченая скотина, но я не хотел бы, чтобы его закрыли.

— На этот счет можешь не волноваться, Кир, — Саня подошел к стоящему в углу холодильнику, открыл дверцу и достал две бутылки пива. Одну передал брату, другую — для себя. Свинтил крышку и жадно сделал несколько глотков.

— Почему? — надавил я сильнее.

— Потому что Ксюша — дочь своего отца. А он был не только талантливым хирургом с «золотыми» руками, но и умел быть благодарным «семье». Он штопал наших парней, работал в «полях» в лихие девяностые. Братва за это отгрохала ему сеть клиник.

— Тогда почему не он меня чинил? — прервал я Андрея.

— Потому что почти пять лет назад Воробья заказали, но все обставили красиво. Зимняя трасса. Он выскочил под фуру. Тачка загорелась. Там даже вскрывать было нечего. Но машину перед поездкой подшаманили — это мы знаем наверняка. Вот только, кто это сделал, так и не нашли. До сих пор.

— И вы рыжую поделить не смогли? — шепотом выдал я, но Саня меня все же расслышал.

И ответил:

— Она неприкасаемая, Кир.

Что ж. До этого мне дела уже не было. Главное сейчас было другое. И я упрямо пошел на таран:

— Мне нужно ее найти, — ткнул я в монитор. — И поговорить. Прямо сегодня! Прямо сейчас!

И снова всмотрелся в экран, на котором на себя натягивала халат, колпак и перчатки девушка, которая до рези в глазах была похожа на ангела...





Глава 7.1


Кирилл

— Ну, какой тебе говорить, Кир? — видимо, окончательно психанул от моих требований Саня. — Ты на ногах еле стоишь, вон уже опять весь серо-зеленый. Сдохнуть хочешь?

Я хотел, да. Но не получалось.

А теперь на горизонте замаячила хоть и сомнительная, но все же пилюля от моего прогрессирующего сумасшествия, сопряженного с перманентной сердечной болью и гниением души.

— Не раньше, чем задам пару вопросов вашей этой неприкасаемой, — упорно стоял я на своем.

— Нет! — рявкнул Андрюха, а я насмешливо поднял брови.

— Неужели?

— Пару дней отлежишься, лучше станет и тогда...

— Я уже отлежался, блядь! — оборвал я Корецкого на полуслове, но на этих мужиков, где залезешь, там и слезешь.

— Ремезов! — гаркнули братья на меня в унисон.

Мне лично было до звезды, что они думали на этот счет. Я хотел обмануться этой вожделенной иллюзией, чтобы хоть ненадолго за ребрами перестало свербеть и ныть. Чтобы вздохнуть всего лишь раз за все эти годы полной грудью. Чтобы просто утопиться в пластилиновом счастье...

Я видел ЕЕ глаза!

Я снова смотрел в НИХ!

Пару секунд я тонул в их глубине. И мне была позарез нужна еще одна доза! Любой ценой...

— Ладно, не хотите помогать, тогда я сам себе помогу, — выдавил я хрипло, вставая из кресла. Ноги дрожали, как у датого до состояния комы.

— Сидеть! — рявкнул Андрюха, но я лишь отмахнулся.

— Мне. Надо!

— Зачем, хоть можешь объяснить? — насупился Саня, а я так устал носить все в себе, что не выдержал и надломился. Где-то внутри, там, где меня еще худо-бедно удерживал на плаву внутренний стержень. А теперь и он сдал свои рубежи.

— Три с половиной года назад моей любимой девушки не стало, — скрипучим, надломленным голосом прохрипел я. — А два дня назад мне показалось, что я смотрел в ее глаза. Мне нужно убедиться, что мне не привиделось. А там хоть порвись. Вы понимаете?

Они не понимали.

И я не знал, дошел ли до Корецких хотя бы какой-то крошечный цимус ситуации. Главное было одно — они оба кивнули мне, но выставили условия:

— Давай хотя бы обезбола тебе вкатим лошадиную дозу?

— Не возражаю...

Спустя всего двадцать минут я на блаженном облегчении уже развалился на заднем сидении автомобиля и стремительно двигался в сторону Новосибирска. Саня за рулем. Рядом с ним Андрюха. Они о чем-то переговаривались тихо. Прислушался невзначай и грустно улыбнулся.

Но не полез в их спор.

Они делили свою неприкасаемую девочку. Сами не понимали, что делали это. А мне этот словесный пинг-понг с вполне себе ощутимой собственнической энергетикой, был очевиден на все сто. И еще три с половиной года назад я бы мог осторожно натолкнуть их на мысль, что ничего делить не надо.

Что любовь втроем — это не сказки для дураков.

Что один мужик хорошо. А два — еще лучше. И ОНА это обязательно оценит. И даже если не выберет кого-то одного, то счастье любимой встанет на первое место, и только на второе желание быть для нее единственным.

Я это знал.

Но теперь я молчал. Как чертова тупая рыбина, выброшенная на берег морской. Ибо школу жизни я прошел замечательную. Потому что в нашем бермудском треугольнике было слабое звено — это я. А ведь Арсений просил меня удалить все фотографии и переписки с телефона.

А еще умолял меня во всем признаться. А я трусил. Покрывался липким, холодным потом, представляя себе зубодробительную реакцию Миланы, где бы она резонно не поняла наши мотивы. А потом бы закономерно нас послала на хуй, оставляя ни с чем.

Вот такой я был — трус!

А теперь ничего не вернуть...

Из-за меня!

Именно поэтому я не сдавал брата. Это было второе за эти годы покушение. И я, наверное, мог бы все прекратить. Но я считал, что все это заслужил. Прошлый раз меня чуть не прирезали. В этот раз едва ли не пристрелили. Ну и что? Зато я чувствовал, что хоть немного, сотой долей, но отплатил свой неоплатный долг перед НЕЙ.

Остаток дороги я не слушал, что болтали Корецкие. Я предпочел в юбилейный раз затереть взглядом фотографии Миланы. И будто бы услышал ее звонкий смех.

Ощутил прикосновения ее тонких пальцев к моим щекам.

Аромат ее тела. Такой чарующий, нежный, но сладкий.

Пиздец...

Как же безбожно я по ней скучал!

И вот наконец-то машина остановилась возле новостройки прямо на набережной Оби. И за ребрами у меня все сжалось от нетерпения. Двигатель заглох, а я явственно ощутил, как внутри меня скрутилась до предела раскаленная добела спираль моей покореженной души. А там было все: тоска, страх и надежда на то, чтобы отыскать в этом мире хоть какой-то маяк, который повел бы меня сквозь бесконечные унылые годы, что мне отмерены — и к концу.

Чтобы однажды встретиться с Миланой за чертой.

Спустя еще минут десять меня уже оставили на лестничной площадке у нужной двери. И я с силой вдавил кнопку звонка до предела. Я знал, что Ксения Воробей была дома. Потому что и братья Корецкие это тоже знали. Потому-то мы приехали именно сюда, а не в ее клинику или в институт, где девушка преподавала.

И я хмыкнул, понимая, что рыжую пасут. Причем капитально так...

Но тут же выбросил все эти ненужные мне мысли из головы, как только услышал, как из-за двери раздался музыкальный женский голос:

— Кто там?

— На перевязку.

Замки прокрутились тут же. А передо мной предстала девушка. Красивая. Рыжая. Эффектная. И ее выразительные глаза смотрели на меня без разящего вопроса. Спокойно. Ровно. Мол, ну что тебе тут надо, болезный?

Шоколада...





— Здравствуйте, Ксения. Помните меня?

В ответ я получил лишь утвердительный кивок. И шаг назад. А еще вопрос, за который я тут же зацепился всеми конечностями.

— Чем обязана?

— Разговор есть. Конфиденциальный. Я зайду?

— Ладно...

Спустя пять минут мы уже расположились в современной кухне-гостиной. Хозяйка этого дома кипятила чайник и расставляла на столе печенье, которое, и мы оба это знали, никто есть не будет. А я не стал терять время на лишние расшаркивания. И сразу попер в лобовую, потому что сам себе напоминал гранату с выдернутой чекой.

И пока Воробей мудрила с чаем, который мне никуда не упирался, я без разрешения начал осматривать ее жилище, попутно переходя к цели своего визита.

— Ксения?

— Да? — подняла она на меня свои теплые, зеленые глаза.

— Спасибо вам, что спасли мне жизнь.

— Абсолютно не за что. Это — моя работа.

— И все же...

— Хорошо. Принято, — подмигнула она мне, но вовсе не кокетливо, а так, будто бы просто давала понять — дергать пули из живого тела ей не привыкать.

Ладно. Едем дальше...

— Вам помогала девушка, да? Я тоже должен ее поблагодарить, — я поднялся с табурета, на котором все это время сидел, а затем решил сделать обход по квартире, вынюхивая хоть что-то, и почти сразу напоролся на рамку с фотографией, стоящей на каминной полке.

Оп-па!

Именно тут я максимально быстро и поплыл.

Изнутри взорвался, как чертов ржавый фугас.

Бам!

А затем протянул руку и подхватил фото, на котором была запечатлена ОНА. Девушка, которую я уже видел прежде. А теперь слишком быстро выпадал в минус, понимая, что это совсем не моя Милана. Даже близко.

Ее блонд был ненатуральный. Форма лица чуть не та. Родинка над левой губой разила диссонансом. И губы — у моей Миланы они были явно пухлее.

Короче, не то пальто...

Но глаза!

Пиздец!

Один в один!

— Это она?

— Что? — вопросительно прищурилась Воробей, а я потряс рамкой в воздухе, чтобы до нее поскорее дошло то, о чем я говорил.

— Кто это? — уже более точно спросил я, а Ксения улыбнулась.

— Ах, да. Именно! Это моя сестра.

Почему я не удивлен, да? И какого хрена я ждал? Долбаного чуда?

Очень смешно?

— Родная?

— Да, родная. Ее зовут Мария, и она пока еще учится на медика. Но вы не переживайте, она у меня очень смышленая и невероятно талантливая. Именно потому я и позволила ей мне ассистировать. Смотря на вас, я вижу, что все прошло удачно и вам не на что жаловаться, верно?

— Да, это так...

Кивнул я, а сам не прекратил смотреть на девушку, которая так походила на мою Милану. На первый взгляд — почти стопроцентное попадание во всем. Да! Но я-то знал каждую трещинку своей любимой девочки, а потому меня было не обмануть. Да и зачем? Когда я сам обманываться рад.

— Но все же я бы хотел ее тоже лично поблагодарить за свое спасение. Где она? — спросил я, подписывая нам с девчонкой смертный приговор.

Без шансов на оправдание...

— Уехала отдыхать.

— Надолго?

— До конца лета.

Ясно...

— Жаль, — покачал я головой, ментально убиваясь в хлам за пару мгновений. Прямо вспыхнул изнутри и едва ли не перегорел да основания, превращаясь в покореженный остов спички — скрюченный и жалкий.

Но опускать руки я не планировал. А потому лишь подмигнул девушке и выдал:

— Что ж, значит не судьба. Но вы передайте ей от меня мои самые пламенные приветы и еще вот это, — и я выложил на стол два одинаково пухлых конверта, где была плата за мою бренную жизнь, которая даже мне была не дорога.

А затем забил на чай. И на печенье. И двинул на выход, подводя неутешительный итог этого марлезонского балета, который я намерен был превратить в лютый экшен. Спустя еще пару минут я покинул гостеприимную квартиру и вошел в лифт.

Спустился вниз.

Снова сел в тачку Корецких и задал вопрос:

— У вашей неприкасаемой есть сестра по имени Маша?

И тут же получил исчерпывающий ответ:

— Да...





