Глава 1


Последняя сосна росла на самой опушке, и Больд, не замедляя бега, толкнулся от нее ногой, а она выскочила из земли вместе с корнями и улетела куда-то назад.

Валить впереди было уже нечего, лес кончился, и за ним открылось широкое поле, а вдалеке показались стены Северана. Ход Больд сбавлял понемногу, чтобы не пропахать с разбегу борозду до самых ворот, а сам вовсю глазел и радовался.

За последние годы почти ничего тут не поменялось, стены у города все такие же высоченные, с башнями, и частокол в Пороге рядом с ними сошел бы за плетень. Хотя в самом городе Больд никогда и не бывал, слишком рано у него проснулся путь и потому города всегда были не для него.

Под стенами теперь лагерь, да такой здоровенный, что ни конца ни края не видать, и над шатрами низко стелется дым от костров. Так оно и должно быть, на то он и город, народу вон сколько, невест поди полно, и всякая к свадьбе прихорашивается. А значит, платья продаются в каждой лавке, и самое лучшее уж точно найдется.

На дорогу Больд выбрался уже шагом, по ней идти приличнее, да и все так ходят, а не ломятся через лес. Шагать по ровному после целого дня напролом оказалось даже чудно, ноги сами просятся свернуть туда, где сосны погуще.

Вот теперь Больд и прислушался к себе как следует, а внутри тихо и просторно. Основы он за день растряс немало, где на деревья, где у реки, так что плещется она на самом донышке, а злость, которой только дай повод, спит себе клубком и даже не шевелится. Значит, в город можно заходить смело, ничего такого не случится, ну разве что по мелочи что-нибудь заденет, но это не в счет.

Вечерело, солнце уже скрылось за лесом, и с поля потянуло холодком, а сапоги на разъезженной колее увязали по самую щиколотку.

Лагерь обнесли баррикадами, а сложили их из чего попало. Тут и перевернутые телеги, и набитые камнем бочки, а из одной кучи торчит резная золоченая ножка от господского кресла, и что она там сторожит, непонятно. Больду такой забор понравился, люди старались, это сразу заметно, только перелезать через него неудобно, а в узких лазах топчутся караульные.

Остановили его у первого же прохода, двое стражников скрестили перед ним алебарды, а их старший поднял фонарь, прищурился и долго соображал, с какого конца за него браться.

— Стой! Кто таков, откуда будешь?

— Больд я, — с готовностью отозвался здоровяк. — Из Порога, деревушка у нас такая, на севере.

— И чего тебе тут надо?

— Платье, — с нежностью вздохнул Больд. — Но не мне, не подумайте! Невесте своей…

— Карманы выворачивай, — велел старший, не оценив романтики.

В карманах у Больда нашлись хлебные крошки да сосновая шишка, которую он прихватил в лесу невесть когда, хотел медведю подарить, да не догнал. Старший повертел ее перед фонарем и даже потряс над ухом, а потом взялся охлопывать Больда по бокам. Обыскивал он дотошно, прошелся по пузу и по поясу, а выше груди лезть не решился и плечи оставил на совести хозяина. Больд не возражал, всё правильно, мало ли кто чего несет, у них в Пороге на воротах тоже каждого досматривают.

— А на поясе что?

Мешочек Больд еще у реки затянул тугим узлом, и теперь распутывал его долго, пыхтя и высунув кончик языка, а стражники терпеливо ждали. Наконец дело пошло, старший посветил внутрь да так и застыл, серебра там оказалось столько, что впору фонарь гасить.

Караульные переглянулись, и один из них присвистнул.

— Ты бы, дядя, прятал его подальше, — предупредил старший и зачем-то оглянулся на лагерь. — Народ тут всякий.

— Так вы же сами спросили, — не понял намека Больд и принялся затягивать узел.

За проходом начался сам лагерь, и на Больда оборачивались все до единого. Ребятня бросала свои игры и застывала с открытыми ртами, а бабы загоняли детей к шатрам. Мужик с ведром и вовсе шагнул в лужу, лишь бы уступить ему дорогу, а собака под телегой прижала уши и забилась поглубже. Больд здоровался со всеми, и кое-кто ему даже отвечал, а один малец, подкравшись сзади, потрогал его за палец и с визгом умчался к мамке хвастаться.

Пугливые тут люди, ну так понятно, натерпелись, с родных мест сорвались. После такого кто хочешь начнет от каждого шороха вздрагивать.

У второго прохода, уже в глубине лагеря, досматривали так же, только к завалу здесь жалась очередь, и пока стражник копался у Больда в карманах, народ вокруг вытягивал шеи и прислушивался.

— Из Порога, говоришь? — встрепенулся тощий мужик в драном тулупе, когда Больд назвался. — А правда, что у вас там по восемь медяков платят? За этот... как его... человекодень?

Слово он выговорил старательно, по кусочкам, нес его, похоже, издалека и боялся растерять.

Как там в Пороге ведут счет, Больд толком не знает, у него с Реем вышло по-другому, зато мешочек как раз в руках, и он опять его развязал.

— Про это не скажу, а мне вообще за день работы столько заплатили, — добродушно сообщил он и тряхнул серебро, чтобы звякнуло.

Над очередью пронесся завистливый вздох, а кто-то от неожиданности сел прямо в грязь. Уточнять Больд не стал, что за тот день свалил леса на целый квадратный килохорг, зачем людям голову забивать.

— Заливаешь! — выкрикнул тощий, и его тут же подхватили.

— Не платят столько! Нигде не платят!

— Ограбил, поди, кого, — уверенно закивал сосед в облезлой шапке.

Больд от таких слов расстроился и шагнул к крикуну поближе, хотел узнать, откуда такие мысли. Тот шарахнулся и уперся спиной в очередь, и обвинения у него сразу кончились, а соседа в шапке рядом уже не оказалось.

— Ну, может, и платят, — забормотал тощий. — А Порог этот далеко?

— Да не, — Больд беспечно махнул лапищей в сторону леса. — За денек добежать можно.

Тощий прикинул что-то на пальцах и покосился на Больдовы ноги, после чего вопросов у него больше не нашлось.

На третьем проходе досматривать его уже не стали, молва по лагерю бежит быстрее любого Больда, и стражник замахал фонарем еще издали.

— Это который за платьем? Проходи давай, проходи!

Тем временем совсем стемнело, и дальше пробираться пришлось почти на ощупь. Тропки между шатрами и шалашами узкие, двоим не разойтись, а Больд и один-то еле влезает, так что ступал он осторожно, высоко задирая ноги над растяжками, а когда какую-нибудь все-таки цеплял, шепотом просил прощения.

У костров еще сидят, кто кашу доедает, кто сушит портянки, а детей уже уложили, и из-под рогож доносится сонное посапывание. Стены отсюда видать куда лучше, и факелы на гребне мигают уже среди звезд. Больд загляделся, разинув рот, и под ноги смотреть перестал. Это ж сколько камня, а кто-то ведь его клал, ряд за рядом, и ни разу не сбился, Хоргу бы тут понравилось.

В этот миг что-то сухо щелкнуло, причем сразу в нескольких местах, следом протяжно затрещало, и Больд спохватился. Шатер, на который он наступил, сложился под сапогом вместе с колышками, а из-под рогожи донеслась приглушенная ругань.

— Ой... — Больд поспешно убрал ногу. — Оно само...

Куча заходила ходуном, и из нее, расшвыривая обломки палок, полез мужичок, засучивая рукава.

— Да я тебе!.. — начал он, выпрямляясь, и с разгону уткнулся лбом Больду в пупок.

Мужичок замер и стал понемногу запрокидывать голову, а Больд всё не кончался, и чем выше тот смотрел, тем меньше у него оставалось запала.

— Да ничего, — выдохнул он и пригладил вздыбленные вихры. — Починю.

— Да давай помогу хоть, чего уж, — Больд уже наклонился за рогожей.

— Не-не, не надо! — мужичок вцепился в свое добро обеими руками. — Я сам. Ты это... иди вон к огню, погрейся. Посиди там. Тихонько.

Костер горел у соседнего шатра, и место у огня Больду уступили, хоть и не сразу, сперва всем кругом прикидывали, куда бы его пристроить, чтобы никого не придавил. Больд уселся подальше от углей и прикрыл глаза, вытянув ноги. Тепло забирается под рубаху, а у костра неторопливо текут разговоры, и слушать их одно удовольствие, особенно когда никуда не надо бежать.

— А на севере-то, слыхали? — дядька в лисьем треухе подбросил в огонь сучок и обвел всех значительным взглядом. — Чудище объявилось! Сам слышал, переправу разрушил!

— Да какой там разрушил? — тут же перебил его сосед с подвязанной щекой. — Баржу сожрал! Мой свояк сам там видел, он мне и рассказывал. Землю перекопал, берег обрушил, ужас что творилось!

— Ужас какой, — запричитал Больд, приоткрыв один глаз, и сидевшие рядом вздрогнули. — Страсти какие! Представляете, я же сам недавно там шел, через эту переправу! Хорошо хоть с чудищем разминулись, чудо, не иначе!

У костра ему дружно посочувствовали, а старушка в двух платках пошарила в корзинке и сунула ему пирожок.

— Покушай, бедненький, — вздохнула она и погладила его по коленке. — Повезло тебе, страстей каких натерпелся, сердешный.

Угощение попалось еще теплое, с капустой, и Больд проглотил его в один укус, а от его благодарностей бабка смутилась и закуталась в платки по самые глаза. Дагна, конечно, кормит сытнее, но и такие пирожки ничего, а уж от души-то как дали.

— Это еще что, — не унимался дядька, которому так и не дали договорить. — Оно потом и речных разогнало, тех, что с кортиками у переправы сидели. Так кое-кто из них, слыхал, до самого Северана в одном сапоге драпал.

— В разноцветном? — оживился с той стороны костра мужик с заплатами на локтях.

— А ты почем знаешь?

— Так он с меня на той переправе два серебряка содрал, — злорадно хмыкнул тот. — Сапоги-то я запомнил.

Кругом засмеялись, и обладатель подвязанной щеки тоже не захотел отставать.

— Свояк говорит, оно и перину сожрало, — припомнил он. — Пух потом над рекой до самого вечера летал.

— Перину-то зачем? — изумилась молодуха с ребенком на руках.

— Видать, мягкое любит, — рассудил первый рассказчик.

— А еще, — сосед поманил всех к себе, и смех понемногу утих, — в лесу на него охотники наткнулись. Так оно их даже не заметило, мимо прошло, а за ним просека голая, лес лежит рядами, и тянется она прямиком сюда, на Северан.

— Ох ты ж! — бабка схватилась за щеку.

— А на что ему Северан? — молодуха покрепче прижала к себе спящего малыша.

— Известно на что, — мрачно буркнул дядька. — Народу тут пропасть, есть чем поживиться.

— Тьфу на тебя, на ночь глядя! — бабка замахнулась на него корзинкой.

Больд поежился и глянул на городские стены, благо высокие, такую махину никакое чудище запросто не перешагнет. А то он Дагне платье везти собрался, а тут такое творится.

— А ты сам-то, сынок, в город зачем? — бабка подсунула ему второй пирожок.

— За платьем, — расцвел Больд. — Для Дагны, невеста она моя. Самое лучшее куплю!

Слушатели заулыбались, даже любитель страшилок подобрел и пожелал удачи. А мужичок, которому Больд сложил шатер, чинить его так и не взялся и сидел напротив, настороженно следя за гостем.

Посидел Больд еще, сколько прилично, и поднялся, сперва на одно колено, потом на ноги, чтобы никого не задеть. Хорошо тут, но платье само к нему не придет. За спиной, когда он отошел на десяток шагов, кто-то облегченно выдохнул, и сразу застучали колышки.

За лагерем начался пригород, где тесные домишки лепятся один к другому, а между ними петляют кривые улочки. Ставни захлопывались то справа, то слева, а за чьим-то забором с лязгом задвинули засов. Прохожих почти не осталось, а последний, кто попался навстречу, завидев Больда, бочком перебрался на другую сторону.

Задерживаться тут Больд не собирался, платья наверняка продают не в пригороде, а там, за стенами, где дома каменные, и он зашагал прямиком к главным воротам.

Заперли там уже наглухо, ни щелочки не оставили, оно и правильно, по темноте всякое бродит, так что Больд ничуть не огорчился.

Думал он недолго, ведь если заночевать тут, у самых ворот, то утром никто вперед не пролезет, и к лавкам он прибежит первым, пока платье не разобрали.

Устроился он у створок, навалился на них спиной, и ворота тихонько скрипнули принимая вес. Земля под ним холодная, зато опора надежная, не шатается, и глаза у Больда закрылись сами собой.

Сквозь сон в спину ему что-то неуверенно тыкалось вразнобой, но Больд только поерзал и привалился поудобнее, мало ли кому там не спится.

Где-то наверху приглушенно кричали, но слов не разобрать, и в полудреме Больд решил, что это кто-то пораньше встал и теперь голосит. А зачем? Ну пусть орут, чего ж такого, у людей свои дела.

Откуда-то из пригорода пахнуло свежим хлебом, и Больд, не просыпаясь, облизнулся. Храпит он со вкусом, так что под ним мелко дрожала земля, а за ней гудят и башни, и вся стена, сколько ее есть. Под этот гул спится даже спокойнее, у него дома по ночам тоже всё дрожит.

Толчки в спину становились всё настырнее, и под кряхтение в несколько голосов Больда помаленьку подпихивало вперед.

— Ну еще чуть-чуть... — не открывая глаз, пробормотал он и навалился, а створки, жалобно охнув, захлопнулись обратно.

Прошло какое-то время, и уже загомонили не наверху, а под боком. Сквозь храп долетел тоненький голос, вроде бы бабкин, той, что с пирожками.

— Да вы ему про платье скажите! — посоветовала она стражникам на стене. — Он за ним и пришел!

Слово «платье» пробило сон мгновенно, и Больд, распахнув глаза, вскочил. Створки, на которые изнутри налегали всем нарядом, вылетели наружу, и из города кувырком вывалилась целая куча стражников. Прокатились они мимо Больда и легли рядком, носами в грязь, прямо перед очередью.

Больд огляделся, а у его ног ворочается наряд, и алебарды раскиданы вокруг веером. Очередь молчит, и бабка с пирожками прижимает к груди корзинку. А на стене, по всему гребню, ощетинились копья, полгарнизона там выстроилось, не меньше, и целятся почему-то вниз, прямо в него.

— Ты... ты зачем ворота держал? — донеслось из грязи.

— Так я не держал, — растерялся Больд. — Я это... спал.

Хоть он так толком и не понял, что тут стряслось, но извинился перед каждым, начиная с тех, кто в грязи, а под конец помахал ручкой и стене. Алебарды он собрал в аккуратную охапку и раздал каждому по штуке, и только одна в свалке погнулась, на нее, судя по всему, грохнулись всем весом. Больд порылся в мешочке и протянул ее хозяину серебряк, поломал, значит, плати, без этого никак.

Стражник отшатнулся от монеты, словно от змеи, и спрятал руки за спину.

— Убери! Нас за такое у столба дерут!

— Так за алебарду же, — Больд настойчиво сунул серебряк поближе. — Помялась ведь.

— Убери, говорю!

Стражник пятился, Больд не отставал, и препирались они, пока серебряк каким-то образом не провалился караульному за голенище. Больд затолкал его туда сам, а тот как раз отвернулся и с интересом разглядывал поле. Теперь оба делают вид, что ничего не было, один изучает дорогу, другой любуется башней, и всем от этого спокойнее.

К писарю Больд, ясное дело, пошел первым, место-то он занял еще с вечера, все видели. За столиком у ворот, с дощечкой и пером, сидел носатый человечек и при виде Больда чуть не свалился с табурета.

— Цель визита?

— Платье, — просиял Больд. — Вот примерно на такой рост.

Ладонь он поставил где-то на уровне живота, а потом, подумав, поднял чуть выше.

— Гм... — прищурился человечек. — Так и записать?

— Ну, можешь не записывать, — пожал плечами Больд. — Кстати, а где у вас тут платья продаются? И почем? Проводишь?

— Я на службе, — попятился тот вместе с табуретом.

Записал он все-таки, черкнул пару слов на обрывке бумаги и шлепнул печать, а потом протянул его Больду, держа за самый уголок, чтобы ни в коем случае не коснуться. Больд спрятал его за пазуху, раз дали, так надо.

Город за воротами гремит на все лады, по улицам ползут груженные бревнами телеги, а из кузнечного ряда несется такой звон, что Дагна бы заслушалась. На стенах с утра стучат топоры, и у Больда так и чешутся руки залезть туда и помочь.

Дома тут и правда пошли каменные, в два, а то и в три этажа, и Больд на всякий случай старался ни к одному не прислоняться.

Перед самым его носом распахнулось окно, и высунувшаяся по пояс тетка принялась на всю округу костерить мужа, который внизу волок на плече доски и старательно ничего не слышал.

Главная улица широкая и тянется к самой середине города, да вот пройти по ней оказалось не так-то просто. Поперек нее через каждые полсотни шагов навалены кучи и чего там только нет, бревна вперемешку со снятыми с петель дверями, а на верхушке одной красуется чей-то сундук. В узких проходах между ними пробираться приходится по одному.

Больд от такого зрелища загрустил, богато же тут люди живут, раз столько добра бросили посреди дороги. Бревна вон какие, хоть сейчас на сруб, а пройти теперь никому, ни телеге, ни бабе с коромыслом.

Мальчишки увязались за ним еще от ворот и вскоре пристроились сзади цепочкой, топая в ногу изо всех сил. Заметил их Больд, только когда обернулся, и шаг нарочно укоротил, чтобы свита не отставала.

На углу Больда окликнул дозор, и старший, развернув бумагу, взялся сверять, водя пальцем по строчкам.

— Одет в черное, — вполголоса зачитал он, мельком оглядев Больда. — Нет... Ходит бесшумно...

А следы Больд оставлял в грязи такие, что впору поросят купать, и стражник тоскливо вздохнул.

— Иди, — отпустил он Больда с такой досадой, что сразу видно, поймать ему хочется хоть кого-нибудь.

У следующей кучи двое красных от натуги работяг волокли бревно, а оно у них то и дело выворачивалось и норовило укатиться. Больд перехватил его одной рукой.

— Куда класть?

Работяги указали подбородками наверх, и Больд пристроил ношу куда велели, поправив, чтоб лежала ровно. Оглянулся он уже за углом, а те всё стояли согнувшись, с опустевшими руками, и смотрели ему вслед.

До торговых рядов мальчишки довели его без всяких расспросов, и начал Больд с суконного. В лавку он протискивался боком и на вдохе, подобрав пузо до самого хребта, но косяк все равно хрустнул, и Больд, виновато крякнув, выудил из мешочка серебряк и положил на прилавок.

— Платье, — объявил он. — Розовое.

Старик-хозяин с мерной палкой в руке скорбно перевел взгляд с двери на серебряк.

— Так тут ткань, отрезы, — он неуверенно похлопал по ближней штуке сукна. — А платье из нее шьют.

— А долго шить?

— Недели две, — прикинул старик.

Столько Больд тянуть никак не может, Дагна ведь ждет, она и так, поди, уже извелась, нет, полмесяца не годится. Он вежливо раскланялся и выбрался из лавки задом, а косяк хрустнул еще раз, теперь уже, кажется, в другом месте.

По соседству торговала скупщица господского добра, и у нее Больд растерялся. Знать из города, говорят, повыгоняли, и в таких лавках теперь всё висит гроздьями, шубы рядом с платьями, посуда и даже мебель.

— Мне розовое, — попросил Больд, на этот раз протиснувшись в дверь без потерь.

Дородная торговка в кружевном чепце сдернула с крюка платье и встряхнула его перед ним.

— Бордовое! — она любовно погладила бархат. — Господское, ни разу не надеванное.

Больд только сморщил нос.

— Красное? — она тут же сменила товар. — Шелк!

— Не, — Больд помялся, подбирая слова. — Розовое. Ну, как пятачок у свиньи, только понежнее.

Торговка обиделась не то за себя, не то за бархат, и следующие платья показывала уже молча, поджав губы в ниточку.

Нашлось у нее и розовое, но одно-единственное и такое крохотное, что Больд подцепил его двумя пальцами и озадаченно разглядывал на свет. Дагне оно разве что на руку налезет, да и то не на всю, и он повесил находку на место.

Слух обогнал его по рядам, и у следующей лавки Больда встретили уже распахнутые настежь двери. Двое подмастерьев выносили платья прямо на улицу и развешивали на жердях у входа, чтобы ему не пришлось лезть внутрь, а сама хозяйка топталась рядом и комкала передник. Шьет она, судя по вывеске с золочеными ножницами, для самой знати.

Розового среди вынесенного не было, и Больд уже собрался идти дальше, но портниха, помявшись, призналась, что одно готовое платье тонкой работы у нее все-таки есть. Шили его на заказ какой-то госпоже, которую потом выселили из города, и выкупить его та не успела. Только на улицу его выносить нельзя, грязь, пыль, и Больд полез в лавку.

Висело оно в глубине, на болванке, и Больд, увидев его, замер. Нежно-розовое, с оборками по подолу, оно чуть колышется от сквозняка, а оттенком совпадает с цветами на его собственном дереве. Представил Больд в нем Дагну, и в носу у него защипало, пришлось шмыгнуть.

— Сколько? — сглотнул он.

Портниха назвала цену, и считала она в золотых, а мешочек на поясе за дорогу отощал, тут серебряк, там еще один, а ломалось у Больда, по правде сказать, почти на каждом шагу. На такое там не наберется, это он понял, даже не развязывая узла.

— А я бревна таскать могу, — с надеждой предложил он. — Много. Хоть все.

Портниха побелела и вжалась в стену, а подмастерья, похоже, приготовились бежать.

Больд остался стоять посреди лавки и крепко призадумался, а размышляет он всегда основательно, с сопением, и от него на прилавке подпрыгивают иголки, а катушки с нитками одна за другой разбегаются к краю. Где бы раздобыть золота, да побыстрее? Может, в городе кому подсобить надо, возят у них без продыху...

Додумать Больд не успел, у дверей лязгнуло, и в лавку сунулись алебарды, а следом за ними и стражники, целый наряд с десятником во главе.

— Ты, здоровый! — десятник выставил алебарду перед собой, но острием целил Больду в пряжку, выше не выходило. — Бумаги есть?

Больд вытащил из-за пазухи клочок от писаря, и десятник, едва глянув в него, побагровел.

— Цель — платье, — процедил он. — Ага. Ходишь, значит, по рядам, выспрашиваешь размеры, а баба у тебя, мне доложили, ростом тебе до пупа. Серебром швыряешься. А у нас тут девчонок украсть пытались, слыхал?

— Не слыхал, — признался Больд.

— Вот и узнаешь. Пройдешь с нами.

Кандалы на Больда не налезли, сколько десятник их ни вертел так и эдак, даже попробовал защелкнуть на двух пальцах сразу, но и там не сошлось.

Тогда раздобыли веревку и обмотали Больду запястья в три слоя, а он, чтобы показать, что всё понимает, кивнул, и путы от этого лопнули.

Десятник помолчал, глядя на обрывки, и устало потер лицо.

— Идешь сам, понял?

— Понял! — обрадовался Больд.

Так и пошли, впереди Больд, за ним наряд, и конвой из него вышел образцовый, сам у прохожих дорогу спрашивает, а если стражники отстают, оборачивается и поторапливает, давайте, мол, мужики, а то заждутся. Один из караульных зацепился сапогом за бревно у очередной кучи и чуть не растянулся, но Больд, ухватив его за шиворот, поставил на ноги и даже отряхнул.

Народ высыпал поглазеть, и Больд всем кивал и здоровался, он и медведям в лесу «здрасьте» говорит, а уж людям и подавно.

— Гляди, ведут! — пискнули из толпы.

— Да кто кого ведет-то? — засомневался рядом мужик с мешком на плече, разглядывая процессию.

В караулку Больд втиснулся пригнувшись, плечами вперед, и макушкой все равно собрал паутину со всех балок.

Лавка у окна стояла хлипкая, на четырех тонких ножках, и опускался на нее Больд так осторожно, что сам себе удивился, казенное ведь, ломать нельзя. Сел он вполвеса, упираясь ногами в пол, и та к общему изумлению выдержала.

— Имя? — десятник уселся напротив и подал знак писарю, который уже разложил перед собой бумагу.

— Больд.

— Откуда?

— Из Порога, — Больд хотел показать рукой, где это, но вспомнил про лавку и не шелохнулся.

— Зачем платье?

— Жениться, — Больд порозовел от удовольствия.

— Легенда, — пробормотал писарь и что-то подчеркнул.

Что это значит Больд не понял, но слово красивое, и он заулыбался еще шире, улыбки ему не жалко.

— Чей размер выспрашивал? — десятник подался вперед.

— Так Дагнин же. Вот досюда она мне, — и Больд показал ладонью к середине груди. — Ну, или досюда, не знаю…

Писарь проследил за его рукой, оценил высоту и почему-то нервно сглотнул.

— Чем промышляешь? — нахмурился десятник.

— Эмм... — Больд поскреб затылок. — Ну, хожу, ржу над статуей иногда. Могу лес валить, кстати! — воодушевился он. — За него знаешь как платят! Но еще могу сломать что-то, хотя обычно не нарочно.

— Промысел... ломаю, — проговорил писарь, выводя буквы, и перо у него заскрипело.

— Откуда серебро? — десятник хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Только не ври мне про лес!

— Рей заплатил, — бесхитростно выложил Больд.

— Нанят... неким... Реем, — пробубнил писарь, не отрываясь от бумаги.

— Благородный? — подозрительно уточнил десятник.

— Рей-то? — Больд даже удивился такому вопросу. — Конечно благородный! Мне вон какое крыльцо смастерил, до сих пор не сломалось!

Десятник с писарем помолчали, и тот внизу листа крупно вывел два слова, налегая на перо до брызг, а прочитал их вслух уже севшим голосом.

— Особо опасен.

— Беги за господином Кральдом, — бросил десятник одному из своих. — После той ночи про всяких подозрительных практиков велено докладывать ему лично. Скажи, взяли.

Пока посыльный искал Кральда, в караулку набилась вся смена, а за ней подтянулись и соседние, поглазеть на пойманного. Сперва только шептались, но кто-то все-таки полюбопытствовал, какое хоть платье, и Больда было уже не остановить. Розовое, для Дагны, а она у него кузнец и молотом стучит так, что в Пороге слышно даже за частоколом, и детишки у нее славные...

Вскоре половина караулки, рассевшись кто где, обсуждала с задержанным фасоны и собственных жен.

— А вот моя, — рыжеусый стражник придвинулся и хитро подмигнул, — говорит, я ей ничего не дарю. А чего ей дарить-то?

— Дерево подари, — посоветовал Больд. — С цветами. Я своей подарил, так ей понравилось.

— Целое? — ахнул рыжеусый.

— Ну а чего мелочиться.

Пожилой стражник с проседью в бороде долго мялся у двери, но потом решился и подсел.

— А если она ругается, что я поздно прихожу?

— Так ты приходи пораньше, — нашелся Больд. — Или вовсе не уходи.

Пожилой глубоко задумался и даже приоткрыл рот, а десятник тихо застонал, отвернувшись к окну.

Дверь с грохотом распахнулась, и в караулку влетел Кральд. Ярость он принес с собой заранее, на лбу бугрятся вены, и ноздри раздуты. Пальцы у него уже сжимают рукоять меча, а стражников от двери смело по углам.

Посреди караулки Кральд встал столбом, и взгляд его уперся в Больда и там застрял. Больд улыбнулся во весь рот и помахал ему рукой.

— О! Кральд, привет!

— Больд?! — бровь у Кральда дернулась. — Ты какого хрена тут делаешь?

— Жениться надо, — охотно объяснил Больд. — Платье нужно.

Стражники застыли кто где стоял, а у десятника отвисла челюсть.

— Он его по имени знает... — потрясенно прошептал кто-то из угла.

Кральд протянул руку, и десятник, не дожидаясь приказа, вложил в нее протокол. Читал Кральд вслух, по пунктам, с каменным лицом, а стражники глядели в пол.

— Больд. Из Порога. Цель — платье. Жениться, — он покосился на писаря. — Легенда. Размер выспрашивал для бабы ростом... досюда. Промысел...

На этом месте Кральд запнулся, и стало слышно, как у кого-то в животе заурчало.

— Ломаю.

На этом чтение и кончилось, и Кральд без единого слова вернул протокол десятнику, а тот принял его двумя руками, всё ему и так понятно.

Больд на радостях вскочил, свой же, Кральд-то, сейчас всё и разъяснится, и лавка, пережившая весь арест, наконец сдалась и с треском разъехалась на доски. Больд с сожалением поглядел на обломки и выложил на них серебряк.

— Вы бы, дебилы, его еще под башню лорда засунули, — Кральд помотал головой. — Чтоб уж точно осела. Он же если пернет, замок сложится.

— Да нормально, я терплю, — отмахнулся Больд. — Да и Основы я по дороге расплескал, может, и не сдует, если не вытерплю.

— Расплескал?..

Кральд осекся и надолго замолчал, глядя мимо всех, в сторону севера, и Больд решил, что тот, наверное, вспомнил про чудище, о нем ведь весь лагерь судачит. Потом он коротко хмыкнул, и непонятно было, смешно ему или страшно.

— Те, что у переправы сидели, — Кральд понизил голос, — с проезжих три шкуры драли, а купцов, кто артачился, резали. Они ж предатели… Были. Так что спасибо.

— За что? — опешил Больд.

Объяснять Кральд ничего не захотел и только обреченно выдохнул.

— Ладно, если так, пойдем со мной. Платье тебе надо? Организуем, и вали обратно в Порог, и так проблем хватает.

Уже в дверях он обернулся к десятнику и уточнил, у какой портнихи Больда взяли и что он там присматривал, а выслушав, ткнул пальцем в рыжеусого.

— Беги к ней, пусть несет розовое ко мне домой.

Кральд жил в двухэтажном каменном доме возле верхней площади, а Больд-то думал, такой человек и ночует прямо на стене.

А вот сад позади ему сразу понравился, яблоня там валяется в траве рядом с собственным пнем, а каменным истуканам досталось кому как. От одного остался только низ, а верх торчит из кроны липы, другой и вовсе рассыпан в крошку. По дорожке разбежались трещины, а в ограде зияет пролом.

— Уютно у тебя! — восхитился Больд и окинул сад довольным взглядом. — Прямо как у меня дома.

— Это не уют, — отчеканил Кральд. — Это покушение было.

Больд сочувственно вздохнул и, подняв срубленную яблоню, аккуратно вогнал ее обратно в пень, чтоб держалась. Может, прирастет, дерево-то ни в чем не виновато. Кральд смотрел на это молча, только желвак у него на скуле заходил.

В доме, на лестнице, свесившись через перила, гостя уже изучали две девчонки. Конопатой младшей на вид лет двенадцать, и ей явно не терпится спросить, можно ли на Больде покататься. Старшая, Эйра, держится позади и смотрит построже, а Больд, разглядев ее, даже моргнул.

Золотые волосы лежат у нее крупными локонами и в полумраке почти светятся, а глаза большие и голубые. Красавица, каких поискать, и Больду стало немножко жаль Кральда, с такой дочкой хлопот, наверное, полон рот, не зря он над ней так трясется.

Тянет от обеих чем-то домашним, Больд принюхался и просветлел, это ж цветы с его дерева, их ведь в Пороге в мыло кладут.

— По комнатам! — гаркнул Кральд, и девчонок с лестницы сдуло.

Насчет платья они, видать, расслышать успели, а против такого никакие отцовские окрики не помогают, так что Кральд еще рта не закрыл, а обе уже снова скатились по ступенькам.

— Свадебное? — младшая слетела вниз первой.

— Розовое, — с важностью поправил Больд.

— Папа, ты слышал? — Эйра спускалась степеннее, но щеки у нее разрумянились. — Свадьба!

— Портниха принесет, отдадим, и пусть идет, — отрезал Кральд.

— Как это отдадим? — возмутилась Эйра. — А подогнать? А примерить?

— Невесты тут нет, — уперся Кральд. — Мерить не на ком.

— Значит, будем мерить на ком есть, — заявила она отцовским тоном, и Кральд не нашелся, что возразить.

Девчонки уже взяли дом в свои руки, младшая притащила шкатулку с нитками, а Эйра расчистила стол и велела зажечь лампы поярче.

— А она красивая? — младшая подергала Больда за штанину.

— Самая! — без раздумий заверил тот.

— А добрая?

— Она кузнец, — гордо выпятил грудь Больд, и младшая, подумав, уважительно кивнула.

Портниха прибежала с подмастерьем и платьем, а на пороге, разглядев гостя, тихонько ойкнула, но Эйра подхватила ее под локоть и усадила к лампам.

— Какой рост у невесты? — дрожащим голосом начала мастерица, разглаживая на колене мерную ленту.

— Ну, вот такая, — Больд развел руками, прикидывая не то рост, не то обхват, и сам озадаченно поглядел, что вышло.

Та уставилась на его растопыренные лапищи, и лицо у нее скисло окончательно, на ленте таких мер не водится.

— Папа, встань, — распорядилась Эйра.

Кральд выругался себе под нос, но вытянулся посреди комнаты, а Больд подошел и примерился.

— А, ну да, вот досюда, — он чиркнул ребром ладони Кральду на уровне подмышки. — А в плечах вот столько. Поменьше чем он, но тоже около того плюс-минус.

— Да знаю я Дагну, видел, — закатил глаза Кральд, — Чуть ниже, чем он показал, и пошире на пару сантихоргов.

Портниха с подмастерьем принялись прикладывать к Кральду платье и закалывать его булавками, и суровейший человек севера стоял навытяжку с розовым подолом у груди, а смотрел так, что ни одна душа в комнате не посмела улыбнуться. Младшая, правда, надула щеки и юркнула сестре за спину, и плечи у нее подозрительно тряслись.

Шили быстро, портниха от страха работала вдвое шустрее обычного, а Эйра командовала, где убрать, а где выпустить. Младшая вдевала нитки, а Кральд терпел молча, пока ему не позволили сесть.

Готовую обновку уложили в плетеный короб, укутав тряпицами, чтобы не помялась, и Больд бережно принял его на вытянутые руки, как птенца, и дышать над ним боялся.

— Платье бесплатно, — Кральд поднял ладонь, едва Больд потянулся к мешочку. — Просто иди поскорее домой, и всё.

Прощаться пришлось у самых дверей, дальше девчонок не пускают, и младшая повисла у Больда на мизинце, никак не желая отцепляться. Эйра чинно поклонилась, а потом прыснула в кулак.

— Я вас обязательно с Реем познакомлю, — пообещал Больд. — Если что, это он мыло делал, которым от вас пахнет.

Девчонки ахнули в один голос, а Кральд за спиной у Больда почему-то заскрипел зубами.

Провожать его Кральд пошел сам, до самой главной улицы, и всю дорогу держался на полшага позади. Больд нес драгоценную ношу перед собой, и чем дальше шел, тем сильнее хмурился и сопел, что-то его явно грызло.

— Не, не могу так! — он вдруг остановился и, перехватив короб одной рукой, махнул другой. — Где ж это видано, чтоб бесплатно, да еще и такое хорошее! Лучшее платье ведь! Давайте я хоть на улице главной уберусь, у вас там вон сколько говна навалено!

Сунул он короб Кральду в руки и сорвался с места. Кральд только рот открыл, чтобы крикнуть, что это не говно, а баррикады, а Больд уже разогнался, и над главной улицей полетели бревна.





Глава 2


Далеко я так и не ушел, плюхнулся на бревно у самой воды в паре шагов от станка, и сгреб все четыре корпуса в охапку. После реки они ледяные и благоухают смолой на весь берег, а я прижал их к груди и отпускать не собираюсь, ракетки мои будущие, кто ж их еще обнимет.

Старший у меня ручной намотки, витки на нем гуляют вкривь и вкось, и братья вышли куда ровнее, зато с него всё и началось, так что отношение к нему особое. Жизнь у него будет пусть и скоротечной, но обязательно яркой, вот не сомневаюсь в этом.

Мимо катил тачку с песком один из недавних зевак, притормозил и долго разглядывал, как я баюкаю свою четверню.

— Рей, ты чего это водосток обнимаешь?

— Это ракеты, — обиделся я за всех четверых. — Будущее наше.

— Оно у нас вон, в тачке, — мужик похлопал по борту и покатил дальше, качая головой.

Возражать ему вслед я не стал, тем более что у моих труб есть изъян посерьезнее пупырышек, шов от листа шпона прощупывается у каждой. Если давление в камере выйдет серьезнее, чем я рассчитываю, по этому шву корпус и распорет. Да и каждый лист перед сворачиванием отогревать, а на сотню штук никаких рук не хватит.

А ведь луковые пласты можно распустить на полосы, по длине их достаточно, чтобы одной обернуть всю трубу, и мотать ее на болванку, как бинт на палец. Кроить, понятно, вдоль волокна, на изгиб в этом направлении шпон гнется и не трещит, а значит, и греть особо ничего не придется. На трубе лента ляжет по диагонали и станет держать сразу в обе стороны, а каждый новый оборот зайдет краем на предыдущий, и никакой линии, по которой корпус лопнет, попросту не останется.

В самой болванке надо только предусмотреть крепления под полосу, по прорези на обоих концах, чтобы было за что зацепить первый виток и куда заправить хвост. Торцы потом так и так отпиливать и ровнять под сопло, и всё лишнее уйдет в обрезки. Следом веревку со смолой, тут без изменений, и в такой тубус топливо можно набивать потуже.

Дома, кстати, так навивали картонные трубы, от втулки в рулоне туалетной бумаги и до опалубки под круглые колонны, в которую заливали бетон на целый этаж, хотя по сути там спиралью закручены слои на клею. Я сам такие ставил однажды и еще ворчал, что держится это на соплях, а оно стояло, пока раствор не схватится, и даже не морщилось.

Дальше напрашивается отдельный станок, Ректов токарный я сегодня занял бессовестно, а у хозяина очередь из Ольдовых колес, и на мои корпуса он теперь будет смотреть волком. Точность намотке особая не нужна, два центра да рама, лишь бы болванка крутилась ровно, а привод можно взять от того же вала, веревкой на ролик, и натяжителем отцеплять, когда понадобится.

— Ты там опять про мой станок бормочешь? — подозрительно окликнул Рект от колеса, не прекращая точить.

— Про свой, — утешил я его. — Твой мне больше не нужен. Ну, разве что еще пару-тройку раз…

Рект почему-то надулся еще сильнее, чем если бы я его станок отнял, и резец у него драл стружку злыми клочьями. Видать представлял, что это я там весь такой бессовестный у него кручусь.

Рогульку тоже пора отправлять на покой, держать ею пеньку впритык к соседним виткам можно, только глаз при этом не отведи, а на поток так не поработаешь. Пусть этим займется каретка, которая сама ползет вдоль болванки ровно на толщину веревки за оборот, а для этого нужен ходовой винт.

Первый такой, правда, придется делать почти вручную, по намотанной на заготовку бечевке… В старину так и поступали, зато потом он пойдет Ректу в новый станок, без него резьбу на железе не нарежешь. Вот и выходит, что одна задачка тянет за собой другую, и обе мне нравятся.

Болванки на такой раме можно ставить рядком, четыре-пять сразу, только успевай подносить.

Упрется всё в сырье, веревки на такую прорву взять негде, откуда пряхи достали тот моток, я так и не выяснил, а новые они теперь скорее всего будут прятать. Смолу Корш обещал отправить добывать, но бочки у плакучих елей тоже не бездонные, и рельсы ее ждут не меньше моего. Хотя… Стоит ведь понимать, что зима уже почти пришла, а значит и плакучие ели могут перестать делиться с нами смолой. На ракеты мне хватит и нескольких бочек, а вот на что-то крупнее уже вряд ли.

Голова, как водится, убежала вперед, и вот я кладу суп километра за три, даже не высовываясь из-за стены, накрываю целые площади каскадом взрывов. Пустые еще только выползают из леса, а им навстречу уже летит гостинец, без тетивы и без лучника, которого могли бы достать в ответ. К походу за хрусталем ни одна, конечно, не поспеет, так что тамошнему голему крупно повезло, обойдется без подарков.

А зачем, кстати, ограничиваться метровыми, мотать можно на чем хочешь, болванку хоть с бревно толщиной, хоть в два моих роста, и тогда в небо уйдет что-нибудь посолиднее горошины, и не обязательно суп.

Потом я, похоже, задремал с открытыми глазами, иначе с чего бы мне сидеть верхом на здоровенной трубе и лететь над лесом, держась за жердь-хвост, как Мюнхгаузен на ядре. Внизу за мной несется Кейн и не поспевает, а у ворот Корш вписывает в дощечку новый пункт про подъем в воздух без согласования полетного плана. Посадку я, правда, так и не придумал, разве что в реку, ну да мечтам такие мелочи не мешают, разберемся потом.

Твердое топливо для поездок не годится, его раз поджег, и дальше оно решает само, ни притушить, ни поддать. Для артиллерии самое то, а вот кататься на нем можно только в одну сторону. Тут нужно жидкое, чтобы гнать его в камеру по трубке и краником решать, тебе быстрее или потише, но рядом с таким пеклом не всякий металл выживет.

А есть ведь еще двигатели, которые воздух берут по дороге, и везти с собой им приходится одну горючку. У немцев такой тарахтел на крылатых снарядах, а устроен он проще пареной репы, труба да заслонки, которые сами хлопают в такт вспышкам. Дагна склепала бы такой за пару дней, если, конечно, не говорить ей заранее, что эта штука полетит, а то сама захочет на ней прокатиться.

Ставить всё это хозяйство я бы стал на дирижабль с жестким скелетом, мягкий-то пузырь любой ветер крутит куда вздумается, а раму можно собрать из таких вот трубок. С оболочкой, правда, беда, льна у нас сейчас не наберется и на заплатку. Ничего, наткут еще, а поднимать всю махину будет горячий воздух. Вперед потащат винты, а если надо быстро, сзади пара ракет, и привет.

Мыло долетит до столицы к обеду, а теща к ужину пришлет меда, не гонять же каждый раз телеги за два дня пути. Ну а пустым такая посылочка свалится прямо на макушку, сверху, туда, где их никакая стена не прикроет. Вози что душе угодно хоть на край света, и всё это из пеньки со смолой да лукового шпона, а у меня рот до ушей.

Квеееее!

Нечеловеческий... Ладно, неволосяночный крик донесся откуда-то со стороны ангара.

Значения я ему сперва не придал, орут у нас волосяны частенько, то мяса им мало, то у соседа шевелюра горит ярче, так что я поудобнее перехватил корпуса и опять ушел в мысли о винтах. Но следом откликнулся второй, потом третий, и всё стихло, а такая тишина понравилась мне еще меньше.

Голосили они после этого по очереди, а в паузах их перебивал только стук колотушек оттуда, где возятся с шамотом. А потом заорали уже мужики, причем точно не про мясо.

— Рект, присмотри за малютками! — я вывалил на него всё семейство и побежал.

— Какие еще… — растерялся он, ловя трубы, и младшенький тут же пополз у него из-под локтя.

До ангара отсюда рукой подать, через проем в стене, где тачечники разлетелись от меня кто куда, а дальше уже напрямик. Брань я услышал раньше, чем разглядел, кто орет.

— Сурик! Какого хрена питание вырубил? — неслось от ангара.

— Да не я это! — пропищал выскочивший из шалаша Сурик и показал внутрь, где щетки сомкнуты как положено. — Не трогал я ничего!

— А кто тогда? Грибники сраные? — кряжистый бригадир с сизым носом развернулся к ферме и набычился. — Сколько вам говорить, не лезьте в график! Корш всё четко прописал!

— Да не лезли мы, сидим ждем как раз! — из тамбура фермы вылетел жилистый дед, который заведует у грибников урожаем, и на ходу стряхнул с бороды опилки. — И половины не подключили даже! Это вы, дебилы, присосались хуже волосяна и ноете!

— Это мы-то ноем? — у бригадира побагровел даже нос, хотя казалось бы, куда уж больше. — Нам плиты делать надо, а вы со своими грибами и ночью можете!

— Так и вы можете! — дед подскочил к нему вплотную и задрал бороденку. — Без грибов наших сдохнешь зимой с голодухи!

— А ты без стены что со своими грибами будешь делать? Или обложишься ими?

У обоих за спиной собрались свои, мужики из ангара с лопатами, грибники с пустыми ведрами, и все переминались, примериваясь, кому первому прилетит. Дед поплевал на ладони, бригадир уже стягивал ватник, и до драки оставалось от силы полслова.

Я к этому времени уже добежал и прыгнул между ними, только легче от этого никому не стало, каждый вцепился мне в рукав со своей стороны.

— Рей, скажи ему! — потребовал бригадир, дергая меня к ангару. — Нам Основу давай, у нас заливка стоит!

— Нам! — дед тянул в другую сторону, и хватка у него оказалась железная. — У нас корыта пустые!

Вокруг орали уже все, кто во что горазд, и перекричать эту толпу обычным голосом наверное не вышло бы даже у Хорга. Три единички я направил через Разрушение прямо в глотку и, набрав полную грудь воздуха, рыкнул что есть силы.

— ВСЕ ПРОФЕССИИ НУЖНЫ, ВСЕ ПРОФЕССИИ ВАЖНЫ!

Плакат с этими словами висел у меня в прошлой жизни над входом в школьные мастерские, и где он все эти годы прятался в голове, понятия не имею, но выскочил он вовремя.

Рык прокатился над всей деревней и поднял с площадки тучу пыли, мужики вокруг так и окаменели, кто с лопатой наперевес, кто с ведром, и только хлопали глазами, а с Сурика сорвало шапку и унесло до самого тамбура фермы.

— Надень, а то мамка заругает, — указал я ему, и малой послушно сбегал за пропажей и нацепил ее обратно на голову.

Горло саднит, зато вокруг наконец тихо, и у старосты в доме, надеюсь, никто под стол не полез, рык-то наверняка долетел и туда. Но главное, что победила дружба, и это всегда радует.

Отряхивались мужики молча и в глаза мне старались не смотреть, кто-то побрел к рамам, и я даже немного выдохнул, когда из ангара снова заверещали, теперь уже десятком жабьих глоток.

КВЕЕЕ!

Следом по всем горшкам забарабанили недовольные частые шлепки, а свет в воротах ангара мигнул и потускнел. Руны на стенах погасли тоже, и мужики опять высыпали из производств.

— Нет Основы, выключилась! — развели руками те, что из ангара.

— У нас тоже нет! — донеслось с фермы, а через мгновение оттуда же поправились. — А, нет, включилась!

— Квее! — жалобно отозвался кто-то под стропилами, одному волосяну, видать, не хватило, его линия почему-то так и осталась мертвой.

Дальше всё пошло вразнобой, в ангаре свет ходит волнами, и лохматые орут ему в такт. У грибников под потолком квакает их единственный жилец, а у Сурика под горшком кто-то лупит лапой по черепку так, что тот подпрыгивает.

Тут линия оживает, там гаснет, и стоит у кого-то одного наладиться, как остальные поворачиваются к нему с подозрением, мол, ага, вот кто ворует.

— Видал? У них горит, а у нас темень! — завопили от ангара.

— Так у вас только что сияло! — огрызнулся дед.

— Только что не считается! — нашелся кто-то из-за рамы, и спор, едва притухнув, снова занялся прямо посреди участка.

От мыловарни прибежала даже тетка с веслом, хотя щелоку эти перебои до лампочки, и заодно наорала на всех, чтобы никто не ушел обиженным.

— А ну, говножуи, пасти свои захлопнули!

Этот рык был без капли Основы, но зато как... С душой, не иначе. Хорг умеет вкладывать в свой ор частичку себя, и каждый это чувствует, так что вся площадка заткнулась как по команде, и даже волосяны в ангаре прикусили языки, или чем они там квакают.

Сам он вывернул из-за угла, отряхивая с плеча известку, оглядел всех исподлобья, меня в том числе.

— Чего бузите?

— Да мигает! — бригадир первым шагнул вперед и кивнул на ферму. — Грибники эти говна в чашки перелили, теперь кормят свои грибы, а нам вибрировать надо прямо сейчас! Заливка вот-вот встанет с пузырями, и что потом? Крошить плиту и на дорогу сыпать? Такое на стену не поставишь, да и не доедет она!

— Да мы не подключали, только пару корыт, как и договаривались! — возмутились грибники, а дед для убедительности потряс над головой пустым ведром.

— Так, всё, спор пошел по кругу, — я поднял руки, пока дед не огрел им кого-нибудь всерьез.

Между тем в ангаре захлестали звонкие шлепки с оттяжкой, но теперь явно по чьим-то мордам, и судя по всему, волосяны дерутся. Бежать бы пацану с ковшом за бригадиром, да только тот минуту назад и сам чуть не подрался, так что сегодня там каждый за себя.

Плюнув на людской базар, я сунул нос в ангар, где двое светильников сцепились шевелюрами прямо на балке и молотят друг друга лапами, а в ближней раме серый раствор уже подернулся пленкой, и пузыри в нем застывают на полпути наверх.

Подвешенный вдоль стены магистральный кабель сегодня даже не теплый, и стоило положить на него ладонь, как кое-что прояснилось и без анализа. Основа в нем то бьет толчком, то пропадает начисто, а несколько жил и вовсе высохли, под пальцами в них пусто.

Перегрузкой тут не пахнет, значит рвется где-то по дороге, а где именно, отсюда не разобрать. То ли где обмотка поплыла от прошлых перегревов, то ли дикие волосяны добрались до жил своими шипами. Не исключено, что и у самого столба погорели контакты, линия у нас давно работает на пределе, и ждать, когда она где-нибудь сдаст, долго не пришлось.

— Свежую заливку жердями прошуруйте, сколько выйдет, а новые рамы пока не начинайте, — бросил я бригадиру. — Будем искать, где течет.

Возражения у бригадира нашлись бы, но он покосился на Хорга и оставил их при себе, а двое его мужиков побежали исполнять.

Крышку у самого ангара подцепили крючьями вчетвером и сдвинули в сторону и тут картина та же. Кабель вдоль стенки пускает янтарные искры и снова тухнет, будто кто-то внутри балуется.

— Кто полезет? — гаркнул Хорг.

Желающих не нашлось, канава в ширину полметра, а мужики у нас всё больше широкие и некоторые даже с пузом, такие в ней застрянут, да еще и воск боками обдерут. Хорг хмыкнул и в итоге поманил пальцем пацана с ковшом, который давно вертелся поблизости.

— Ты.

— А чего сразу я? — тот покрепче вцепился в ковш.

— Тощий, — отрезал Хорг. — Пролезешь и ничего не обдерешь.

Особо пацан и не упирался, ползать под землей ему явно интереснее, чем поливать мох. Комок воска ему сунули в кулак и спустили вниз, растолковав напоследок, что делать с прорехами, а он сразу пригнулся, чтобы не задеть крышку макушкой.

— Иди к башне, — велел я ему вслед. — И гляди на провод, а не под ноги!

— Понял! — гулко прилетело снизу, и пацан прошлепал вперед.

Мы с Хоргом и обоими начальниками, которые всё еще косились друг на друга, двинулись следом поверху, а за нами потянулись любопытные, работу-то всё равно делать нечем. Основу под крышками я и сквозь бетон чую, вот и шел, прислушиваясь, где она течет, а где спотыкается.

Метров через двадцать из-под ног донеслось:

— Тут дырка есть!

— Лепи! — приказали ему хором, и тот засопел.

Дырочка, по его словам, маленькая и ровная, и гадать тут нечего, это волосян приложился шипом. Возился пацан долго, мял воск в пальцах, пока тот не стал податливым, и наконец из щели раздалось радостное.

— Залепил! А через полхорга еще одна!

— Я тебе дам полхорга! — рявкнул Хорг в щель, и внизу, по-моему, присели.

Вторую мальчишка заделал молча и быстрее, а Основа под ногами по-прежнему шла рывками.

У южных ворот он вдруг притих и заговорил еле слышно, а из-под земли это прозвучало так, что двое из толпы попятились.

— Тут лохматый сидит...

— Кто там еще? — не понял бригадир.

— Ну волосян! Чужой, не наш. Присосался к кабелю и светится, как у себя дома!

Дикий, стало быть, с болот, там про нашу кормушку теперь знает каждая кочка, и ходоки всё никак не переведутся.

— Не дергай! — крикнул я в щель. — Бери за щетку двумя пальцами и тяни потихоньку, а то вспыхнет.

Внизу запыхтели, потом что-то сочно хлопнуло, и пацан взвыл скорее от обиды, чем от боли.

— Он меня по лбу!

— Один раз шлепнул или два? — деловито уточнил кто-то сзади.

— Один!

— Значит, полить просит, — рассудил знаток, и вокруг одобрительно закивали.

Волосян, ворча, ускакал по дну куда-то в сторону отстойников, а на месте его присоски нашлась еще одна дырка, и пацан, шмыгая носом, залепил и ее.

Стражник над воротами свесился со стены, а мы гуськом шли по крышкам и переговаривались с канавой.

— А что ищем-то, мужики?

— Пацана выгуливаем, — буркнул за меня Хорг, и стражник предпочел больше ничего не спрашивать.

В деревне Основа скачет ничуть не лучше, чем у нас на участке, и на площади все пять фонарей на шестах мигают каждый в свой черед, а куры под ними от греха подальше удрали за плетень.

Народу за нами по дороге только прибавилось, а с завалинки бабы провожали нас взглядами.

— Опять моргает, — вздохнула одна и кивнула на фонари.

— Ничего, Рей починит, — уверенно заявила вторая, а я промолчал, хотя пока и непонятно, за что хвататься, сперва бы найти, что сломалось.

— Говорил же, не мы это, — проворчал дед, не поворачивая головы к бригадиру.

— Поглядим еще, — не сдавался тот, но уже без прежнего запала.

У развилки из щели снова подал голос наш лазутчик.

— Тут воск мягкий! Пальцем мнется!

— Сильно? — Хорг нагнулся к щели.

— Не, чуть-чуть. Провис тут, и капли на нем висят!

С этим всё ясно, на перегибе линию всегда греет сильнее всего, отсюда и потеки, но сегодня беды от них нет, жилы внутри целы. Пацан подпер провисший кусок, обжал воск ладонями, и мы пошли дальше.

От развилки видно и кладовщика, он торчит на крыльце и тревожно озирается, у него там рун консервации под две тысячи, и все кормятся от этой линии. В лазарете у Эдвина восстановители тоже на ней, но им хватало и собственного питания от мелкого сердца, так что беспокоиться не о чем. Впрочем, склад тоже какое-то время поработает, ведь накопителей я туда напихал ого-го сколько.

За северными воротами башню слышно издалека, гудит она так, что у меня в груди отдается, и ритм у нее всё время сбивается.

Керамзит к ней уже привезли, целую гору на расстеленной рогоже, а рядом сложили сколоченные из досок воронки с широким раструбом и носиком под размер окошка. Кирпичи из нижних проемов вынуты и ждут у стены стопкой, так что засыпка, как я и прикидывал, займет всего ничего, а мужики стоят поодаль кучкой и топчутся на месте.

— Мастер, у нас всё готово, а они вон что, — пожаловался старший из них и мотнул головой наверх. — Не подпускают.

Медоноски облепили летки и лезут одна через другую, тесно им там, похоже, а под свесом крыши повисли пчеловоины, и на меня они даже не оглянулись, хотя обычно хоть один да клацнет жвалами для порядка. Изнутри сквозь гул пробиваются частые сухие щелчки, и для улья звук какой-то чужой.

Мальчишка тем временем добрался по канаве до башни, и голос его зазвучал уже из-под плиты, которой закрыт нижний ход.

— Дальше лаз! А там щелкает! Я туда не полезу!

— И не надо, — я присел у плиты. — Вылезай.

Ближнюю крышку сдвинули, и наружу выбрался чумазый пацан с пустыми руками, воск у него вышел подчистую. Бригадир, который всю дорогу ворчал, хлопнул его по плечу, а дед расщедрился и отдал ему свой сухарь, еще и гриб пообещал потом выделить самый большой и безвкусный.

Собственно, дальше справлюсь только я, так что скинул ватник и полез внутрь на четвереньках. Да уж, лаз я когда-то оставлял под кабели да пчел, о собственных боках не подумал, и теперь они пересчитали в нем все углы.

Жарко тут и душно, а гул пробирает до костей, даже зубы ноют. Медоноски всем роем ушли наверх, под самую крышу, к щели, откуда идет свет. Пчеловоины обступили колодец плотным кольцом, и все до одного уставились в него.

Принцесса устроилась на верхушке соты и, завидев меня, нетерпеливо щелкнула, мол, явился наконец, и ткнула лапкой вниз. Теща мне свою просевшую полку так же показывала, это у них семейное.

Колпак на столбе перекосило, и из-под него бьет неровный свет, а рядом на полу выросла порядочная куча каменной крошки.

К середине я двинулся вдоль стенки, воины расступились ровно настолько, чтобы я протиснулся, и сразу сомкнулись за спиной. Заглянул я в колодец под колпак, а там...

Сердце голема светится толчками, и с каждым разом по верхней половине, той, что торчит наружу, расползается зернистая серая корка с блестками. Бетон вокруг пошел трещинами, они разбегаются от шара к стенкам колодца, а в одном месте кусок даже выперло наверх.

Шмели сбивают нарастающий камень жалами, коротко тюкают по краю, и крошка летит во все стороны, а там, где расчистили, проглядывает черный бок сердца, только ненадолго. Корка затягивает его опять, сперва тонкой пленкой, потом всё толще, а работяги принимаются заново, и так без конца.

По кромке колодца тянутся волоски от магистрали к накопителям, и несколько в этой возне уже оборвано. Хвосты у них болтаются над самой коркой, а несколько из них то и дело чиркают по кирпичу, и при каждом таком касании где-то там, в ангаре, наверняка вспыхивает свет. Вот и понятно, откуда отключение питания, и воском эту поломку не залепишь. Да и расколотый колодец проводит Основу хуже цельного, так что перебои могут идти и отсюда.

Лицо мне сразу пригрело от сердца, а по спине, несмотря на жару, пробежали мурашки. Первая мысль вышла короткая и непечатная, зато вторая по делу, и единичку на анализ я отдал не раздумывая.

[Анализ объекта...]

[Анализ завершен]

[Объект: сердце великого гранитного голема]

[Нарост: оболочка голема. Стадия: зарождение]

[Причина: избыток свободной Основы стимулировал зарождение]

[Процесс обратим]

[Для обращения процесса: нагрузка не менее 50% мощности источника]

[Для замедления процесса и начала восстановления сердца: нагрузка не менее 30%]

[Текущая нагрузка: 12.6%]

Оболочка, значит… и светится сердце у нас не просто так, оно себе тело отращивает. И сырье, подозреваю, берет из бетона, а раствор туда со щебенкой из его же прежней туши заливал не кто-нибудь, а я, так что, считай, сам его стройматериалом и обеспечил.

Тридцать процентов я помню еще с того дня, когда доделывал этот колодец, тогда система тоже написала, что раньше восстановление не начнется, а сердце отдавало сущие крохи. С тех пор мы навешали на него всё, до чего дотянулись, от склада до последнего светильника в бараке, и добрались до двенадцати, а я еще переживал, выдержит ли оно нашу ораву.

Сердце-то справилось играючи, а вот кабель на таких цифрах уже плавит воск, так что выше по этому проводу не протолкнешь. Лишней Основе уходить некуда, вот она и скапливается в столбе, а без дела там, как выяснилось, не сидит.

Когда-то я ведь уже прикидывал, нельзя ли големов разводить, подкармливать глину да ждать, кто из нее проклюнется. Вот, пожалуйста, плодятся. И без моего участия, причем прямо внутри деревенского улья. А что вырастает из сердца великого гранитного голема мы уже видели, если что придется опять старосту будить.

Радует одно, процесс пока обратим, только до нужных пятидесяти процентов нам как до неба.

А корка поползет все бодрее, шмели едва успевают ее сбивать, и в какой-то момент мелкие камешки свились по краю в цепочку, а чем они держатся друг за друга, непонятно. Живая гирлянда приподнялась над сердцем и хлестнула ближнего работягу по боку, тот отскочил с сердитым гудением, а эта дрянь уже выбирала следующего. Голову я убрал подальше, а то очередь могла дойти и до моего носа.

Принцесса наверху повела усиками, и с цепочкой разобрались уже пчеловоины, двое метнулись к колодцу и сиганули вниз, где в три укуса перегрызли ее жвалами, только хрустнуло. Камешки осыпались мертвыми, а воины выбрались наружу и встали обратно в кольцо.

Мда... Покряхтел я, повздыхал, хотя чего тут думать, нагрузку надо повышать, причем желательно кратно. Вопрос только, как это организовать...





Глава 3


Принцесса защелкала уже в полный голос и застучала лапкой по краю соты, разве что сама меня в колодец не спихивает.

— Да вижу, — вздохнул я. — я понял, чего зря лапами махать.

Щелкать она перестала, но с края так и не ушла, сидит над самым колодцем и глаз с меня не сводит, а соображать под таким присмотром ничуть не легче, чем под Коршевым. Стою я тут уже с минуту, шмели за это время успели дважды расчистить один и тот же пятачок, а путного в голову так ничего и не идет. Работяги в колодце двигаются не так шустро, как поначалу, жала у них, видать, тоже не бесконечные, и надолго их такими темпами не хватит.

А подумать есть над чем, задачка ведь непростая, и как бы из-за нее не пришлось откладывать выход за хрусталем. Его величество этой новости точно не обрадуется, а по уму его надо слушаться, у него там приказы и всё такое. Да и Корш, который уже расписал на дощечке каждый день до отправки, тоже вряд ли.

Только уж тут извините, королевство где-то там, а деревня вот она, рукой подать, и держится на этом сердце слишком многое, один склад с его рунами консервации чего стоит.

Сам голем меня, допустим, не так уж и пугает, с одним мы уже справились, одолеем как-нибудь и этого. Пчелам отстроим новый дом, а пока, если до того дойдет, поживут у меня в бараке, правда, от соседства со свиньей принцесса будет не в восторге, а Тележка и подавно. Хуже другое, вылупившегося голема придется ломать, и сердце в этот раз такого обращения уже не выдержит. Оно и так на ладан дышит, целостности в нем что-то около восемнадцати процентов, и следующий удар станет для него последним.

Первым делом я перебрал в уме, где бы нам раздобыть едоков попрожорливее. Можно поставить вторую грибную ферму, а следом и третью, корыта там Основу пьют, только подливай. Удобрений, правда, на такое хозяйство не напасешься, но на подсыпку сойдет и перегной, а его можно сделать хоть из камыша, настриг да свалил в кучу, а там уже само перепреет. Так что чем кормить фермы, найдем, было бы где их ставить.

Еще можно наловить на болоте волосянов, сколько влезет, и раздать их по жилплощади, по одному-два на дом. К каждому протянуть по проводку, и худо-бедно оно сработает, а лохматым такой подарок судьбы только в радость. В спячку этой зимой на болоте вообще никто не заляжет, все к нам сбегутся, а кормить мы их станем так, что ночью в любом доме будет светлее, чем на улице в полдень. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы, только кто в этой поговорке мы, я бы уточнять не стал.

Это, считай, второй пункт, а дальше можно размахнуться пошире и запитать Основой всё подряд, даже то, что раньше в ней не нуждалось. Взять ту же яму гнилохода, жилец наш, уверен, будет не против и еще спасибо скажет. Слизи у него может прибавится, а может он и бетон разъест, чтобы добраться до земли под ним. Вымахает такой жилец раза в три, и в яме ему быстро станет тесно, а там уж и до деревни недалеко, ползи себе да выковыривай из нас корм щупальцами.

Аж передернуло, фантазия у меня работает исправно, вот только радости мне от нее обычно никакой. Хватит и того, что утром мне уже мерещился гнилоход за шторкой в собственной уборной, а вышел оттуда король.

Вариантов, в общем, не сказать чтобы густо, и из оставшихся на ум приходит разве что молот Дагны. Питается он сейчас тем, что отдает уголь в горне, объемы там скромные, поэтому и бьет он с вполне определенной силой, к которой хозяйка давно приноровилась.

А если подать ему Основы прямо из колодца в сотни раз больше? Боек-то у нее из камня этого же голема, с ударным изломом внутри, и чем щедрее его кормишь, тем злее он будет лупить. Выйдет, что сердце будет бить по железу собственным осколком.

Другое дело, что останется от заготовки, когда молот приложится по ней в первый раз. Плющить там будет не на шутку, так что полоса уйдет в лепешку, а Дагне придется заново учиться ковать, и благодарить меня за это она вряд ли станет.

Да и упираются все эти затеи в одно и то же, к любому новому едоку надо тянуть провод, а старому и нынешней нагрузки хватает с избытком. Кабель на сотню жил я задумал давно, только для него нужна новая пластина у Дагны да бочка под намотку побольше, а это всё время и затраты…

Ладно, возможно стоит подступиться с другой стороны и вспомнить, как с такой бедой выкручивались дома, на станциях, что давали свет целым городам. Электричество в проводах не копится, сколько его выработали, столько в ту же секунду кто-то и должен потратить, а лампочкой или чайником, тут уже неважно.

Стоит потребителям отвалиться всем сразу, скажем, завод встал на обед или где-то оборвало линию, и лишнему току деваться некуда, а тяжелую турбину на полном ходу не остановишь, она так и гонит свое. С водой всё ровно так же, перекрой все краны, пока насос качает, и трубы в конце концов лопнут. Напряжение в сети лезет вверх, и горит всё, что попадется, вплоть до телевизора у какой-нибудь бабушки на окраине.

Поэтому на станциях первым делом прикрывают воду или пар, а пока турбина сбавляет обороты, лишнее сбрасывают в балласт, то есть попросту тратят впустую. Проще всего пустить его на свет или на тепло, причем второе жрет электричество вообще с удовольствием, для этого ставят решетки из толстой проволоки или здоровенные кипятильники, которые знай себе раскаляются и греют всё вокруг. А то, что никакому балласту не по зубам, вроде молнии, уводят громоотводом прямиком в землю, и она принимает удар даже не поморщившись.

У нас она, если вдуматься, и так главный вор, еще когда я тянул от сердца через поле первый голый провод, Основа из него утекала в грунт, пока тот и вовсе не сгорел, только искры полетели. Веревку потом пришлось вешать на столбы через каждые полсотни метров, и под нагрузкой ее грело до того, что места подвеса обугливались.

Тогда это была беда, а сейчас мне вор как раз и нужен. Так может, просто подцепить голые веревки и воткнуть их в грунт? Взять бы проводник потолще, чтобы не прогорел в первую же минуту, да подлиннее, и пускай отдает лишнее понемногу, а земли кругом полно, с нее не убудет. Чем больше таких концов, тем меньше достанется каждому, и тем дольше они протянут.

Пожалуй, стоило заняться этим и раньше, но нужды не было, а без нее я и не торопился, какой смысл разбазаривать Основу, когда на участке ей всегда найдется дело. Веревок, конечно, жалко, запас волосяной у нас и так небогатый, а пиявка в пруду раньше весны не проснется, только голем в деревне обойдется дороже любого мотка.

Что ж, вариант, как ни крути, звучит вполне рабочим, так что я кивнул принцессе, мол, держитесь тут, я скоро, и двинулся к выходу.

Выбирался я через лаз задом, развернуться в нем негде, а про бока на этот раз даже не вспомнил, не до них было.

Снаружи к нашей толпе успел прибавиться Корш, и как он узнал, где нас искать, спрашивать бесполезно, на любую суматоху он поспевает раньше зевак. Дощечку он уже держит наготове, и чистых строк на ней, судя по всему, осталось немного.

— Что там? — Корш выудил из-за уха уголек.

— Перенапряжение, — я поднялся с колен. — Основы в сердце больше, чем мы забираем, вот оно и отращивает себе из нее тело. Шмели пока справляются, скалывают нарост, но сколько они так продержатся, не знаю. Не успеем, и из пчелиной башни вылезет голем. Так что нужны веревки, всё волосяное, что найдется на складе.

— Голем? — у старшего из керамзитчиков вытянулось лицо. — Это что ж, опять осада?

— Тот хоть из леса пер, — мрачно отозвался Хорг. — А этот прямо у ворот вылупится.

Новые вводные Корш записал даже не моргнув, и подчеркнул двумя чертами.

— Сколько? — только и поинтересовался он.

— Всё, что есть, — я загнул палец. — И нити, которые еще не сплели, катушками. И клея на корнях волосянки, хоть бутылек.

Лишних вопросов Корш задавать не стал, ткнул угольком в ближних четверых и отправил их на склад, а следом, подумав, и еще двоих.

— Кладовщику скажете, что по моему слову, — бросил он им вслед. — И пусть не пересчитывает, я потом сам.

Проняло от этого всех, если уж Корш велит обойтись без учета, значит, дело плохо, и посыльные рванули с места так, что из-под лаптей полетели комья грязи.

— Особое приглашение ждете? — накинулся Хорг на остальных. — Бегом, поможете дотащить!

Керамзитчики побросали свои воронки и кинулись к складу, а дед-грибник подхватил пустое ведро и тоже куда-то помчался, хотя зачем оно ему понадобилось, по-моему, не знал и сам. Бригадира из ангара никто никуда не посылал, но к воротам он припустил впереди всех.

— А у прях взять? — крикнул на бегу кто-то из молодых.

— У прях после мастера всё под замком, — буркнул его сосед и покосился на меня через плечо.

Возражать я не стал, моток я у них сегодня и правда свистнул, а слухи у нас разлетаются раньше, чем Мульб успевает их придумать.

Ребятню, которая увязалась за нами еще в деревне, Хорг шуганул одним рыком, и мелкие отбежали шагов на двадцать, где залегли за кучей керамзита и высовывались оттуда по очереди.

Первым, как ни странно, примчался вовсе не кто-то со склада, а здоровенный мужик с колодезной веревкой, причем вместе с ведром, которое болталось на конце и плескало ему на лапти.

— Пенька не годится, — замотал я головой. — Только волосяная. И посудину верни, а то бабы без воды останутся.

Мужик крякнул, но спорить не стал и потопал обратно, бережно неся ведро перед собой.

Пока народ носился туда-сюда, в проеме северных ворот показался король. Направлялся он явно к нам и даже успел шагнуть за решетку, однако дед с лопатой молча опустил ему ладонь на плечо, и Леонар замер.

Издалека не разобрать, что там было в этом жесте, но выглядел он примерно так, мол, иди-ка ты обратно, там может быть опасно. Леонар повздыхал, но остался в воротах, только тянет теперь шею, пытаясь разглядеть, что у нас творится.

Я невольно усмехнулся, у меня тут, значит, командует Корш, а у короля тоже свое начальство имеется, да еще с лопатой. Кто бы мог подумать, хотя в бараке у меня его величеству хватило и одного покашливания. Впрочем, тот похоже и не возражает, а приказы судя по всему у них там ходят в обе стороны.

Мужики со склада примчались, когда король еще маялся в воротах. Двое тащили на плечах мотки волосяной веревки толщиной в палец, а следом поспевал третий с охапкой катушек, придерживая верхнюю подбородком. Кто-то из них сунул себе за пазуху бутылек и бежал, прижав локоть к боку.

Корш, не поднимая головы, ставил на дощечке по черточке на каждую ношу, а я забрал клей у запыхавшегося гонца и махнул остальным, чтобы несли за мной.

— Мотки к лазу, катушки туда же, — распорядился я. — И как только подключу, голыми руками не хвататься, может приложить так, что домой на четвереньках поползете. — честно говоря точно не знаю, и поэтому на всякий случай предостерег. А так, Основа обычно не кусается, в отличие от того же электричества.

— Народ от веревок держи, — попросил я Хорга. — Как засветятся, чтоб ни одна живая душа ближе пяти шагов не подходила.

— А мертвая? — хохотнул кто-то из-за спин.

— А мертвую закопаем, — пообещал Хорг, и смешки стихли.

Сам я снова залез в башню и концы принимал уже изнутри, мужики совали их в проем, а я тянул на себя и волок к колодцу. Колпак, который и так стоял наперекосяк, пришлось сдвинуть плечом еще дальше, рукам нужен был простор. Бетон под щекой горячий, а от сердца пышет так, что глаза слезятся.

Принцесса следила с соты, как я примеряюсь, и стоило мне показать на нарост, где хотел бы видеть чистый камень, как она отдала короткий приказ. Двое шмелей мигом взялись долбить жалами именно там, и через минуту из-под корки проглянул черный бок.

Клей я плескал на расчищенное место и вжимал в него конец веревки, подливая каплю Основы, и схватывался он раньше, чем успеешь досчитать до трех. Подключал я всё вперемешку и без разбора, так что швы вышли кривые, а кое-где потекло прямо на нарост, но качество тут дело десятое, мне главное, чтобы излишки нашли дорогу наружу. Веревкам досталось шесть мест, а нитки я скручивал в пучки и приматывал к уже приклеенным концам, где по одному, где по два, так что в итоге от сердца в лаз уходила целая лохматая борода.

— Потерпи, хозяйка, — пробормотал я, когда у принцессы под самой сотой поползли первые огоньки. — Это ненадолго.

Она перебралась повыше и так клацнула жвалами, что спорить с ней сразу расхотелось.

Оборванные волоски магистрали я отвел в сторону, чтобы не путались под руками, до них очередь дойдет потом. А вот голые концы надо разложить от башни подальше, иначе вся эта Основа полезет в землю под ульем, и неизвестно еще, чем это аукнется его жильцам.

Наружу я выполз куда шустрее, чем залезал, и, обмотав руку ватником в два слоя, взялся за самый толстый моток. Веревка в нем уже налилась светом и мерцает сквозь витки, а я размотал ее и швырнул вдоль поля во весь размах.

Основа хлынула из нее во все стороны, в грунт да в воздух, и от сырой земли под ней потянуло паром. Сама веревка понемногу начала теплеть, это чувствовалось даже через ватник, но гореть пока не собиралась.

— Ишь, светится, — восхитился кто-то из мужиков и сунулся поближе, за что немедленно схлопотал от Хорга подзатыльник.

Разглядывать, что там дальше, я не стал и нырнул обратно в лаз, к сердцу.

[Анализ объекта...]

[Анализ завершен]

[Объект: сердце великого гранитного голема]

[Нарост: оболочка голема. Стадия: зарождение]

[Текущая нагрузка: 15.1%]

Два с половиной процента с одной-единственной веревки, а у меня их там целая куча, да еще ниток сколько. Считать так, конечно, на глаз, но мне и этого хватает, чтобы понять, куда дело идет.

Остальное я раскидал по полю веером, одно за другим, а следом в ход пошли пучки ниток, их я растаскивал руками, насколько позволяла длина. Земля жадно пьет Основу, сколько ни дай, и мужики у лаза пятятся всякий раз, когда очередная веревка вспыхивает у них под ногами.

— Мастер поле засевает, — хмыкнул кто-то, глядя, как я швыряю светящиеся мотки. — Только непонятно, что взойдет.

Гул в башне с каждым новым концом выравнивается, и проценты наверняка растут, так что снова пополз в колодец, интересно же.

[Анализ объекта...]

[Анализ завершен]

[Объект: сердце великого гранитного голема]

[Нарост: оболочка голема. Стадия: зарождение. Рост замедлен]

[Текущая нагрузка: 38.2%]

[Целостность ядра: 18%]

[Восстановление ядра: запущено]

Тридцать восемь, и пусть до пятидесяти еще далеко, сердце пошло на поправку, а корка ползет заметно медленнее. Шмели наконец вырвались вперед и счищают нарост целыми проплешинами, а черный бок больше не затягивается у них на глазах. Принцесса одобрительно щелкнула, во всяком случае мне так показалось, хотя, может, она просто бережет силы для следующей претензии.

Из башни я выбрался довольный донельзя и, стряхнув с ладоней каменную крошку, даже не пытался сдержать ухмылку.

— Получилось, — констатировал Корш и тут же поставил на дощечке галочку.

— Ну конечно, получилось, — я скрестил руки на груди. — А как оно могло не получиться? Всё ведь логично, Основа и так рвется наружу, а тут ей еще и поглотитель подсунули, да не какой-нибудь, а целое поле.

— Во дает мастер, — уважительно протянул кто-то из керамзитчиков, хотя что именно мы тут сделали, так и не понял.

Любоваться собой мне дали недолго, на ближней веревке, той, что я бросил первой, свет вдруг пошел неровно. Основа по ней уходит в землю, только местами спотыкается и мелкими толчками откатывается назад к башне.

— Не понял, — нахмурился я и пошел поближе разглядеть, что с ней такое.

Присел у веревки и прижал ладонь к земле рядом, не касаясь самого шнура, а грунт под рукой оказался набит Основой под завязку, хоть ножом режь. Лишнее выпирает наружу, тесно ему здесь.

Вот оно что… у всего в этом мире есть вместимость, система пишет ее чуть ли не в каждом анализе, хоть у кирпича, хоть у бумаги, и с чего я взял, что у земли ее нет? Тратить Основу она не умеет, это тебе не руна и не волосян. Что-то, может, и уходит в воздух или траву, но не с такой бешеной скоростью, а в итоге большая часть оседает и копится. Клочок под шнуром наелся до отвала и уже не берет, а из сердца всё прибывает.

Пока я это соображал, свет споткнулся уже на второй веревке, следом на третьей, а потом я сбился со счета, и к десятому концу заикались почти все.

Развернуться к лазу я успел, а вот земля вернула должок одним залпом. Вспышка прокатилась по первой веревке обратно, от дальнего конца до самой дыры, и ушла в башню, а там ухнуло так, что на крыше аж звякнула черепица. Волна Основы ударила оттуда во все стороны, и меня качнуло назад. Из-под свеса вылетела целая туча медоносок, как пробка из бутылки, и рассыпалась над полем с перепуганным жужжанием.

Мужики у мотков попадали кто куда, а из-за кучи керамзита кто-то из мелких пискнул, тоже ли это так задумано.

Краем глаза я еще успел заметить, как Корш вычеркивает на дощечке давешнюю галочку, и бросился следом за вспышкой головой вперед.

Лаз я пролетел в один миг, ободрав оба локтя, хотя почувствовал это много позже.

Внутри творилась настоящая вакханалия, сердце гудит рывками, то взвоет, то стихнет, а сквозь серую шелуху на нем проступают светящиеся трещины. Основа ведет себя как ей вздумается, то бьет из шара по веревкам наружу, то с размаху лупит назад, и воздух в башне аж звенит.

Пчеловоины прижались к стенам, а шмели попрятались за соты. Одна принцесса щелкает без умолку, да только сейчас это никому не помогает.

Анализ я собирался запустить на бегу, но система управилась раньше, видно, тоже перепугалась.

[Анализ объекта...]

[Анализ завершен]

[Объект: сердце великого гранитного голема]

[Внимание! поток Основы нестабилен]

[Текущая нагрузка: 5.4%]

Понять, как такое возможно, я не успел, следом выскочил второй анализ, а за ним и третий.

[Анализ объекта...]

[Анализ завершен]

[Текущая нагрузка: 20.7%]

[Анализ объекта...]

[Анализ завершен]

[Текущая нагрузка: 2.1%]

[Целостность ядра: 17%]

Цифры скачут как попало, а хуже всего последняя строчка. Еще когда сердце лежало в поле, система так и писала, что крошат его как раз рывки потока, а сейчас его треплет без передышки, и каждый такой толчок откусывает от него по кусочку.

Хвататься за живую линию голыми пальцами я сам запретил мужикам полчаса назад, только раздумывать было некогда, и я вцепился в толстую веревку у самого шара.

Укол пробил меня от запястья до затылка, тело чужую Основу не приняло, и она лишь прошлась по коже жаром, так что ладонь обожгло, а руку свело по локоть. Зато пальцы сжались сами, и я рванул на себя что было сил, а веревка в кулаке пошла трухой и рассыпалась.

Клей у сердца выдержал, после капли Основы его, как я и думал, топором не отрубишь, так что рвался шнур где угодно, только не по шву.

Остальные концы я отдирал уже левой, правая висит плетью и лишь подергивается. Одни веревки обрывались у основания, а другие крошились в пальцах. Пучки ниток я сдирал целиком, вместе с наплывами клея и кусками корки, а последний конец засел так крепко, что пришлось сбить его обломком кирпича.

Сердце, оставшись без отводов, погудело еще с перебоями и мало-помалу выровнялось, а трещины на нем потускнели. Очередной анализ показал прежние двенадцать с небольшим, словно ничего и не было.

Только целостность как была семнадцать, так и осталась, а бетонная подушка под шаром пошла свежими трещинами, и рядом с выпертым куском приподнялись еще два. Магистрали, скорее всего, тоже досталось, рывки ведь гуляли по всем линиям, и что сейчас творится со светом в ангаре, лучше не представлять. Может там волосяны наши все поголовно с обожженными жопами сидят, придется идти извиняться тогда. Впрочем, главное мы скорее всего уже купировали, и теперь я точно знаю, что Основа не электричество.

Принцесса сверху зло щелкнула, и что она думает про такие опыты, ясно без перевода, но и меня можно понять, в самом-то деле!

Обратный путь занял куда больше времени, правая рука в лазе только мешала, а когда я наконец встал у башни во весь рост, оказалось, что кулак у меня до сих пор сжат. Пальцы пришлось разгибать по одному, помогая себе левой, и на ладони нашелся растрепанный обрывок веревки длиной с мизинец.

Я растерянно повертел его перед глазами, а всё остальное так и лежит вдоль поля тонкими ломкими кусочками. Один из мужиков потрогал их палкой, и они раскрошились еще мельче. Хорг растер щепотку в пальцах до отдельных волокон и молча сплюнул.

Единичку я на него все-таки потратил, хотя ответ, кажется, уже знал.

[Анализ материала...]

[Анализ завершен]

[Объект: веревка из волокна волосянки (фрагмент)]

[Состояние: разрушена]

[Причина: многократная перегрузка, неравномерный выход Основы против хода волокон]

[Примечание: чередование оттока и обратного выброса разрушило связь между волокнами. Материал расслоен]

[Восстановлению не подлежит]

Ну спасибо, утешила, а то я уж собрался его склеивать. Обрывок я запихнул за пазуху, пусть лежит там напоминанием, во что обходится наука без подготовки, и оглядел поле, по которому мы так щедро раскидали деревенский запас веревки.

Вывод тут простой, хоть и обидный, громоотвод из земли вышел одноразовый, наестся она быстро, а потом всё лишнее летит обратно. Мне же нужно, чтобы оно уходило каждый день и без остатка.

Так что пойдем от обратного, к тому, с чего я и начинал, к едокам. Кормить таких можно сколько угодно, и чем их больше, тем легче сердцу, а проверять тут особо нечего, все они у нас давно работают и сюрпризов пока не устраивали.

Корш все так же стоит рядом и терпеливо ждет, когда я придумаю что-нибудь еще.

— Пиши, — я тряхнул правой рукой, пальцы на ней до сих пор слушаются через раз. — Вторая ферма. Раза в два побольше нынешней.

— Где ставим? — Корш не отрывался от дощечки.

— Рядом с первой, — прикинул я. — Чтобы провод через полдеревни не тянуть, да и грибникам далеко не бегать.

Дед-грибник расплылся до ушей и победно уставился на бригадира, а тот насупился и сунул руки за пояс.

— А плиты кто лить будет? — буркнул он.

— Сегодня никто, — развел я руками. — Магистраль после такого потрепана, рога ее за час дожгут, так что вибрацию со светом пока выключаем. Бери своих и копай деду яму.

— Копай, сынок, — ласково закивал дед. — Зимой еще спасибо скажешь.

— Скажу, если доживу до зимы с такими соседями, — процедил бригадир, но лопату у ближнего мужика все-таки отобрал.

Нагрузку надо поднимать, а мы ее снимаем, и шмелям от такой экономии легче не станет, да только другого выхода пока нет.

— Дальше кабель, — продолжил я. — На сотню жил.

— Волосянки готовой на такой нет, — уголек у Корша замер. — Всё, что было доступно на складе, вон, по полю крошится.

— А катушки с пруда? — напомнил я. — Пиявка, когда в ил закапывалась, весь намотанный волос на них и бросила, там на такую хватит, и еще останется. Накрутчики хоть делом займутся, а то от тоски извелись.

— Там же разматывать еще и разматывать… — поморщился Корш, у которого на такое добро, похоже, имеется отдельная строка.

— Ну и пусть постараются, чего уж, — махнул я рукой. — Воск возьмем у кладовщика, а Дагна пусть бросает всё и кует новую пластину. Бочку под намотку тоже подберите побольше, чтобы на повороте ничего не трескалось.

Корш вписал три строки подряд, и уголек у него сточился почти до пальцев.

— Хорг, — я повернулся к здоровяку. — На тебе канавы, к новой ферме и к яме гнилохода.

— Гнилоходу-то зачем? — Хорг вскинул брови. — Он и так сытый.

— Вот пусть Основой и закусывает, — хмыкнул я. — Линию ему дадим тонкую и со щетками, чтобы разомкнуть в любой момент, если он вдруг начнет расти не туда.

— И волосянов наловите, — добавил я. — С болота, сколько выйдет, хоть по одному в каждый дом посадим.

Корш кивнул и, не сходя с места, набрал бригаду из ближних мужиков, а старшим поставил того, кто, по его словам, на болото уже ходил.

— А каких брать? — тот уже примерял на плечо чужой мешок. — С какой шевелюрой?

— Каких поймаете, тут не ярмарка, — фыркнул я.

— А если драться полезут? — засомневался кто-то из новеньких.

— Считай шлепки, потом доложишь, — отрезал Корш, и вопрос сочли закрытым.

— И последнее, — я оглянулся на башню, из-под свеса которой всё еще пыхало жаром. — Со склада все бухты двадцатижильного, какие найдутся. Кинем вторую линию рядом со старой, пока та совсем не сгорела.

— Лопаты в зубы, — Хорг обвел ближних мужиков тяжелым взглядом, и те вздрогнули. — А кто отстанет, того вместо кабеля в канаву уложим!

Задачи разлетелись мигом, и пока половина народа бежала к деревне за лопатами, ловцы потрусили к реке выпрашивать у рыбаков сети.

Засыпку башни опять отложили, и старший керамзитчик тоскливо глянул на свои воронки, но перечить не стал и увел бригаду вслед за Хоргом.

На копке дед первым делом отмерил шикарную грибную ферму раза в три больше нынешней, да еще и жердь подобрал такую, что хватит этажа на два. Но пришлось его огорчить, нам надо быстро, а много уже будет потом, когда рядом встанет третья ферма. Вот там и разгуляемся, а пока хоть как-то бы нагрузить наше многострадальное сердечко.

От первой до второй прокопали траншейку метра на три в длину, и залить ее можно будет заодно со стенами и полом новой постройки.

К гнилоходу тоже копать собирались, но я вовремя спохватился. Мол, пускать же принято от распределительного шалаша, а значит и гнилоход не исключение. Но какой в этом смысл, когда по тем же канавам у нас идет сток нечистот, ой, то есть продуктов питания для гнилохода? Вот и я подумал, что никакого, так что вывели мы четырехжильный от основной магистрали и пробросили до самых очистных сооружений.

Мужики, правда, косились на эту затею с опаской, а ну как наш уничтожитель всего ненужного и лишнего с такой кормежки возьмет да и превратится в гниломуху.

Ну а пока все заняты работой, я тоже решил не отвлекаться на раздумья. Все-таки пока пашешь, мысли тоже ложатся хорошо, а у меня как раз есть важное занятие которое без меня все равно никто не осилит. Так что полез в башню уже и не помню в который раз за день, и принцесса встретила меня таким щелчком, что я на всякий случай пригнулся. Шмели внизу тюкают корку без прежнего задора, а пчеловоины переминаются у края колодца, дожидаясь, когда их позовут на смену.

Свободных накопителей на столбе хватает, и каждую жилу я приклеивал к своей руне, прижигая каплей Основы. Попутно приладил на место оборванные волоски старой магистрали, раз уж лежу тут на животе. Управился я быстро, двадцать жил не сотня, да и левой я за день приноровился.

Второй конец завели в шалаш к Сурику, там я срастил его с первым у самых щеток, и когда он свел их по очереди на каждый цех, свет в ангаре вспыхнул так, что из ворот его выплеснуло на двор.

Драку волосяны бросили даже не дошлепав друг друга, а самый деятельный, у которого шип остался в проводе, вдруг разгорелся на всю шевелюру и решил, что это он всё починил, слишком уж важно возвращался к горшку.

Рога в ангаре снова зажужжали, и мужики бросились освобождать формы с испорченными заготовками, чтобы поскорее догнать план и переработать хотя бы на пару человекодней за смену.

Только радоваться мне особо нечему, ведь свет в цеху сердце тянуло и раньше, просто теперь провод не греется. Нагрузка же как была, так и осталась, и прибавка выйдет разве что на рогах, которым больше не придется глохнуть посреди заливки, но это крохи, и лишнего тут не вытянешь, хоть десять линий клади.

Понятное дело, ферму сегодня если и выкопают, то ее потом еще бетонировать и крыть, так что если управимся за два дня, можно будет закатывать праздник и награждать всех причастных. Новый кабель ляжет в канаву не раньше, а сколько волосянов принесут с болота, неизвестно никому, даже Коршу. Корка же в колодце растет уже сейчас, и шмели держатся там возможно из последних сил.

Вот тогда мне и вспомнился молот Дагны, который я еще у колодца списал со счетов, даже не попробовав.

Солнце уже полезло куда-то за лес, и до кузни я добрался, когда Дагна как раз добивала дыру под сотню жил. От горна на берегу светло, а у пня подмастерье держит клещами пробойник. Сама Дагна пристроила пластину на два бруска, оставив между ними зазор, и стоило бойку опуститься, как снизу выскочил черный кругляш, а в железе осталась ровная дыра.

Тот еще катился по земле, а к пню уже подлетел мужик из кабельщиков, который, видать, давно тут караулил, и сгреб добычу голыми руками.

— Куда, дурень?! — рявкнула Дагна.

Поздно, мужик уже взвыл, но понес пластину к линии, перекатывая ее в ладонях, как горячую картошку, и дуя на пальцы. Выпустить ее он и не подумал, у кабельщиков воск давно растоплен, и бочку прикатили еще к обеду, так что ожог для него сейчас дело второе.

Сегодня Дагна какая-то мрачная, даже на подмастерье не рычит, но расспрашивать я не стал, у меня к ней разговор.

Стопор вошел в гнездо, и камень завис над пнем, а я смотрел на него, и картинка у меня потихоньку складывалась.

— Слушай, Дагна, — задумчиво протянул я. — А тебе этот молот сейчас нужен?

— Он мне всегда нужен, — она сдернула рукавицу и прищурилась. — А что?

— Да подумал… А дай я его немножко попользую.

— А ты умеешь? — Дагна подбоченилась и смерила меня взглядом.

— Ну, я его как бы создал, — пожал я плечами.

Нагрузку он сердцу даст, стоит только посадить его на линию, а заодно на нем можно проверить мою давнюю задумку.

С изломами я вожусь с тех пор, как разглядел первый в осколке голема, и чем дальше, тем меньше понимаю, с какой стороны к ним подступиться. Руну я наношу на узел рисунком, хоть по бетону, хоть по бумаге, а эти трещинки сидят в самой толще материала, тонкими дугами одна над другой, и до такой глубины никаким карандашом не долезешь, а выдумывать свои дело гиблое, отклонись хоть на миллиметр, и получится обычный скол.

Зато ни голем над своими камнями, ни зубр над рогами с резцом не сидели, это Основа протаптывает себе путь, когда без конца бежит по тому же месту. Значит, и сталь можно научить, стоит только колотить через нее одинаковым толчком много-много раз, ради этого я даже собирался изловить в лесу живой перфоратор и снабдить его железными лопатками.

А молот как раз этим и занимается, причем без всяких моих стараний. Удары у него не отличишь друг от друга, и никто мне не запретит примотать к бойку стальной брусок. Пусть себе долбит по пню хоть до утра, гоняя Основу сквозь железку по одной дорожке.

Почему тогда изделия у Дагны не обрастают изломами, раз боек лупит по ним целыми днями? Так она же заготовку всё время двигает и поворачивает щипцами, и удар приходится каждый раз на новое место, да и железо под молотом у нее раскаленное и мягкое, может, оно попросту ничего в себе не держит.

— И еще, Дагна, — спохватился я. — Мне нужен самый толстый брусок, какой найдется, да из самой прочной стали. Есть у тебя такой, чтобы выдержал сотни ударов вот этим молотом?

— Не представляю, зачем тебе, — она задумчиво постучала щипцами по ладони. — Хотя есть один такой. Правда, железо на него я у старосты выкупила.

Из-за горна она достала увесистую темную плиту с неровными боками и бухнула на землю передо мной. На глаз в ней сантиметров по десять в длину и ширину ну и около пяти в толщину, а посередине зачем-то сквозное отверстие.

— Это что? — я присел над находкой.

— Подкладка будет, под пробойник, — Дагна любовно похлопала по ней ладонью. — Положил заготовку сверху и бей прямо по центру, а не мучайся над щелью. Сама из клубней ковала, между прочим.

Обошлись они ей, помнится, в целую зиму работы без выходных, так что вещь для нее не копеечная. Только для моей затеи плита подходит идеально, и отверстие в ней тоже к месту.

Боек и так висит на стопоре где-то на уровне моего плеча, и я взялся за дело. Килограмма три-четыре в плите от силы, только поднимать ее пришлось почти одной левой, раз правая после колодца полностью не отошла. А прижимать железную дуру снизу к граниту, который в любой момент может сорваться, то еще удовольствие.

— Голову не суй, — Дагна вцепилась в стопор обеими руками. — Если выскочит, мне потом тебя с пня соскребать.

Цепь она выудила ногой из кучи обрезков и подпихнула ко мне молча, но так выразительно, что слова тут были лишние. Конец я пропустил сквозь отверстие и, прижав плиту к бойку, обвел вокруг камня накрест. Хвосты пришлось затягивать поверх качельки и закручивать палкой, пока железо не впилось в дерево. Держится вся эта конструкция кое-как и чуть болтается туда-сюда, но лучшего без сварки не добиться.

Мы отошли на пару шагов, и Дагна выдернула стопор. Первый удар вышел глухим и тяжелым, отчего на плите сразу осталась вмятина. Пень под ней только крякнул, а молот, пока железяка бряцала на цепи, уже пошел на второй заход.

Считать я сперва пытался, но к третьему десятку сбился и бросил, всё повторяется абсолютно одинаково, только выбоина становится глубже.

Дагна стояла рядом, сложив руки на фартуке, и косилась на меня как на больного. Хотя справедливости ради я и сам себя в эту минуту умником не чувствовал, но попробовать-то надо.

— Ты, конечно, не обижайся, — не выдержала она после очередного удара, — но так ковать неправильно. Подогрел бы хоть ради приличия.

— Да погоди ты, — я даже не обернулся.

Основа на каждом ударе проходит ровно сквозь заготовку, из камня через сталь в пень, и даже без анализа видно, как плиту понемногу корежит. И пусть большая часть Основы не задерживается в плите а только травмирует ее, но какие-то крохи должны передаваться. Края пошли волной, вмятина расползлась на всю ширину, только это всё снаружи, а в толще пусто. Может, молоту всего лишь не хватает Основы?... От горна течет явно мало, а тут работа посерьезнее.

— Не останавливай, — попросил я Дагну. — Даже если железку станет жалко.

— Мне и железку жалко, и пень, — проворчала она, но к стопору не потянулась.

До кабельщиков я долетел в два счета, там как раз намотали на бочку последний виток двадцатижильного, и откатить ее еще не успели. Воск на нем толком не остыл и мягко подается под пальцем, но такие мелочи меня сейчас не волнуют.

— Ты чего?! — мужики кинулись наперерез, но я уже уперся в бочку плечом и покатил. — Мы его полдня мотали!

— Завтра намотаете, — пропыхтел я. — Пластина у вас теперь новая, вот и опробуете.

— Так ее только принесли, у человека до сих пор пальцы дымятся! — донеслось вслед, а дальше уже тише и сплошь непечатное.

Ради подключения молот пришлось остановить, и пока Дагна заклинивала качельку, я полез под нее, к оси, где в железном дереве сидят крупные узлы. На самом жирном я выжег поглотитель и, распустив конец кабеля, посадил на руну жилы по одной, каждую вплавляя клеем и Основой. Выше по качельке добавил пару своих накопителей, а между ними накидал соединителей, чтобы поток шел к камню без заминки, а не застревал на полпути в дереве.

Другой хвост пришлось тянуть к Сурику в шалаш, где я врезал его в линию, благо намотано на бочке было с запасом.

Дагна освободила качельку, и следующий удар разнесся по всей округе. Лязг вышел такой, что зубы у меня клацнули сами, а пень под плитой будто бы осел в землю.

Выругалась Дагна так, что мужики, которые прибежали следом за своей бочкой, уважительно переглянулись и побежали обратно.

— Если он ей наковальню расколет, она его самого вместо нее поставит, — предрек один.

— А если молот угробит? — поежился второй.

— Тогда и хоронить нечего будет, — подвел итог третий, и все трое дружно вздохнули.

— Да ничего она не сотворит, — заверил я мужиков, хотя сам на Дагну поглядывал с опаской. — Молот хороший, к тому же мой. А сломается, новый сделаю, еще лучше прежнего.

Она только засопела, и пугает меня такое куда сильнее любого молота.

Первую сотню ударов плита только плющилась, а цепь гремела на каждом взмахе. Основы через камень теперь идет столько, что воздух над пнем дрожит, и Дагна морщится всё сильнее.

Дагна уже двинулась к стопору прекратить это измывательство, но я поймал ее за руку.

— Смотри.

Она нахмурилась, но вырываться не стала и несколько ударов просто глядела на плиту, а потом подалась вперед.

— Искры? — удивилась Дагна.

— Да-да, искры, — подтвердил я. — Всё так.

Из-под плиты, которая теперь мало чем напоминает брусок, и правда летят искры, только не те, что сыплются у Дагны с раскаленной заготовки, эти мелкие и янтарные. А если приглядеться, в толще проступили тонкие трещинки, и по ним то и дело пробегают огоньки прямо из камня в металл, где тут же и гаснут.

Подождали мы еще с десяток ударов, и только тогда я кивнул Дагне, чтобы глушила. Цепь пришлось раскручивать вдвоем, а плиту я еле удержал в руках. От такой работы она нагрелась без всякого горна.

[Анализ объекта...]

[Анализ завершен]

[Объект: стальная заготовка. Деформирована]

[Материал: сталь]

[Вместимость Основы: низкая]

[Особые структуры: изломы. Обнаружено: 1]

[Излом неустановленного типа: 1 шт. Нанесение не завершено. Основа рассеивается при прохождении. Эффект: околонулевой]

Излом всего один, оно и понятно, молот-то бил всё время в одну точку. А строчка эта мне знакома, такая же стояла в анализе меча Кральда, где тоже сидела парочка недоделок, которые хозяину ничем не помогают, а силы из него тянут исправно.

— А ведь это, по сути, мне и нужно, — усмехнулся я.

Еще у колодца я мечтал о балласте, который будет тратить Основу, а возвращать, в отличие от земли, ничего не станет. И вот, собственно, теперь горячий кривой образец лежит у моих ног.

— Дагна, — я обернулся к ней с самой обаятельной улыбкой, на какую только способен, — а ты не против, если я твой молот немножко разберу?

— Да ты совсем охренел! — она шагнула назад и встала между мной и качелькой. — Как это разберу? Шутишь, что ли? Я ж на нем всё делаю, без него как без рук!

— Ну, возьми пока Больда молотобойцем, — выкрутился я. — Кстати, а где он?

Дагна вздохнула, и вся злость из нее разом куда-то делась.

— Стражники видели, как в сторону города убегал, — она отвела глаза и принялась теребить рукавицу. — Уж не знаю, что с ним. Староста сказал, если завтра не объявится, вышлет Кейна на поиски.

— Так Кейн со мной в поход собирался, — вырвалось у меня.

— Ну ты же понимаешь, что Больд важнее, — Дагна подняла на меня глаза.

— Ну, вообще, да, — признал я. — Тут не поспоришь.

Важнее, чтобы он находился тут, под присмотром Дагны, иначе у этого мира не будет шансов на существование. Но говорить этого вслух не стал…





Глава 4


Загнав в гнездо последнюю щетку, я расклинил ее щепочкой и только тогда сообразил, что за спиной уже который час кто-то деликатно напоминает о себе. А я так-то всё это время и ухом не вел, слишком уж меня затянула возня с контактами.

Оборачиваться незачем, так требовательно у нас кашляют только короли. Сперва его величество прочищал горло в кулачок, потом погромче, а последние минут десять старался уже прямо мне в затылок. Еще пара минут в таком духе и брызги полетят, потому все же пришлось идти навстречу.

Леонар топтался у будущего дверного проема, пока что это просто прореха в кладке по пояс, и привставал на цыпочки, высматривая через мое плечо, что тут у меня такого светится. За ним, опершись на черенок, стоит дед с лопатой, а этот никуда не заглядывает, ему хватает и того, что король на месте.

Поход за хрусталем отложили, сделать тут Леонар ничего с этим не может, а сидеть сложа руки не умеет, вот и таскается за мной хвостом. Такого бездельника по-хорошему стоило бы приставить к раствору, мужики вон носят его ведрами без передыху и от лишней пары рук не отказались бы, вот только начнутся поклоны да расшаркивания, и кладка встанет совсем.

Понять короля можно, во дворце его небось с утра до ночи кто-нибудь да дергал, то послы, то советники, а тут целыми днями никому не нужен, разве что деду. Вот он и нашел себе развлечение поинтереснее государственных дел, стоит и смотрит, как мастер на коленках щетки в доску забивает.

Полтора дня мы, впрочем, тоже не скучали. Кабель на сотню жил смотали из прудовых катушек, перебрав их до единого витка, и уже подключили, так что на нем теперь сидит всё хозяйство. А в канаву жгут укладывали всей толпой, придерживая на плечах через каждые пару метров. Крышки задвигали уже при свете волосянов. Греться линия перестала, изоляция нигде не плывет, хоть ладонью трогай, хоть щекой, а сердцу от этой красоты ни жарко ни холодно.

Новую ферму залили, и теперь она стоит и сохнет, а грибники тем временем готовят корыта и бродят у опалубки кругами, поторапливая бетон взглядами. Главный у них там и ночует, во всяком случае, когда я шел мимо затемно, он сидел на чурбаке и о чем-то вполголоса уговаривал стенку.

Гнилоходу кинули тонкую линию на щетках, и жилец, судя по всему, доволен. Сильно он не вырос и даже крылья не отрастил, зато добавки требует постоянно. У нас с ним даже наладилось какое-то общение, стоит ему доесть, как из ямы через окошки начинают вылетать небольшие ошметки удобрений, и с каждым днем мажет он по дежурным всё реже, вот что пугает.

Что он этим хочет сказать, я еще не разобрал, то ли спасибо, то ли просто тренируется, и второй вариант мне нравится куда меньше. Дежурные теперь подходят к краю боком и прикрываются крышкой от кадушки, а старший уверяет, что вчера жилец попал ему в самое ухо и там потом полдня чавкало.

А раз уж он всё равно кочует по яме туда-сюда, на каждом переселении с него сдаивают немного слизи и в горшках уносят про запас в отдельную комнату.

Волосянов с болота ловцы натаскали полные сети, только вернулись мокрые по пояс и с отбитыми пальцами. Улов раздали по домам, по штуке на двор, и деревня такому подарку радуется даже больше самих лохматых.

Я за это время и с металлом успел повозиться, думал, раз дома ток бегал по меди, то и здесь на что-нибудь сгодится. Гонял я Основу и через прут, и через гвозди, но у нее свои порядки, железо пропускает ее еле-еле. Само оно при этом не греется и себе ничего не оставляет, так что ни провода, ни кипятильника из него не выйдет.

Хоть как-то ест из всего, что я перепробовал, одна Дагнина плита с недоделанным изломом, потому молот на берегу и не стали глушить. Гранитный боек сняли, и на цепи вместо него болтается теперь она сама. Основу к ней я подвел жилами напрямую, через звенья она бы еле сочилась.

А вчера под вечер вернулся Больд, и земля задрожала задолго до него, так что наученная стража открыла ворота заранее. Шел он через всю деревню крадучись, насколько это у него вообще получается, прижимал к пузу какой-то короб и здоровался со всеми шепотом. А что у него там, гадают до сих пор, и версий у Мульба набралось уже с десяток. Чем у кузни дело кончилось, не знаю, свидетели там были ни к чему, только с утра Дагны у горна нет, а молот она мне отдала, едва я рот открыл.

— Да бери ты его, бери! — Дагна смотрела вовсе не на меня, а куда-то за плечо, где маячил Больд. — Только пень мне не угробь.

За это я спокоен, железное дерево, по-моему, и Больд не прошибет.

Шалаш Сурика посреди участка тем временем доживает последний день, а вплотную к нему мужики кладут кирпичную распределительную будку на пару комнат, она его и сменит. В первой встанет щитовая, а за ней будет темная, под проставку рун на сырец, и вход туда сделаем через две занавеси, как на ферме.

Сурик носится между стенками и распоряжается, где ему какую полку, а каменщики, что самое удивительное, слушаются.

— Сюда под сырец, а повыше под инструмент, — паренек тыкал пальцем в голую кладку, и мужики без споров отмечали места мастерками.

— А окно где будет? — поинтересовался каменщик, примеряя очередной кирпич.

— В темной комнате? — Сурик так обиделся, что выронил печатку.

Мужик подумал и уточнять ничего не стал, а тот подобрал свое сокровище и, сдув с него пыль, спрятал за спину, чтобы больше не терять.

Сам я обосновался в первой комнате, в углу, где из канавы выходит кабель. Вообще щиток положено вешать на уровне глаз, но стенки тут пока мне по пояс, так что ящик стоит на кирпичах и ждет, когда под него дорастет кладка. Возиться с ним можно только на коленях, и к вечеру они у меня, чувствую, станут квадратными. Сколотил я его сам, с дверцей на крючке, чтобы не летела пыль.

В основание пошла доска с лесопилки, метр на семьдесят, и промазал я ее в два слоя воском особых пчел, предварительно растопив его в котелке. Контакты у меня, как ни крути, не идеальные, какая-то часть Основы всё равно будет вырываться наружу, так пусть лучше упирается в покрытие, чем гуляет по дереву и убивает дефицитный проводник. Да и на такой мощности соседние линии начнут болтать друг с другом сквозь доску, а сплетни мне в щитке ни к чему.

Устроено всё проще некуда, под каждый жгут сидят две неподвижные щетки, на вход и на выход, а у рычага на конце своя. Поднял, она перемкнула обе, опустил, и линия встала. Включается он вверх, а не вниз, чтобы ничего не замкнулось само под собственным весом, этот закон в прежней жизни писан кровью, и проверять его заново на себе я не собираюсь. Рычаги я вырезал из березовых обрезков и посадил на деревянные оси. Ну и у каждого свой зуб-стопор, чтобы в поднятом положении не съезжал.

Рукояти я обмотал воском потолще, хватит с меня и одного раза, когда руку по локоть скрутило. Хотя понятно, что так меня прострелило только в той ситуации, тогда Основа билась внутри проводника и выглядела агрессивной, в норме такого быть не должно.

Щетки я сделал по старой схеме, дощечка с дырками, а в них туго засажены пучки на клиньях, потому последнюю и пришлось подбивать щепочкой. Зато каждая линия у меня сама себе лампочка, идет поток, и волоски светятся, а погасли, значит, стоит.

Возился я с ними дольше, чем с самой доской, и проверял по одной, ровно ли держится, а где пучок топорщился, подрезал его ножом, где проседал, подбивал клин поглубже. Зазор между неподвижными я выставил на глаз, около сантиметра, чтобы Основа сама через него не перепрыгнула, а подвижная накрывала обе с запасом.

В моем мире у проводов хоть цвета были, а здесь все жилы одной масти, так что каждую я пометил узелками на хвосте, сколько их, такой по счету и выход. Считать до шести у нас умеют все, кроме разве что волосянов, да и насчет них я уже не уверен.

Дома рубильники ставили грубо говоря с медным ножом, который входил в пружинные губки, а щиток на объекте полагалось держать запертым, и если проверка заставала его нараспашку, премии лишались все, от электрика до прораба. Так что замки у нас висели даже на пустых ящиках, от которых давно ничего никуда не шло.

Два рычага с краю я отвел на ангар и ферму и, не вставая с колен, взялся их проверять. Поднял один, щетки сошлись, и свет в цеху даже не моргнул, а на доске затеплились волоски, опустил, и они погасли. Со вторым вышло то же самое, сработало всё сразу, и минутку полюбоваться я себе все-таки позволил. Первый щиток в этом мире, на клиньях да на воске, а всё равно самый что ни на есть настоящий.

— Ну? — Леонар не выдержал первым и присел на корточки у ящика. — Кабель подключили, ферму залили, жаб этих по домам рассадили. Когда выходим?

— Не выходим, — я прикрыл дверцу и накинул крючочек. — Сердце разгрузить пока не получилось.

Король хотел возразить, но вместо этого потянулся к жилам, которые светятся под ящиком на входе. Дед у него за спиной коротко кашлянул, и рука его величества отдернулась сама собой, на него это действует надежнее любого указа.

— Я уже и мешок собрал, — расстроенно протянул Леонар и спрятал ладонь под мышку. — Ты же сам твердил, нужна нагрузка.

— Говорил, — не стал отпираться я. — Только ее пока мало. Сейчас сердце едва на пятую долю нагружено, и это с учетом, вон, молота нашего. А надо как минимум на треть.

— Это много? — уточнил король.

— Не особо, — признался я. — Новая ферма заработает и накинет еще что-то... Но даже если до трети добьем, в идеале нужна аж половина, иначе корка так и останется. А шмели не железные, и сколько они ее так протюкают, принцесса мне не докладывает.

— А я прикажу им работать быстрее! — с надеждой предложил король.

— Прикажи, — разрешил я. — Только объясняться с принцессой будешь сам.

Король приуныл и оглянулся на деда, будто тот мог отменить арифметику, но старик только чуть повел плечом.

— А в поле опять? — оживился Леонар.

— В землю мы уже сливали, сам видел, — я покачал головой. — Она сперва берет, а потом швыряет лишнее назад, и сердце от этого только трещит. Земля пресытилась, туда больше нельзя.

— Так пусть без тебя справляются, — король кивнул в сторону ворот. — Пчелы же там.

— Вернемся через неделю, а нас тут встречает голем, — я пожал плечами. — Из этого самого сердца.

Король сел на штабель кирпича и уставился себе под ноги, а дед замер истуканом, ему, похоже, всё было ясно с самого начала. Смолкли и каменщики, мастерки у них застыли над кладкой. Тишина затянулась такая, что стало слышно, как гудит в канаве под полом кабель.

Прозвучало у меня это легко, а внутри скребет, его величеству я, считай, отказал, а с монархами так обычно не разговаривают. Только выбора у меня нет, новорожденный голем пострашнее любой королевской обиды, да и Леонар, судя по лицу, это понимает не хуже меня.

— А чего мы эту веревку-то в воду не окунем? — подал голос мужик с ведром раствора.

На него обернулись все, кто был в будке и вокруг, и бедолага под этими взглядами как-то съежился, а посудину на всякий случай прижал к животу.

— Норлд, твой язык бы в бетон закатать, — помотал головой его товарищ.

— Ну это... — почесал он репу. — Просто ты же сам сказал, земля пресытилась.

— Ага, вон Эдвин с этим дедом чуть не передрались, саженцы на то поле только и таскают, — хохотнул кто-то из-за стенки.

На деда с лопатой покосились все, и король в том числе, а тот как стоял позади, так и стоит, со всем вниманием изучая свой черенок. Весельчак за стенкой сообразил, о ком только что ляпнул, и засобирался за кирпичом, хотя целая стопка лежит у него под ногами.

Так вот куда у Эдвина пропадают саженцы, а дед, получается, тоже не мимо проходил.

— Так-то оно так, — первый мужик осмелел и поставил ведро. — Но в воду если окунуть, она ж вон постоянно утекает. Ее сколько ни лей, не наестся.

— Река не яма, — поддакнул каменщик со стены. — Унесет, и поминай как звали.

— А рыба? — встревожился третий. — Рыбу не поглушим?

— Ага, ты лучше о рыбаках подумай, чем о рыбе, — фыркнул кто-то из глубины будки. — Что из нее вырастет, если Основы будет столько? Рыбьи големы полезут?

— Зато уху варить не придется, сами в котел запрыгнут, — хмыкнули с другой стороны, но смеяться никто не стал.

— Не поглушим, — я поднялся с колен, хрустнув обоими. — Но и радоваться рано, вода есть вода, а у сердца стихия земли. Проверить все-таки надо. Человекодень себе за такую идею запиши, Улю скажешь, что я велел.

Стихия не моя выдумка, так система писала про сердца големов еще на лазарете. Если вода у земли в дальней родне, отдать ей выйдет крохи, но сбегать к реке быстрее, чем гадать.

Третий рычаг у меня как раз запасной, и жилу от него за пару минут размотали до самого берега, благо тонкая. Следом потянулся весь народ, даже каменщики побросали кладку. По дороге король шел рядом и косился на провод с опаской, а дед не отставал от него ни на шаг. Сурика я оставил у щитка, а сам перекинул через стену и ров хвост, спустился к воде и натянул навощенную рукавицу.

— А можно я подержу? — Леонар уже тянул руку.

— Нельзя, — я отвел жилу подальше. — Она титулов не разбирает.

Зрители встали полукругом на почтительном расстоянии, а самые любопытные из мальчишек влезли на камень повыше. Жилу я перехватил покрепче и опустил в реку. Сперва поток уходил ровно, но жидко, по ощущениям на треть процента, не больше, а вода у конца подернулась мелкой рябью, хотя у берега тут тихо. Через полминуты жилу у меня в кулаке дернуло обратно, и толчки покатились один за другим, та же беда, что с землей, только послабее, так что ждать, пока она разойдется, я не стал.

— Рубай! — гаркнул я в сторону будки.

Сурик опустил рычаг, и жила в рукавице погасла, а оттуда звонко доложили, что волоски на доске тоже потухли.

— И что? — нетерпеливо подался вперед король.

— Не берет, — я стянул рукавицу. — Хлебнет чуток и давай плеваться.

Сдается мне, вода часть Основы все-таки рассеивает, раз назад толкает не всё, что взяла. Может дело в течении и надо было закинуть проводок подальше, кто ж его знает, только пока не проверю, нагружать так сердце нельзя.

— Ну хоть рыбу не поглушили, — с явным сожалением вздохнул кто-то, и только теперь я заметил, что двое зрителей прихватили с собой корзины.

У будки нас уже поджидал Корш с дощечкой, и пока я расписывал остальные рычаги, он молча что-то прикидывал угольком. Достались они гнилоходу и молоту. Вторую ферму я завел заранее, в запас, пусть ждет, пока бетон схватится. Деревню же с ее складом и волосянами придется сажать на отдельный рубильник, кабель к ним идет параллельно и до будки не доходит.

Не дожидаясь просьбы, Корш подписал каждый рычаг картинкой для неграмотных, по образцу своих же указателей на перекрестках. Рисует он мелко и аккуратно, по линейке, которой у него нет. С кузней и фермой вопросов не возникло, там молоток да гриб. Запасному после реки досталась рыба, причем упитанная. А вот для гнилохода он задумал толстую тушу со щупальцами во все стороны, а получилось у него дерево с руками.

— О, Эдвин! — тут же узнали из-за стенки.

— Похож, — согласился второй голос. — Только добрее.

Потом Корш вбил у щитка гвоздь и повесил на него расчерченную на графы дощечку-журнал. В них полагается записывать, кто включил и зачем и сдается мне, проверять будет лично каждый день, а за несанкционированное включение придумает какие-нибудь санкции. Глянул он при этом на Сурика так, что тот поставил первую черточку раньше, чем успел хоть что-нибудь тронуть.

— А если я забуду? — пискнул Сурик.

— Не забудешь, — пообещал Корш и снова взялся за уголек.

В общем, щиток получился что надо, всё по уму. Питающий кабель заходит снизу, дальше жилы распределяются по жгутам потоньше и отдельно ныряют под землю с другого края канавы, а смотрится это как по линеечке. Всегда уважал электриков, да и вообще любых мастеров, которые любят порядок, а не тяп-ляп. Когда и красиво, и разобраться проще простого, а не путаница из случайных проводов, в которой концов не сыщешь.

Показывать, как тут всё устроено, я позвал работяг с Суриком, ну и Корша с королем прихватил, они и так стоят над душой.

— Вот здесь рубильники, — я провел рукой вдоль ряда рычагов. — Дальше видите? Кабель. Несколько окошек я оставил под будущие производства, выводить их придется параллельно. Питающий у нас сейчас нагружен лишь частично, так что подключать можем еще много чего.

— А если кто спьяну дернет? — забеспокоился один из каменщиков.

— Так распишется, — я ткнул в журнал на гвозде. — А там уж с ним начальник поговорит.

Каменщик сглотнул и, по-моему, всерьез задумался, не завязать ли с этим делом совсем.

— А под второй питающий дырку оставил? — полюбопытствовал король, и словечко это он смаковал, не иначе собрался щеголять им во дворце.

— Зачем? — удивился я. — Понадобится новый питающий, сделаем еще щиток, нет смысла всё в одно место пихать. А там поглядим, может, и сведем их под общий рубильник, чтобы при случае погасить всё одним махом.

Не помешает и предохранитель, чтобы при перегрузке первым сдавался он, а не кабель. Проще всего, наверное, поставить в разрыв тонкий проводок, пусть расплачивается за всех, менять его дело пары минут. Только какой попало не сунешь, тонкий будет перегорать от легкого чиха, а толстый выдержит, когда и правда припечет, так что сечение еще подбирать и проверять.

— А вот этот куда идет? — король показал на рычаг с деревом. — Это ведь к гнилоходу, а канава к нему не ведет.

— В обход, — я вывел его за порог будки и притопнул по крышкам под ногами. — Вон по этой канаве он идет в деревню, дальше по стокам вон туда, а оттуда обратно за частокол к гнилоходу.

Вышли мы, казалось бы, на минуту, и дверцу ящика я прикрыл, но на крючок не накинул. А вернулись, и там уже новый хозяин, прямо на контактах фермы сидит дикий волосян с болота, всадил шип в пучок и сосет в свое удовольствие. Шевелюра у него слипшаяся и взъерошенная, вся в тине, а светится он так, что доска рядом с ним меркнет. Линия под ним замигала, и от грибников тут же донеслись такие вопли, что повторять их я не возьмусь. Лохматого этот шум никак не смутил, знай себе причмокивает, а на меня глядит с таким укором, что хоть извиняйся.

Выдирать его я полез голой рукой и отцепил в итоге за шевелюру у загривка, а шип выскочил из пучка с хлюпаньем. До самого порога лохматый цеплялся лапами за что попало, сперва за рычаг, потом за мой рукав, а снаружи уселся на крышку канавы караулить, когда мы опять оставим дверцу открытой.

— Замок, — Корш уже что-то выводил угольком. — Записываю.

— А ключ у кого будет? — усмехнулся я. — Загорится что-нибудь ночью, а ты на другом конце деревни.

Шутить с этим, конечно, нельзя, и одного крючка тут мало. Придумать бы штуку посерьезнее, чтобы и деревенские справлялись с ней не все, но хорошо всё в меру, мало ли, вдруг отпереть понадобится быстро, и носиться тогда по участку за ключом удовольствие ниже среднего.

Дальше пошла проверка по линиям, рычаги я пробовал по одному, и всякий раз откуда-нибудь да прибегали.

— Он шевелится, когда вы тут дергаете! — первым примчался от ямы гнилохода встрепанный дежурный. — Только поднимете, сразу щупальцами шарит!

— Кидается? — насторожился я.

— Пока нет, — он передернул плечами. — Но глядит так, что лучше бы кидался.

Жилец, стало быть, замечает, когда ему дают Основу и когда отнимают, и такой чуткости от безмозглой твари я, признаться, не ждал. Запомню, мало ли, что он еще умеет. Как минимум глядеть на кого-то не имея при этом ни единого глаза научился, тоже очень страшное дело.

Следом из деревни прилетели две бабы, одна впереди, а другая на полшага сзади и с поджатыми губами.

— У меня волосян погас! — с ходу затараторила первая. — На миг, а потом как разгорится, ярче, чем у нее!

— Вот, — вторая выставила подбородок. — И мне такой же давай.

— Ишь чего захотела, — возмутилась первая. — Это он мне за свежий мох отплатил, а ты своего который день не меняешь!

— Да чего ты мелешь? Их только сегодня выдали!

Объяснял я терпеливо, что деревенских волосянов подключают не тут, но вторая слушать ничего не захотела и стояла на своем намертво, почините волосяна, мол, и всё тут.

А мигнуть лохматому и правда было отчего, линии ведь кормятся от одного сердца, и стоит мне здесь что-нибудь вырубить, как Основа на мгновение бросается туда, где открыто.

Дед-грибник, прослышав про дикого волосяна на контактах, явился с фермы лично и встал у своего рычага, никого к нему не подпуская.

— Наш! — отрезал он, когда Сурик сунулся мимо. — Без меня не трогать!

— Так я ж только посмотреть... — заканючил паренек.

— Смотри издалека, — дед раскинул руки над рычагом и, кажется, собрался стоять так до самой весны.

Расходник у меня, правда, тоже обнаружился, на каждом переключении щетки искрят и подгорают по кончикам, так что запасные дощечки с пучками на клиньях придется держать под рукой. Волос на них берем всё оттуда же, с катушек, и накрутчики, которые только что мотали кабель на сотню жил, теперь нарезают пучочки с палец и считают это личным оскорблением.

Когда последний рычаг встал на стопор и все волоски на доске разом засветились, в будке уже сгустился полумрак. День под зиму короткий, а каменщики за это время вывели стены мне выше макушки. Щиток горит рядами янтарных огоньков, по пучку на каждую линию. Где поток гуще, там и свет ярче, ферма полыхает, а гнилоходова жилка едва тлеет. Тени от рычагов легли на свежую кладку ровным частоколом, и даже Корш забыл про дощечку.

Сколько я таких щитков на своем веку перевидал, и не упомнить, а этот почему-то трогает, может оттого, что каждый клин в нем вбивал я сам.

— Красиво, — выдохнул король со своего штабеля и закрывать рот не спешил.

[Путь Созидания IV: 71% → 73%]

Два процента за щиток, ну а что, порядок вселенная тоже ценит, хоть и скупо.

Его величество к этому времени успокоился и сидит себе на кирпичах, прислушиваясь к ровным ударам с берега, которые деревня за полтора дня перестала замечать.

— А это у вас что всё время бухает? — Леонар кивнул в сторону реки. — Со вчерашнего дня.

— Молот, — я защелкнул дверцу щитка. — Плиту бьет.

— Зачем?

— В ней сидит недоделанный излом, — я присел рядом с ним. — Пока она была примотана к граниту, тот оставил в ней наметки, а дальше, будь добр, грызи сталь сам, Основы на это хватает. Вот я и хочу, чтобы он себя достроил. Тропинку в снегу тоже не за один проход набивают.

— А откуда ты знаешь, что он недоделанный? — прищурился король.

— Вижу, — я постучал пальцем по виску.

Про систему ему знать незачем, а то вопросов станет еще больше. Да и скрывать это на самом деле проще простого. Это поначалу было боязно, что если сболтнуть лишнего, тебя сразу возьмут и вежливо проводят на костер. Но нет, Путей в мире бесконечное множество и даже двух одинаковых созидателей не найти, у каждого тараканы в голове личные и исключительно свои.

— А почему просто Основу через нее не пропустить? — Леонар поерзал на кирпичах. — Зачем бить-то?

— Пробовали уже, — я поморщился. — Клали ее в старый шалаш между щетками на полдня, и вышло говно.

Анализ тогда показал «без изменений», я просто чуть перефразировал. Основа проскакивает плиту навылет как сквозь решето, и ничего после себя не оставляет.

— Так в чем дело? — не отставал Леонар.

— Если б я знал, — я развел руками. — Излом-то ударный. Может, ему удар и нужен.

Пока это только догадка, и проверять ее будет молот, а не я, у него и терпения побольше. На этом у его величества вопросы наконец закончились.

И в этой тишине бухнул молот, только иначе. Хренась!

Басовитый удар прошел до самой земли и отдался у меня в пятках. Кирпичи на штабеле подпрыгнули вместе с его величеством, а каменщики на стене попригибались, не выпуская мастерков. Дед с лопатой в одно движение оказался перед королем, и как он это проделал, я не разглядел. У мужика с раствором ведро вывернулось из рук, и серая жижа плеснула на свежую кладку. Первым делом я подумал про колодец, а уже потом дошло, что бухнуло с берега.

[Путь Созидания IV: 73% → 85%]

— А ну отключаем! — заорал я.

Сурик с размаху врезал по нужному рычагу, и волоски над картинкой с молотком погасли. Щиток окупился за день во второй раз.

— Дагна, что ли, разбушевалась? — испуганно донеслось со стены.

— Так ей сегодня не до молота! — отозвались снизу.

— Тогда кто?

Никто не ответил, а я уже бежал к реке.

Король с дедом топали следом, Леонар пыхтел за двоих, а старик шел позади и по сторонам поглядывал больше, чем под ноги. За нами повалили и прочие, удар-то слышали все, а поглядеть, что после такого уцелело на берегу, хотелось каждому.

У кузни уже тихо, горн без хозяйки прогорел до углей. Качелька замерла на стопоре, и на нем всем телом висит бледный подмастерье, рванул он его, видно, едва ударило, и с тех пор не отпускал.

— Оно как жахнет! — пролепетал он, не разжимая пальцев.

Плита на цепи не шелохнется, на ней только окалины прибавилось да вмятин, зато пню досталось по полной. Последний удар расколол срез трещиной от края к середине, а самого его повело вбок, так что бетон вокруг вспучило горбами.

«Пень мне не угробь», ага, живой ведь он у нас, и если помрет, Дагна меня прибьет, а Эдвин закопает нас обоих прямо в нем, чтоб далеко не носить. Так что рассказывать ей про это я, пожалуй, не стану, у нее сейчас Больд под боком, пусть лучше о нем и думает.

Плиту я пощупал не снимая с цепи, горячая она, хоть яичницу жарь, и единички на нее мне ну никак не жалко.

[Анализ объекта...]

[Анализ завершен]

[Объект: стальная заготовка. Деформирована]

[Материал: сталь]

[Вместимость Основы: низкая]

[Особые структуры: изломы. Обнаружено: 1]

[Излом ударного типа (малый): 1 шт.]

[Свойства: при ударе пропускает Основу сквозь толщу материала. Ударное воздействие усиливается соразмерно вложенному объему]

[Примечание: эффективность преобразования низкая. Значительная часть Основы рассеивается при прохождении]

Вот, значит, за что двенадцать процентов… Ну да, как-никак первый излом, который не нашли, а сделали. До сих пор они мне попадались только готовыми, а этот протоптан у меня на глазах, пусть и не моими ногами. Полтора дня плита лупила по пню и своего добилась.

А к молоту у меня подведены все двадцать жил, и теперь, когда излом готов, всё это уходит прямиком в удар, так что пень расплатился за мою жадность в одиночку.

Теперь у меня есть колотушка с секретом, только применять ее пока некуда, кроме как наковальни калечить.

Чтобы рассмотреть излом получше, я прогнал через плиту Основы побольше, и он проступил целиком, веерком от крохотной дужки у самого края до широкой, и дома точно такой светился в углу каждого телефона, когда тот ловил сеть.

— Смотри, — я поманил короля поближе, хотя разглядеть он там ничего не мог. — Похоже, при ударе эти дуги схлопываются и пропускают толчок.

Король старательно кивнул, а дед только хмыкнул, и у меня закралось подозрение, что из них двоих в изломах смыслит как раз не король.

Как наносить другие изломы, я понятия не имею, в лосиных рогах они ветвятся зигзагом, а в короне их столько и так всё переплетено, что я там и половины не разобрал.

Настраивать тут придется многое, и для начала молоту хватит двух-трех жил вместо двадцати. Да и рычаг ему нужен со ступенями, а не просто вкл и выкл, чтобы подключать их по паре и бить ровно с той силой, какая требуется. Обмозгую на досуге, сейчас не до того.

Пока я прикидывал, дед с лопатой прислонил ее к горну и подошел к пню. Опустившись возле него на корточки, он запустил пальцы в щель и закрыл глаза. Под ладонью у него разгорелось зеленое свечение, и под заливкой что-то зашевелилось, корни, надо понимать, перебирались на место. Бетон над ними захрустел и пошел паутиной. А трещина на срезе начала сходиться, и от нее пахнуло свежим деревом.

Затягивалась она медленно, начиная с края, а мы стояли, боясь дышать. Подмастерье сполз по стопору на землю. Король застыл, вытаращив глаза, да и у меня, подозреваю, лицо было не умнее. Когда от трещины не осталось даже шва, дед поднялся с корточек, и кто-то сзади уважительно присвистнул.

— А то непорядок был, — буркнул старик и забрал от горна свою лопату.

Я снова глянул на последнюю строчку анализа, которая всё еще висит у меня перед глазами. Значительная часть рассеивается при прохождении… А если таких плит у нас будет не одна?..

***

Постелили Леонару не сказать, чтобы по-королевски, но на самом деле он только благодарен. С тех пор как он бежал из дворца, спать доводилось где придется, чаще всего на мерзлой земле под чужим возом, пока над головой на поклаже посапывали бабы из обоза, а снизу к утру пробирало так, что зуб на зуб не попадал. Раньше он на тулуп вместо подушки еще и обиделся бы, а теперь сыт, не мерзнет, и это уже прекрасно.

Отвели ему отдельную комнатушку, зато одну стену в ней целиком занимает печь. Расположился Леонар на широкой лавке вплотную к ее горячему боку, место поближе к теплу он сам и выпросил.

Ортвин устроился у двери сидя, привалился к косяку и прислонил лопату к колену, а спит ли он вообще, Леонар за всю дорогу так и не выяснил. Проверить он пытался, нарочно покашливал посреди ночи, и старик всякий раз приоткрывал один глаз, а закрывал его, лишь убедившись, что подопечный никуда не делся и помирать не собирается.

Тобас спит у себя в каморке за стенкой, и он, кстати, нормальный парень. Правда пообщаться с ним толком так и не вышло, дома он почти не бывает, всё время пропадает где-то на работе. Ну а хозяева легли в своей спальне, и тише них разве что печь.

Есть в доме и еще один жилец, совсем новенький. Волосян с болота, которого старосте выдали недавно, как и всем в деревне. Сидит он в горнице на полке над столом, в горшке с мокрым мхом, присосавшись шипом к проводу, и по ночам легонько светится, отчего под дверью у Леонара лежит бледная полоска. Вечером король долго его изучал, такой лампы не нашлось бы во всем дворце, а волосян, в свою очередь, таращился на гостя, после чего презрительно квекнул и повернулся к нему спиной.

Проснулся Леонар не от шума, а оттого, что Ортвин уже стоял. Старик застыл между лавкой и серединой комнаты с лопатой в опущенной руке, и сна у него ни в одном глазу. Угли в печи едва тлеют, а по полу тянет холодом от окна, которое с вечера было заперто, а теперь распахнуто настежь.

В комнате помимо них были еще двое, и Леонар сперва принял их за тени, пока одна из них не шевельнулась. Оба с головы до ног в черном, и лиц у них не видно. Как они попали внутрь он не слышал, хотя в пути привык просыпаться от любого шороха, а лишнего шага от гостей не дождешься.

Переговариваются они одними пальцами, а комнату явно изучили заранее, и половица у печи, которая скрипит даже от сквозняка, под ними промолчала. Короткие клинки оба держат обратным хватом, прижав к предплечью, чтобы сталь не блеснула. На груди и плечах у них внахлест лежат крупные пластины, и в отблесках углей по ним бежит тусклый зеленый отлив.

Нашли все-таки… а он-то надеялся, что на краю света его искать не додумаются. Кто их прислал, Совет или какой-то отдельный род по собственной инициативе, сейчас совершенно неважно. Главное факт — пришли за ним, хотя вряд ли будут сразу убивать, как минимум попытаются взять в плен.

Страшно так, что в животе всё смерзлось в ледышку, и Леонар на всякий случай перестал дышать, но голова на удивление работает, причем быстрее обычного. Сверток с короной за пазухой, он с ним и спит, так что хватать ничего не надо, и пальцы сами нащупали его через рубаху. Окно открыто, да вот гости стоят как раз у него, а между ними и лавкой Ортвин.

Смотрят оба, правда, не на него, и это первое, что Леонар заметил, когда страх чуть начал отпускать. На лавку и старика черные даже головы не повернули, уставились на дверь и чего-то ждут. Ортвин это тоже заметил и потому пока остается на месте, его дело охранять короля, а того здесь, похоже, никто трогать не собирается. Так они и замерли друг напротив друга, и никому ни до кого нет дела, а Леонару от этого, если честно, даже обидно. Все-таки не каждую ночь к нему в окно лезут убийцы, а эти явились, и то мимо.

Сколько это продлилось, Леонар потом вспомнить не смог, а затем один из черных шевельнул пальцами, и оба скользнули через комнату к двери, но за ней их уже ждали, навстречу из спальни вышел староста.

Хозяин стоял в исподнем и босиком, с катаной в руке, и по-настоящему, кажется, спит здесь один король. А, ну волосян тоже дрыхнет достаточно крепко, до сих пор никак не отреагировал на происходящее. Лицо у старосты ни разу не дрогнуло, за столом в тот раз он хотя бы моргал, а нынче бросил и это. Волосы на затылке у него еще торчат после подушки, но смешным он не выглядит нисколько, пусть наряд к тому и располагает.

Разговора не случилось, староста без взмаха рубанул вперед, и Леонар даже спросонья понял, что это далеко не всё, на что тот способен. В собственном доме, где за стенкой жена и сын, а на лавке гость, в полную силу не бьют, но и такого удара хватило, чтобы толстая балка разделилась на две части и поехала идеально гладким срезом вбок, а от стола со стуком отвалился угол. По броне на груди ближнего пробежала рябь и погасла, всё утонуло в ней без остатка, а сам он даже не покачнулся.

Чешую эту Леонар узнал с первого взгляда, у него в кабинете среди прочих диковинок лежала на бархатной подушке одна такая пластина. Привезли ее с востока, из морского королевства, где тварь, с которой ее снимают, добывают хорошо если раз за поколение.

Табличку к ней подписали мелко и до того занудно, что дочитывать он поначалу и не думал, а запомнил ее только из-за последней строчки, обещала она невозможное, режущую Основу, мол, гасит полностью. Сама пластина рядом с пестрыми соседками смотрелась серой и невзрачной, ни узора на ней, ни перламутра, и во дворце это была скучнейшая ракушка в коллекции. Здесь же их на каждом по полдюжины, и все, выходит, работают. А рубит в этом доме, судя по балке, как раз хозяин… И кто бы ни снаряжал гостей, знал он это явно наперед.

Волосян на полке, под которым только что отвалился угол стола, с перепугу проснулся и засветился ярче, так что драку теперь стало видно.

Ударами староста не разбрасывался и бил точно в шею или под мышку, причем быстрее, чем Леонар успевал моргнуть. Основу в удар он вкладывал через раз, это король почувствовал и отсюда, добрую половину выпадов хозяин наносил голой сталью, а запас, видно, держал на потом.

Впрочем, развернуться тут особо негде, и клинок у него ходил коротко, от локтя. Беда в том, что катана неизменно съезжала с брони, не оставляя на ней ни царапины. Черные даже почти не защищались, им это попросту незачем. Подставляли они ровно то, что прикрыто пластинами, а стоило старосте качнуться в сторону спальни, перед ним вырастал то один, то другой.

В общем, держали они его крепко, а большего от них на тот момент и не требовалось. Все это время была слышна одна только сталь, а босые ноги хозяина и мягкие подошвы черных ступали по половицам беззвучно. Один все-таки коротко достал его по плечу, и на рубахе расплылось темное пятно, это первая кровь.

Из спальни донесся ровный негромкий голос, и это были единственные слова, которые черные произнесли за всю ночь.

— Госпожа Герда. Вас ждут дома.

Леонара будто окатило из ведра, и вся ночь сложилась у него в одну строчку. Ее он сам зачитал вслух при Остере из письма Коршевана… Про некую Герду из глухой деревушки на землях Рагдара, которую когда-то купили и силой держали в усадьбе первого советника.

Что тот запомнит оттуда не обвинение, а где ее искать, Леонару тогда и не подумалось. Пришли, выходит, из-за него, и щеки у короля запылали так, что даже волосяну впору было бы завидовать.

Почувствовал он и саму Герду, этот взгляд внутрь Леонар ни с чем бы не спутал, ведь еще у ворот она залезла к нему в душу и похозяйничала там вволю. Сейчас она прощупывает черных, а Основа ее просто соскальзывает с них. Обычно она, надо думать, подсказывает мужу, кто из противников дрогнет первым, а с этими нашептывать нечего, внутри у гостей то ли пусто, то ли заперто так, что и ей не пробиться.

Дверь каморки грохнула о стену, и в горницу вылетел Тобас, в одних штанах и с топором, который, похоже, и ночует у него под рукой.

Наперерез парню метнулся третий гость, взявшийся невесть откуда, а быстрый он настолько, что видно его лишь по месту, где он только что был. Король в какой-то момент почувствовал, что всей душой болеет за Тобаса и сын старосты сразу резко ускорился!

Топор у парня звякнул по пластинам, следом еще раз и после он уже пытался бить туда, где брони нет, по локтям и коленям. Лезвие так и мелькало, и с третьего или четвертого замаха все-таки нашло прореху. Черный впервые за ночь отступил на шаг, и Леонар едва не завопил от радости, но в следующий миг быстрый смазался в воздухе.

Отводя руку для нового удара, парень зацепил обухом провод, что тянется по стене к полке, и волосяна сдернуло вместе с горшком. Такого обращения жилец не стерпел и полыхнул на всю горницу, у Леонара аж круги поплыли перед глазами. Быстрого вспышка ослепила прямо посреди выпада, и клинок, нацеленный в горло, ушел ниже и распорол Тобасу бок, а тот повалился на пол.

Что творилось вокруг Леонар едва успевал замечать, двери повсюду распахнуты, и в доме не протолкнуться. В проеме спальни король мельком увидел, как тот, что говорил, тащит Герду в окно, а хозяина у порога держат двое, и катана его для них сейчас не страшнее ветки.

Тобас все так же лежал на полу, и быстрый уже занес над ним клинок, а Ортвин по-прежнему загораживает собой короля…

Сделать Леонар смог только одно, и чего это может стоить, он крепко помнил еще с переправы. Путем Мира это назвали предки, и доля правды в этом есть, только не вся. Добивается он своего вовсе не уговорами, а попросту заставляет людей делать то, что ему нужно, правда очень ограниченно.

Чужую злость или агрессию, даже если это холодный расчет, он может заглушить усилием собственной воли и вынудить сложить оружие тех, кто этого никак не хочет. Оговорок у такого дара столько, что всех он и сам не упомнит, да и сила у него, откровенно говоря, слабенькая, не чета отцовской.

Ее Леонар и выпустил на весь дом, просто разжал внутри то, что обычно держит закрытым, не разбирая где свои, а где чужие, и всё вокруг погасло. Клинок над Тобасом замер на полпути, а черные застыли, уронив руки, и маски не мешают понять, что в головах у них сейчас хоть шаром покати. Хозяин, и тот опустил катану, а в печи с тихим шорохом осел прогоревший уголь. Держать столько чужой злости тяжело, она норовит вырваться, и он сразу почувствовал, что надолго его не хватит.

Две секунды весь дом находился у Леонара в руках, и потратил он их на то, чтобы ухватить Тобаса за пояс штанов и выдернуть его из-под удара к себе на порог. Потом из носа хлынула кровь и подломились колени, а черные стряхнули его покой за пару вдохов. Речные на переправе после такого до самого берега ходили шелковые и сами впряглись тянуть паром, а эти нет.

— Сказано же было, не надо так больше, — проворчал Ортвин и шагнул вперед.

Горбился Ортвин всю дорогу из одной вежливости, а теперь распрямился, и латаная рубаха на нем затрещала по всем швам. Мышцы под просторной одеждой вздулись так, что рукава лопнули до самых локтей, и аккуратные заплатки посыпались на пол одна за другой.

На предплечьях под кожей встали толстые тугие сухожилия и прорезали остатки ткани насквозь. Плечи раздались чуть ли не вдвое, а спина пошла буграми, между которыми запросто заблудилась бы кошка. Под черными половица промолчала, а под ним застонала в голосину. Лопату старик отставил к печке за ненадобностью, и стало его вдруг столько, что вокруг сделалось тесно.

Видеть Ортвина в драке королю до сих пор не доводилось, и лишь сейчас до него дошло, сколько всего он, оказывается, пропустил. Основы старик не потратил ни капли, это Леонар почувствовал бы, он просто бил руками. Про кулаки на инструкции к чешуе не было ни слова, вот и весь секрет.

— Чешую не рубят, — Ортвин сгреб быстрого за ворот. — Ее чистят.

Дальше пошло, как на кухне с карасем, пластины старик сдирал голыми пальцами прямо с ремнями, и те разлетались во все стороны, только звон стоял. Двое, что удерживали хозяина, бросили его и кинулись на Ортвина с боков, но тот, отшвырнув быстрого в угол, поймал каждого за перевязь на спине и одним рывком вытряхнул из брони.

Ободранных он отправил следом через всю горницу, и один на лету насквозь проломил лавку, а другой впечатался в стену. Там они и улеглись одной кучей, а старик даже не запыхался, разве что скамью жалко, на такой и вдвоем выспаться можно.

В два шага Ортвин оказался у окна спальни, вырвал Герду у вожака и тем же движением содрал с него нагрудные пластины, а та рухнула на пол позади мужа. Оставшись без защиты, черный метнулся в угол к своим, кто еще шевелится, а старик подхватил Леонара вместе с Тобасом и убрал обоих себе за спину.

А потом староста просто перестал себя держать, и Леонар почувствовал это кожей раньше, чем увидел. Хозяин не закричал, и свечения никакого не было. С места он тоже не сдвинулся, зато вдруг стало нечем дышать. Путь Мира шарахнулся от него, и этот покой Леонар не погасил бы, даже будь у него на голове корона. Злость ему на недолгом веку попадалась всякая, и громкая, и тихая, а такой он не встречал ни разу, и страшнее она любого крика.

Герда посмотрела на мужа с пола и побледнела на глазах, а уж она-то знает его лучше всех.

Катану староста неторопливо поднял над головой обеими руками, и половицы под его босыми ступнями треснули, хотя весу в нем не больше, чем в любом мужике его роста. На лице у хозяина ничего не изменилось, зато в глазах стояло такое, что Леонар не выдержал и отвел взгляд. В шкафу тонко задребезжала посуда, а с потолка посыпалась труха.

Печь потухла сама собой, а волосян возле опрокинутого горшка перестал светить и зарылся в мох. Вожак в углу дернулся встать, но не смог оторвать колен от пола, и даже Ортвин, которого за всю ночь никто не сдвинул ни на палец, сам отступил на полшага.

Клинок пошел вниз, и этого Леонар уже не увидел, только что катана висела у хозяина над головой, а в следующий миг ее острие смотрело в пол. Целое мгновение ничего не происходило, и в доме стало так тихо, что слышно было, как у короля из носа капает на ворот.

Следом из пола выросла тонкая белая черта, до того прямая, что на нее больно было смотреть, и ушла дальше в обе стороны, вверх сквозь крышу и вниз, в землю. Откуда-то из глубины, из-под самого фундамента, донесся низкий тяжелый стон, и дом вздрогнул.

Разрез прошел через угол, где сбились в кучу черные, и вместе со стеной развалил его надвое. Крыша, помедлив, поддалась следом, и дом под треск балок начал медленно раскрываться. Пол под Леонаром накренился, и ему пришлось вцепиться в косяк.

Только щель на половицах не кончилась, земля под домом разошлась вдоль той же черты через весь двор, дальше по площади и дошла до ближайших домов. Из черного разлома потянуло сырым подземным холодом.

Облачную пелену над деревней ровно располосовало от одного края неба до другого, и в просвет хлынул лунный свет. И кажется, будто сама луна висела от разреза на волосок.

Как староста не рассек заодно и ее, Леонар не понял, разве что пожалел… Ну, или промахнулся, хотя такое за ним вроде бы не водится. Сильных практиков он повидал немало, при дворе таких хватало, но о подобном рассказывали разве что старики в байках про великую войну, и он всегда считал, что они привирают. Теперь, похоже, придется перед ними извиниться.

Хозяин стоял посреди того, что осталось от горницы, опираясь на катану, и хрипел, никак не мог отдышаться. Мокрый он был насквозь, а пальцы на рукояти мелко дрожали. После такого удара староста постарел лет на десять, морщины на лице легли глубже, а прямая спина впервые на памяти Леонара согнулась.

Герда уже стояла на коленях возле Тобаса и зажимала ему бок обеими ладонями, а парень кривился, но смотрел осмысленно. Волосян, отойдя от испуга, опять затеплился и подполз к ним поближе, то ли помочь решил, то ли мясо учуял, и света от него с каждой минутой становилось меньше, но на рану ей пока хватало.

Ортвин подтянул на плечи обрывки рукавов, хотя прикрывать ими было давно нечего, и снова ссутулился, чтобы никого не смущать. Лопата его осталась у печки по ту сторону трещины, и, судя по тому, как старик на нее косился, ничто другое за эту ночь его так не расстроило.

А Леонар сидел на краю своей половины дома в одной ночной рубахе и болтал ногами над провалом, там, где раньше была стена. Из-под пятки у него сорвался камешек и канул в темноту, и сколько король ни прислушивался, стука снизу так и не дождался.

В столице дома пополам не рубят, ой, хотя кого он обманывает. Там вообще всё по-другому, но тут интереснее, что ли…

Народ сбегался со всей деревни, кто с факелом, а кто с волосяном под мышкой вместо фонаря, и тот всю дорогу ворчал, что его оторвали от ужина. Больд прибежал тоже, его было слышно еще с соседней улицы, и все собравшиеся, разглядев, во что превратилось хозяйство старосты, как один уставились на здоровяка.

— Да чего? Оно само! — возмутился Больд.

Смотреть на него иначе никто не стал, бабка в наспех наброшенном тулупе укоризненно покачала головой, а мужик с факелом сочувственно вздохнул, мол, с кем не бывает.

— Не, в этот раз правда! Честное слово!





Глава 5 (просто интерлюдия:)


Вожак стада отхватил от гриба добрый ломоть и следом закусил клоком сена, по-другому такое в горло не лезет. Вкуса в нем никакого, жуй его сколько угодно, а во рту одна вода, зато сытости хоть отбавляй, одного чуть ли не на весь день хватает. Мягкие в еде разбираются, этого у них не отнять, пусть ни чешуи им не досталось, ни крепкого лба.

Хлев они сложили совсем недавно, и вышел он просторный, места хватает на всё стадо, да еще для разбега остается. Стены серые и шершавые, из них то тут, то там торчит рубленый камыш, только выковырять его оттуда пока никому не удалось, хотя зубы об них пообтесали уже все по очереди.

А над головой у баранов толстая свежая крыша из сена, и пахнет она так, что у всех текут слюни. Дотянуться до нее не выходит, сколько ни вставай на дыбы, а одна молодая овца как-то забралась соседу на спину, только и оттуда не достала и свалилась прямиком в ясли с грибами.

Собственно, только ради этой крыши стадо тут и остается, а то неуютно. Никогда раньше баранам не доводилось ночевать взаперти, где не видно звезд, и уж тем более зимовать. Но сено никуда не денется, а за хорошую еду можно и потерпеть.

Вожак среди них, как и положено, один, и это он. Остальные почему-то думают то же самое, но это уже их беда.

В дальнем углу за жердями устроились овцы со своими ягнятами, которые народились на днях, и ноги у малышни пока разъезжаются, зато голос прорезался сразу. Самый бойкий глядя на взрослых уже пробует сворачиваться в шар но всякий раз заваливается набок и возмущенно верещит, пока мамка не вылижет ему всю морду.

У другой стены стоит печка, и камней на нее навалили едва ли не доверху, так что тепло от нее идет даже ночью. Иногда мягкая плещет туда воды, и тогда по хлеву ползет густой горячий пар. Чешуя на спине от него сама собой приподнимается, а под ней так сладко зудит, что хочется бекнуть на весь лес. В такие моменты у печки собираются все, кто держится на ногах. Стоят так и жмурятся, пока камни не остынут, и даже о драке никто не вспоминает.

В остальное же время здесь бодаются, новая чешуя у всех уже полезла, только мелкая она пока, смотреть стыдно, а чтобы росла быстрее и крепла, ее надо пускать в ход, это любому ягненку известно. Прежняя у вожака была самой широкой в стаде, особенно на хребте, и кто с этим не согласен, может подойти и проверить.

Разбежался да свернулся в клубок, а дальше кому как повезет, и все довольны и счастливы. Да и после хорошего удара по спине прокатывается тепло, и сил не убывает, а только прибавляется, так что хоть бейся днями напролет.

Есть у этого дела и свои любители поглазеть, ведь мягкие зачем-то рассадили светящихся лохматых жаб по горшкам под самой крышей, а заняться им наверху нечем, вот они и требуют зрелищ. Шлепают они лапами по три раза кряду, и значит это у них одно, давай, мол, бодайтесь, а то скучно.

Шлеп-шлеп-шлеп!

Двое баранов у кормушки переглянулись и разошлись к стенам. Свернулись они в шары прямо в прыжке посреди хлева и столкнулись с таким стуком, что вожак едва не выронил гриб. В разные стороны разлетелись легкие искорки, а жабы радостно заквекали и заколотили по горшкам пуще прежнего.

Раскатившись по углам, шары развернулись обратно в баранов, и оба поднялись тряся головами.

А стоявший неподалеку молодой рухнул и задрал все четыре ноги, хотя его никто даже краем не задел. Этот всегда так, тронь его, и он помирает до вечера, только косится одним глазом, все ли видят.

Одной жабе, похоже, надоело смотреть сверху, и она спланировала с балки прямо на загривок кому-то из драчунов. Того кольнуло, и пока он соображал, что к чему, гостья устроилась поудобнее и засияла вдвое ярче, чем у себя в горшке.

Терпеть на себе такое он не стал и, разогнавшись, свернулся в шар, только жаба оказалась проворнее. Вспорхнув и расправив перепонки, она улетела прочь, а теперь с самой высокой балки квекает на весь хлев и светится ярче всех, чтоб никто не пропустил, а остальные только косятся на нее из своих горшков.

Вожак проводил ее взглядом и даже жевать перестал, а в следующее мгновение на него самого уселись сразу две волосатые сволочи. В загривок кольнуло дважды, и обе разгорелись так, что по стене поползла его огромная тень.

Первым делом вожак, понятно, возмутился, не жердочка же он для всяких лохматых. Но заметив, что на него таращатся со всех сторон, передумал. К простому барану садится одна, а к нему целых две, и спорить не о чем, даже жабы понимают, кто здесь хозяин. Правда, загривок от них тянет, а светятся они чем дальше, тем ярче.

Из соседнего стойла шумно засопел здоровенный баран, который и сам не прочь тут покомандовать. Смотреть на чужую славу ему было невмоготу, и он уже скреб копытом подстилку. Сволочи на вожаке мигом оживились и зашлепали его по макушке, да еще трижды, чтоб уж наверняка.

Отступать в этом деле не к лицу, и отошел он только затем, чтобы было где разогнаться. Нахлебники снялись тут же едва он закрутился шаром, и в лоб противнику он врезался уже налегке. От удара вздрогнули стены, и крыша, чего на бараньем веку еще не случалось, расщедрилась на пару клоков сена.

Искры еще кружились под потолком, а половина стада уже кинулась подбирать упавшее.

Встал вожак не сразу, сперва дождался, пока хлев перестанет качаться. Соперник напротив тоже приходил в себя, и по морде его было видно, что верх, по собственному мнению, остался за ним, но разочаровывать беднягу было некогда. Прямо перед носом лежал пучок настоящего сена с потолка, и жевал он его с расстановкой, потому что такие победы смакуют.

Выходит, крышу тоже можно взять лбом, если бить как следует, и додумался до этого, конечно, он сам, еще до удара, просто вслух не бекал.

Из угла тем временем приковылял самый бойкий ягненок и с разбегу боднул вожака в копыто, после чего плюхнулся на хвост, хлопая глазами. Прогонять малого он не стал, пусть привыкает, из такого, глядишь, тоже толк выйдет, хотя желающих в главные тут и без него хватает.

БЕ-Е! — в какой-то момент по всему хлеву покатился сигнал тревоги прямо от входа.

Стадо брызнуло по стойлам и кормушкам, и в считанные мгновения всё вокруг стало не узнать. Жабы попрыгали обратно по горшкам и притушили свет, а остальные приняли вид совершенно воспитанных баранов, которые просто проводят время как обычно.

Сам он оказался у яслей и с самым безразличным видом жевал свой скучный гриб. Сено с крыши он, понятно, проглотил еще по дороге, нечего посторонним видеть лишнее.

Дверь скрипнула, и вместе с холодом внутрь протиснулась мягкая, которую приставили к стаду прислуживать. Окинув баранов взглядом, она плеснула из ковшика на камни и подкинула в печку дров.

Угол окутало белым паром, и у вожака по всей спине начала дыбиться чешуя, но он и виду не подал, только жевать стал медленнее и задумчивее. Одна из овец все-таки не выдержала и блаженно вздохнула, но соседи так на нее покосились, что больше она не издала ни звука.

Мягкая снова уставилась на стадо, а те сама невинность, самые обычные бараны, и ничего особенного в них кроме чешуи нет.

— Да кому ты рассказываешь, — помотала она головой, глядя на молодого стреноженного барашка, который успел влезть в путы. — Вас уже давно не треножат.

Обернувшись туда же, вожак невольно закатил глаза. Опять этот идиот переигрывает...





Глава 6


Ведро над головой опустело, последние теплые струйки сбежали по спине к решетке слива, а я всё стоял под миской и ждал, вдруг там завалялось еще что-нибудь. В этот раз не пожалел времени и нагрел водичку так, что еще чуть-чуть, и получишь ожоги. Но риск того все-таки стоил, и затекшая за день у щитка спина отходила под ним с таким хрустом, что Тележка подняла морду с коврика и проверила, не смыл ли я тут чего лишнего.

Улегся я на перину и натянул шкуры до подбородка, под ними тепло, волосян в горшке светит в другую сторону, и всё вроде бы располагает, а сон не идет, хоть тресни.

Закрою глаза, и перед ними тут же встает колодец, где шмели без продыху тюкают корку, а следом плита на цепи, которая сегодня так приложила по пню, что лечить его пришлось деду с лопатой. Который день мы носимся с этим сердцем, наворотили уже бог знает сколько, а нужная нагрузка всё никак не набирается. Разве что новая ферма выручит, если завтра и правда заработает.

Ну и от плиты с изломом толк еще будет, только она у нас пока одна-единственная, и как наделать таких десяток без повторного травмирования пня, вопрос открытый.

Но что действительно обидно, самое интересное тем временем лежит и пылится, четыре корпуса я сдал Ректу на хранение и с тех пор ни разу их не навестил. Да и пластина с бараньей руной скучает без дела, хотя применение ей я придумал еще в день ярмарки... Планов громадье, а руки до них никак не доходят, каждый раз находится что-нибудь поважнее.

Проворочался я так, наверное, с час, пересчитал на балке все сучки, сбился и начал по второму кругу, а потом плюнул. Основы за день скопился полный бак, тратить ее не на что, и лежать с ней да пялиться в потолок попросту грех, раз работа стоит.

Ватник я натянул прямо на рубаху, влез в лапти и взял горшок с волосяном, выдав жильцу полоску вяленого мяса авансом. Свет мне ночью понадобится, а открытый огонь рядом с топливом я не люблю, так что пусть эта жаба поработает фонарем. По пути на горшке нацарапал накопитель, влил туда единичку, и судя по удивленному выражению жабьей морды волосян сейчас пытается сказать «а что, так можно было что ли?».

Ну да, можно, почему нет-то? Пластину вожака, с которой я срисовывал руну, прихватил тоже, без нее мне и сравнить будет не с чем.

Тележка проводила нас взглядом и отвернулась к стене, мои ночные затеи ее давно не удивляют.

За чешуей я завернул крюком на склад, и кладовщик отпер не с первого стука, а разглядев меня в щель, посторонился, запахивая тулуп.

— Опять за своим гов… кхм… добром? — зевнул он так, что хрустнуло за ушами. — Бери уж, на него, кроме тебя, всё равно никто не позарится.

Куча в моей комнате так и лежит нетронутой, и бараньи чешуйки я выгребал в мешочек не глядя, крупные вперемешку с мелкими, разбираться буду на месте.

У южных ворот караул не спал, на стене над туннелем у жаровни грелись трое, а четвертый внизу выбрасывал лопатой колотый лед, и звон от него гулял по всему проходу.

— Рей? Ты что-ль? — сверху выглянула усатая голова, и пар от дыхания пополз вниз. — Ты чего бродишь, ночь на дворе. Еще и с волосяном.

— Не спится, — я приподнял горшок, и волосян внутри недовольно заворочался. — Иду ракеты ковырять, а это фонарь.

— Ночью? — изумился лопоухий парнишка, которому шапка явно мала.

— А днем мне их кто даст? — пожаловался я. — У меня то щиток, то пень.

— Лезь сюда, погрейся, — усатый мотнул головой на жаровню. — Успеешь еще со своими ракетами.

Пять минут ничего не решат, и я полез к ним наверх. С гребня видно ближнюю вышку, она чернеет над частоколом без единого огонька, а дальше за полем угадывается вал, и где-то на нем мигает одинокий костер.

Усатый проследил, куда я смотрю, и ухмыльнулся.

— Помнишь, как вы их ставили?

— Эту Бьерн поднимал, — я кивнул на вышку. — Мы с Хоргом на востоке возились.

— Да знаю я, — отмахнулся он. — Я про твою трехногую. Мы тогда всем караулом бегали глядеть, как ты старую валишь. Думали, пацан соберет все бревна себе на голову, а ты вона как…

— Хорг тогда выдал «хм» и «ладно», — припомнил я. — По его меркам, считай, расцеловал.

Лопоухий слушал, разинув рот, и усатый разошелся, рассказывал уже ему, а не мне.

— А потом Кральд приехал злющий, с кляузой в кулаке. Встал перед его вышкой и как врежет по столбу, с Основой, у меня аж в зубах отдалось. А она стоит! Он второй раз, а она хоть бы скрипнула!

— Да ну? — не поверил тот, — Сам Кральд? А хрена ему тут надо было вообще?

Видимо, этот новенький в страже, пришел сюда или с беженцами, или с переселенцами. Столько лиц в деревне появилось, что старые как-то успели затеряться в такой толпе.

— А городского мастера он тогда бракоделом обозвал, — добавил я. — Тот к вечеру и удрал на лошади.

— Так он и свои ставил, будто в огород колышки втыкал, — фыркнул третий, который сидел чуть ли не в жаровне и все равно нет-нет, да вздрагивал. — Ямы на локоть, а гонору на целый замок.

— Зато твоя до сих пор как новенькая, — усатый махнул рукавицей куда-то на восток. — Ни один столб не повело, а мы на ней сколько ночей отмерзли. Хорошая вышка, Рей, лучшая на всей стене, любой тебе скажет.

— Да я там больше ржавые гвозди выпрямлял, — смутился я, хотя похвала, чего уж скрывать, пришлась приятно.

— Толку от них теперь, — лопоухий шмыгнул носом и кивнул в темноту за стеной. — Вал вон где, плиты стоят, а на вышку ночью лезть, разве что мерзнуть.

— Факел наверх возьмешь, так себя всей округе покажешь, — поддержал его усатый. — А сам дальше трех шагов ничего не разглядишь. Вот и стоят пустые, ворон пугают.

Правы они, если вдуматься, прежний частокол со своими вышками теперь у нас запасной кошелек, вещь нужная, да лезут в него редко. Корш на днях как раз ворчал, что по ночам вокруг деревни хоть глаз выколи и с этим надо что-то делать.

— А может, туда волосянов потом посадим? — прикинул я вслух и постучал пальцем по горшку. — Устроить наверху, проводок подтянуть, а сзади что-нибудь блестящее, чтобы отражало. Будут светить лучом далеко, хоть до самого леса.

Затея, к слову, не новая, еще в книге по фортификации мне попалась руна, которая собирает отблеск в узкий пучок, и я тогда мечтал выпросить у Дагны полированную пластину под фонарь для дозорных. Но факел коптит и гаснет на ветру, а с тех пор у нас завелись жабы, которым хватает проводка и мяса, так что задумка, считай, дождалась своего часа.

Усатый крякнул и полез пятерней под шапку чесать затылок, а лопоухий так и просиял.

— Я на жабу согласен, — сразу выдвинул он условия, — только пусть не квакает под ухо. У меня в бараке свой сидит, второй день со мной не разговаривает, зато как ночь, так орет.

— Это он так с тобой и беседует, — хмыкнул третий из жаровни. — Просто ты его не понимаешь.

— А ты, значит, понимаешь? — прищурился лопоухий.

— А то, — тот высунул из рукава палец и загнул его. — Днем молчит, это он за мясо дуется. А ночью орет, это ты храпишь, вот он и перекрикивает.

— Вранье, я сплю тихо, — насупился лопоухий. — А на вышке ему мясо где брать?

— Из пайка, — развел руками усатый, и караул заржал.

Снизу, из туннеля, подал голос четвертый, бросив свое занятие.

— Из чьего пайка, интересно? Из моего не дам, я и так за всех лед гребу.

— Он же наверху околеет, — спохватился лопоухий и заглянул ко мне в горшок, проверить, во что жилец одет. — Зима на носу, а он мокрый весь, во мху.

— Ватник ему сошьем, — рассудил усатый. — Урдаху вон пряхи справили, а этот поменьше будет, ему и обрезков хватит.

— А потом Мульб скажет, что они за жабу замуж собрались, — гоготнул из туннеля четвертый.

Волосян у меня в горшке от таких разговоров обиделся и квекнул погромче, чтобы все слышали, а лопоухий, подумав, озабоченно поглядел вдоль стены.

— А если на соседней вышке посветлее попадется? Наш же от зависти погаснет, я их знаю.

— Не наш, а казенный, — поправил усатый. — Твой дома сидит.

— Так я и к казенному привяжусь, дайте срок.

Слушать их можно до утра, но меня, между прочим, ракеты ждут. Да и Корш, если узнает, что ночной свет обсуждали у жаровни без дощечки, потом съест всех по очереди.

— Ладно, мужики, вы пока решите, кому какая жаба, — я шагнул через рельсы, — а я пошел.

— А куда, к супу? — усатый сразу перестал улыбаться.

— К нему, родимому...

— Тогда один не пойдешь, инструкция жеж, — он подобрал прислоненное рядом копье и кивнул лопоухому. — Собирайся, проводим мастера.

До бункера мы дошли быстро, через проем в новой стене и дальше берегом.

У Ректова станка я забрал свою четверню, хозяин сложил ее рядком у станины и прикрыл рогожей вместе с обрезками шпона, а младшенький, едва я откинул край, опять попытался удрать, только в этот раз я был наготове.

У бункера я расписался в графе изъятия, громкого сегодня ничего не затевал, а провожатые устроились у валуна. Костерок я развел им тут же огнивом, мне на нем глину сушить, им греться, и все довольны.

Внутри пристроил горшок на перекладину станины, и волосян, дожевав аванс, разгорелся ровно настолько, чтобы мне было видно руки. Но не так, чтоб вытянутые.

Начал я с оперения, с палкой на хвосте возиться мне больше не хочется. Жердь в мой рост держит ракету в полете исправно, только таскать ее неудобно, а в направляющие для залпа такую и вовсе не уложишь, мне же нужны снаряды, которые лягут на раму рядком. Из луковых обрезков я нарезал ножом трапеций с широким основанием, по четыре на брата.

Шпон, правда, тонкий, один лист под напором воздуха начнет полоскаться, поэтому собирал я их по три, кладя волокна вперекрест. Клей из бутылька с Основой берет мгновенно, и зазеваться тут нельзя, одна пластинка так и присохла к мизинцу, и отдирал я ее вместе с краешком ногтя, теперь он у меня наполовину луковый. Дома такую слойку называли фанерой и обшивали ею что ни попадя, а моя вышла жесткой и звонкой, гнуть ее можно разве что об колено.

Ставить оперение я начал с шершавого младшенького, который еще при намотке вышел в наплывах и сгодится на пробный пуск, не больше. Четыре пластинки сели у самого хвоста на равном расстоянии друг от друга, торцом к трубе, и каждый стык я промазал клеем в два прохода, так что держатся они теперь крепче самого корпуса.

Топливо приготовил по четвертому номеру, бульона из горшка с крестом отвесил на жерди с плошками столько же, сколько выпрошенной у мельников бухляковой муки, капнул Основы и вымешивал, пока не загустело до сухих комочков. Весь метр забивать незачем, да и запасов на такое не хватит, поэтому глиняную пробку я протолкнул палкой до середины трубы и подсушил прямо там. Для трамбовки выстругал из полена новый толкач, прежний делали под стебли дудельника, и в такую трубу он болтается.

Палочку под канал пришлось смазать салом, которое лопоухий выдал из своего узелка с такой тоской, что мне даже стало неловко.

— Слыхал я, что ты у конвоя ужин отбираешь, — вздохнул он. — Думал, брешут.

— Зато ракета будет сытая, — утешил я его.

— Волосянов корми, ракеты корми… И что еще кормить-то?

— Свинью тоже надо, — помрачнел я, вспоминая, сколько орехов она тогда сожрала и это все равно не было пределом вместимости.

— А я слышал, Тобас даже железные деревья кормит, — подхватил усатый, — Глиной, вон, и они кушают!

Пока они обсуждали, может ли человек тоже питаться глиной, я набивал тубус топливом. Буквально по горсти, пока смесь не перестанет садиться под нажимом, а палочку потом вывинтил потихоньку, и канал вышел гладкий, без единой осыпи.

Со старшим пришлось повозиться дольше, калибр у него пошире, сантиметров семь против пяти с половиной, да и характер посложнее. Намотка на нем неровная, натяжение скачет, и в местах нахлеста он слабее, это мне система сообщила еще в первый раз.

Толкач под него понадобился потолще, а давил я им без рывков, плавно наваливаясь всем весом, чтобы набить поплотнее и не разойтись по шву. Пробку в нем посадил поближе к носу, пусть влезет топлива побольше, для того он и старший. Будет демонстрационным, покажу потом старосте и вообще деревенским, что такое фейерверк.

Оперение на нем я поставил чуть наискось, всего на пару градусов, чтобы набегающий воздух снаряд вращал. Вертящаяся ракета по аналогии со стрелой или баллистным снарядом держит направление куда точнее, а что окажется лучше, прямые перья или косые, покажут только пуски, за тем их у меня и две.

Хвост у обеих открыт, газ будет уходить из него как попало, так что на километры такие скорее всего не потянут. Шамотное сопло я задумал давно, только к горну с ним так и не выбрался. Но взлетят же, в любом случае!

Наконец очередь подошла к голове, глину для нее я накопал под обрывом у воды, где она еще не схватилась морозом, размял у костерка и налепил формочек на любой вкус.

Первым вышел круглый ладный шар, но на трубе он сидеть не желает, а в полете будет тормозить всем лбом. Конус получился острый и красивый, но кончик у него треснул у огня, едва подсох, да и тонкий нос при ударе раскрошится раньше, чем что-нибудь успеет сработать. А вот вытянутый, с тупым закругленным носом и стаканом снизу, который надевается на трубу, мне приглянулся сразу, в моем мире у снарядов головы были похожие, хоть и не глиняные.

— Это чего, горшки? — лопоухий разглядывал мои поделки, которые я выложил сушиться у костра.

— Головы, — я подвинул шар, который так и норовил укатиться.

— Чьи? — опешил он и на всякий случай отодвинулся.

Вдаваться в подробности смысла нет, а лопоухий, помолчав, задрал нос к небу, сплошь затянутому тучами.

— А правда, что ты на луну собрался? Рект всем рассказывал.

— Собрался, — признался я. Хотя точно помню, что вслух ничего такого не произносил. Видимо, мой взгляд устремленный в небо рассказал куда больше, чем рот. — Только не сегодня, ее вон даже не видать. А потом и на солнце улетим, может.

— Так оно ж горячее! Наверное… Ну, греет же вон как, значит точно горячее, вот уверен. И вообще, как к нему улететь-то?

— Как-как, — важно заявил я, — Ночью.

— Вона что… — задумались мои охранники, и теперь у них стало куда больше пищи для размышлений. Вопрос только, откуда у них такие познания о космосе. У нас-то, когда средневековье еще было, люди вряд ли задумывались, что луна и солнце — это на самом деле какие-то космические тела.

В общем, брикет на триста грамм я накатал в ящике с песком по той же схеме, что и походные шашки, разве что без бумаги. Сгусток взял из ямы, муку из горшка под восковой крышкой, а внутрь заложил спиральку из волоска с хвостом наружу. Двадцать лет с таким добром приучили меня, что ночью и в одиночку руки должны работать медленнее головы, а не наоборот.

Остался взрыватель, ради которого я и тащил с собой мешочек чешуи. Поджигу супа я не доверяю давно, а импульс по волоску хорош, пока я сам сижу за бетоном и подаю его, когда нужно, а в полете ракету за ниточку не подержишь. Ей нужна штука, которая сработает без моей помощи, в момент удара, и бараний хребет с его руной для этого подходит лучше некуда.

Пробовал я снаружи, на чурбаке шагах в двадцати от бункера. Чешуйки вытряхнул на доску, мелкие боковые отложил в сторону, так как на них еще надо нанести ударную руну, чтобы они дали хоть что-то.

А вот на спинных пластинках поменьше вожаковой, стоило капнуть на узел Основы, тусклая дуга с веером черточек проступила у многих, хоть и глубоко, едва-едва. Главное, что очертания руны уже в памяти и потому находить их и узнавать в менее явных узлах стало куда проще. Но все равно лучше лишний раз обвести сверху пожирнее, так она сработает эффективнее. Тем более, обводка полезна и сама по себе, контур так заучивается крепче, и потом эту же руну легче будет воспроизвести на других материалах.

Первую готовую чешуйку я положил на чурбак, приставил к ней волосок и стукнул камнем. Из-под удара брызнули мелкие желтые искры, но нитка при этом мигнула так слабо, что я засомневался, не показалось ли. Ударил сильнее, и до самых лаптей долетела целая горсть огоньков, а она разгорелась чуть ярче, и на этом всё, львиная доля импульса, как система и предупреждала, уходит в воздух.

Для сравнения я пустил по тому же волоску единичку от себя, и он вспыхнул от края до края и светился, пока я не убрал палец. Вот это уже импульс, от которого брикет сработает, а одной чешуйке до такого как пешком до столицы.

Пластина вожака от удара плюнула огонками чуть не на метр, лопоухий у костра подскочил, а нитка рядом с ней загорелась на добрых две трети. Но второй такой у меня нет, ей место среди образцов, да и в нос эта громадина не влезет. О, кстати, можно в качестве лопаты использовать, правда ведь… Или… Мысль родилась и теперь у меня новая задача, а как сдержаться и не пойти пробовать даже не представля.

Можно ведь чешуей молот обкладывать, так и спецэффектов больше будет, и Основа полетит рекой. Портативный ударный излом, да еще на руне того же типа! Система, раздавая названия, явно на что-то намекнула заранее, а я допер только сейчас.

— Ты нас тут не подпали, — проворчал усатый и спрятал узелок с ужином за спину.

— Ой, да они ж не жгутся, — заверил я. Ведь и правда, сколько искр попадало на голое тело, болезненных ощущений особо не испытал. Скорее сравнил бы с пьезо-элементом в зажигалке. Да, вот на это похоже, будто бы поднесли к коже и тюкнули пару раз.

Так вот, вернемся к нашим баранам. Точнее, к их чешуе. Понятно, что и без импульса Основы искры могут помочь заряду сдетонировать, но лучше все-таки надеяться на более надежные методы.

Главное, чтобы чешуйки дали Основу в волосок, и брать тут придется числом. На баране они лежат черепицей, и как зверь ни покатится, удар хоть одна да примет, вот и я выложил три средние пирамидкой на самый нос имитации боеголовки, то есть просто глиняного комка. Ну а волосок пропустил под ними от первой до последней. Комок я перевернул пластинками вниз и с размаху ткнул в чурбак, отозвались все разом, и нитка засветилась едва ли не целиком.

Подумал и расположил их чуть внахлест, сунул четвертую чешуйку. Ну а то мало ли как ракета прилетит, носом или вскользь, а мне нужно, чтобы почти любого удара хватило для подрыва. Теперь выходит, чешуя у меня и есть острие, а глина под ней только держит.

Потом началась проверка, которую дома устраивали любому взрывателю, прежде чем пустить его в дело. Пробный комок я ронял на песок с высоты пояса и тряс в кулаке, и ни одна пластинка даже не пискнула, им нужен именно резкий удар. А толчок при старте у ракеты хоть и сильный, но долгий и размазанный на секунды, так что раньше времени эта штука не сработает.

[Путь Созидания IV: 85% → 90%]

Целых пять процентов, да еще Созидания, взрыватель, выходит, записали в приборы, а не в бомбы, и спорить с такой бухгалтерией я не стану. Вот только до следующей ступени у меня опять осталось полшага, тогда как с Разрушением совсем беда… Но увы, поднимать его тупо не на чем, разве что вон, хрустального голема голыми руками разломать. А лучше целое стадо таких големов, одного может и не хватить.

Собственно, окончательно убедившись, что система рабочая и теперь требует последнего испытания, я уложил брикет в подсохшую голову. Стражники у костра уже задремали, а я все возился, подгонял и перекладывал, чтобы все подходило идеально и без каких-либо зазоров.

Чешуйки выложил на тупом носу так же, вдавил краями в глину, чтобы сидели намертво, а кончик волоска протянул сквозь всю конструкцию. Потом корпус для взрывчатки будет из обожженной глины, а по центру оставим отверстие. Сам корпус, разумеется, будет покрыт воском для длительного хранения, а взрывателей наделаю отдельно, останется только вставить волоски в отверстие и заряд готов к бою.

Одна беда, брикет теперь ничем не залеплен и по волоску потихоньку тянет Основу из своей брони на носу, да и из здешнего воздуха. Тут уж ничего не поделаешь, на рассвете запущу старшего за реку и погляжу, как он себя покажет. Посидел я над своим хозяйством, разглядывая обе ракеты и голову, и на душе потеплело, даже несмотря на мороз, ведь за одну ночь сделано больше, чем за неделю урывками.

Я прикидывал, где на берегу поставить козлы, чтобы утром никого не задеть, когда над деревней полыхнуло белым. Из-за частокола в небо ударил ровный светящийся росчерк и распорол тучи в сторону леса, а земля под ногами коротко вздрогнула, и глаза у меня заслезились, хотя видел я его от силы мгновение.

Почти сразу над половиной деревни погасло желтое марево, которое стоит там по ночам с тех пор, как волосянов раздали по дворам, и повисла чернота. Немного погодя там опять затеплилось, но уже заметно тусклее, жабы в домах перешли, видать, на собственный запас, а провод их больше не кормит. А следом навалилась тишина, даже собаки не гавкнули, и вот это напрягло меня куда сильнее вспышки.

Я поднял взгляд на стражников, а те стоят у костра и смотрят в сторону деревни, понимая не больше моего.

— Надо проверить, — лопоухий переступил с ноги на ногу и покосился на усатого.

— Не положено, — отрезал тот, хотя по лицу было видно, что ему самому туда хочется. — Мы охраняем Рея.

— Да от кого охранять?! — не выдержал я. — Идите кто-нибудь, проверьте! А я пока соберу всё и на склад утащу, не оставлять же ракету без присмотра.

— Так от тебя же тебя и охраняем! — возмутился усатый и покрепче перехватил копье. — Не, мы тут будем.

Над деревней только кое-где вразнобой разгораются факелы, а по гребню стены растерянно катится тележка с баллистой, то туда, то обратно, и куда целиться, не понимает никто, включая ее саму.

— Что за хрень, — озвучил я наконец назревший вопрос.

Пожитки я собирал быстро, тут у меня давно всё отработано. Остатки топлива ссыпал в плошку и закрыл крышкой, и вместе с младшеньким она отправилась в яму-склад. Голову я обмотал тряпкой и уложил в вощеный горшок из запаса, чтобы больше ничего не тянула.

— Эй! Сюда!.. — донеслось с берега, и крик оборвался на полуслове.

Орали со стороны лесопилок, но стражники бежать и не подумали, только переглянулись. Я же обнял старшего и горшок, всё самое ценное, что успел.

— Хрен ли встали? — рявкнул я. — Бегом! Просто так орать не будут!

Бежали мы берегом, лапти скользили по смерзшемуся песку, а мимо тянулись темные туши лесопилок. Светло тут было не по-ночному, и только на бегу я сообразил, что над рекой висит луна, которой точно раньше не было, тучи прятали ее с самого заката. Теперь в них темнеет ровная прореха, вода под ней серебрится, и на этой ряби я и зацепил взглядом черное пятно, которое медленно отходило от берега.

— Лодка! — заорали стражники в два голоса. — А ну стоять!

Над водой коротко свистнуло, лопоухий охнул и сел на песок, а из груди у него торчала стрела. Усатый тут же шагнул вперед, закрыл меня собой и чуть не сбил с ног, а я уже не сводил глаз с лодки. Весла там плещут еле слышно, и до нее метров сорок, ну, может, пятьдесят.

— Помоги ему, — проговорил я, и голос у меня вышел чужим и железным. — Унеси в лазарет.

Усатый глянул на меня, засопел и молча нагнулся к лопоухому.

— И приведи кого-нибудь, — бросил я ему в спину.

Парня он закинул на плечи, тот застонал сквозь зубы, а усатый уже двинулся прочь и вдруг оглянулся.

— Позвать помочь?

Не до разговоров сейчас, так что я опустил горшок на песок и уложил старшего в развилку между бревнами в штабеле у ближней лесопилки, хвостом к берегу, носом на воду. Подбил под трубу щепку, потом другую, ловя над ней силуэт лодки, и навел примерно, тут иначе никак. С такого расстояния, даже если промахнешься, шансов у них всё равно нет, им и близкого разрыва хватит с лихвой. Первенцу я еще тогда сулил короткую жизнь, зато громкую, и слово, похоже, придется сдержать раньше, чем думал.

Голову я достал из горшка и, сдернув тряпку, насадил стаканом на трубу, поворачивая, пока не села до упора. Длиной она сантиметров тридцать и в лунном свете смотрится безобидной поделкой из гончарной лавки, разве что на носу тускло поблескивают четыре чешуйки одна к одной.

Внутри у нее триста грамм брикета, который за ночь наелся Основы досыта, и стабильность у него сейчас далеко не походная. А кто там в лодке? Плевать, свои не будут отстреливаться.

— Да, помочь, — задумчиво протянул я и чиркнул огнивом над хвостом. Искры посыпались на топливо, но не схватились, и я, пригнувшись пониже, ударил кресалом снова, уже в самый канал. — Помочь собрать ошметки.

Фшшшшш!





