– Да-ни-я, – произношу по слогам задумчиво, когда мы с ней сидим на лавочке около школы, – а это что за имя вообще?
С громким характерным щелчком открываю банку энергетика. Девочка раскошелилась, отблагодарить хотела, воробушек.
Она неодобрительно смотрит на то, как я пью, вздыхает, садится на лавку с ногами, подтягивает колени к подбородку. Говорит:
– Татарское.
– Татарочка, значит?
– Наполовину. – Дергает плечом, как будто ей не очень приятна эта тема.
Я хмыкаю. Высокомерная птичка. Думает, что ее книжки умнее делают, но по факту это я читаю ее на раз-два.
– Папка татарин? – спрашиваю, снова отпивая энергетик.
– Да…
– Имя дал и свалил?
Поворачивает ко мне изумленное лицо. Брови подняты, губы приоткрыты, вздыхает и таращится на меня.
Отвечает осторожно:
– Не сразу.
– Чуть наследил еще? – беспечно уточняю.
– Мы в битве экстрасенсов?
Я ржу. Смешная девчонка. Беру ее завитую светлую прядь и перебираю в пальцах. Нравится мне.
Говорю:
– Я, может, и говорю как Эллочка-людоедка, но не тупой. Улица тоже учит, Чернышевская.
Она смущенно отворачивается. Спрашивает тихо:
– Так что ты решил?
– Насчет чего? – забавляюсь, заставляя ее проговорить то, что кажется неудобным.
– Будешь моим парнем?
– А?
– Блин, Руслан!
– Да я не расслышал просто. Что ты там воркуешь?
Даня поворачивает голову, щеки чуть тронуты румянцем, зеленые глаза блестят возмущением.
Спрашивает нарочито громко и отчетливо:
– Согласен ли ты на то, чтобы встречаться со мной? Не по-настоящему.
– А тебе это реально надо? Сегодня не заметил, чтобы кто-то тебя травил, птичка.
– Думаешь, я соврала, чтобы тебя, такого обаятельного и привлекательного, завидного жениха, заполучить? – спрашивает ядовито.
– Ауч. – Делаю оскорбленное лицо. – Дворовая гопота для тебя не годится, я уже понял.
Она снова смущается. И так весь день. Сначала обидит, потом краснеет. Мне в целом по хрен. Девочка не из моей лиги, я это понимаю. Мне с такой не по пути. Я знаю, кто я. Всегда знал.
Дания говорит тихо:
– Извини. – Потом берет телефон, что-то ищет и передает его мне. – Можешь вниз полистать.
Судя по названию, это чат класса. Я читаю и уже через пару сообщений удивленно присвистываю. Гнобят ее нещадно. Скидывают какие-то фотки, видео. Комментируют, вообще не смущаясь. Любительница порнушки, подстилка книжных мужиков, шалашовка со стажем. И это только самое цензурное.
– Они знают, что ты это читаешь?
– Да. Кажется, им это даже нравится.
Отдаю Чернышевской смартфон. Дальше читать желания нет, я начинаю беситься. Очевидно, что чуваки просто самоутверждаются. Я подобное много раз видел, но мне такой мув не по душе.
Встаю, отряхиваю джинсы, говорю:
– Ладно, птичка. До конца недели повстречаемся, а дальше посмотрим. Пойдем провожу.
Иду вперед, и она догоняет только спустя какое-то время. Бормочет торопливо:
– Почему до конца недели? Ты ведь спросил, а я сказала – месяц.
– Я ненадежный, Дания. Через неделю могу быть в тюрьме или в аду. Давай пока так.
Беру ее за руку и в ответ на удивленный взгляд поясняю:
– Мы около школы. Если играть, так на полную.
– Звучит сомнительно. Может, обговорим какие-то правила?
– Какие? Так боишься, что сделаю вот так?
Разняв наши ладони, я щипаю Даню за ягодицу. Она взвизгивает и бьет меня в плечо кулачком.
Кричит:
– Капралов, ты с ума сошел?!
Я хохочу искренне. Хорошая упругая попка у злой хозяйки. На все провокации ведется так, как я и рассчитываю. Чудо, а не девочка.
Говорю примирительно:
– Понял, Дань. Больше не буду. – В последней фразе передразниваю ее же интонацию и добавляю. – Дай свой телефон. Можешь подумать и вечером выкатить мне список правил.
Она смотрит на меня с недоверием, видимо, везде привыкла подвох искать. И не могу сказать, что это неправильно.
Чернышевская спрашивает:
– И ты со всем согласишься?
– Не-а. Но можешь попробовать.
– Какой же ты придурок.
– Ага, – вздыхаю сочувственно, – непонятно, как ты с таким встречаться начала.
– Капец.
Дания качает головой, словно не верит в происходящее, а я снова беру ее за руку. Мне нравится ощущение. Я даже рад, что в ближайшую неделю так можно будет делать регулярно.
Потом провожаю злую птичку до дома, на прощание пытаюсь поцеловать ее в губы, но она уворачивается. Меня, конечно, это только веселит. На успех и не рассчитывал.
Чернышевская по удачному стечению обстоятельств живет не так далеко от кофейни, в которой я все лето отбывал свое наказание. Затем началась осень, но каторга моя не закончилась, а только сменила график.
Кто-то мог бы сказать, что мне повезло вырваться из прежней жизни, но я об этом не просил, и не хочу чувствовать никакую благодарность. Это ослабляет. Не было бы ничего такого, с чем я не мог бы справиться сам. И мне непонятно, почему мой двоюродный, мать его, дядя считает иначе.
Я толкаю стеклянную дверь и смотрю на него поверх голов посетителей.
– Опоздание, Русик, – говорит, даже не отвлекаясь от кофемашины. – Сегодня моешь полы.
– Я каждый день мою.
– Потому что каждый день косячишь. За стойку, – командует он.
Стиснув зубы, я слушаюсь.
Толкаю боковую дверь и протискиваюсь мимо холодильника. Скидываю рюкзак в угол на ступеньку пожарного выхода, который у нас не используется. Мою руки, надеваю рабочий фартук и сразу включаюсь в работу. Делаю долбаные латте и капучино, передаю дяде. Только бы он не просил рассчитать людей, я этот процесс ненавижу всей душой.
Делаю все на автомате, за лето набил руку, а по началу тупил, конечно, страшно. Теперь могу позволить себе воткнуть в одно ухо наушник, чтобы пацанский рэпчик скрасил мою работу.
Слушаю музыку, варю кофе, иногда, предугадывая движения дяди, подаю ему то сахар, то сироп.
По лицу вижу, что доволен, но полы я все равно сегодня буду мыть.
Когда поток людей прекращается, он вытирает руки полотенцем и спрашивает:
– Почему опоздал?
– А я, на хрен, в дремучем рабстве? – интересуюсь, поднося к губам бумажный стаканчик.
– Да, – подтверждает дядя, поглаживая внушительную бороду, – рад, что ты понял.
Я хмыкаю. Святой, блин, Николай. Иногда кажется, что вывести его из равновесия практически невозможно, но я очень старался, и несколько раз у меня даже получилось.
– С девушкой был, – отвечаю, внимательно наблюдая за реакцией Коли.
Взгляд его загорается любопытством, темные брови удивленно поднимаются. Тут, в этом городе, девчонки у меня уже были, но я никогда не говорил о них дяде. И сейчас мне интересно… что, если эти отношения и мне могут быть выгодны?
– С девушкой? С центра?
– Не, со школы.
– Сегодня первый день, ты реактивный, что ли? – недоверчиво уточняет он.
– Да, Коль. Я – ракета.
– Не сомневался, – бормочет он, снова приглаживая бороду.
Потом потягивается в разные стороны, от чего рубашка на его теле жалобно натягивается. Как будто знает, бедняга, что может треснуть в любой момент. Мой дядя на внешность, конечно, чистый викинг. Сам темный, а борода с рыжеватым оттенком, мощный, плечистый. Я однажды видел сборную по регби, там шкафы, а не мужики. Вот Коля запросто мог бы с ними играть.
– А что за девочка?
В любой другой ситуации хрен бы он от меня дождался подробностей, но сейчас я решаю проверить свою теорию. Прислоняюсь плечом к стене и говорю:
– Дания. Татарочка. Красивая, книжки любит. Я провожал ее, вот и опоздал.
Помедлив, Коля кивает. Кажется, это вписывается в его картину той жизни, которую он сам для меня выбрал. Еще один пункт на светлом пути моего исправления. Святой Николай все хочет починить меня. Вот только я не сломан.
Спрашиваю:
– Будешь отпускать меня на свидания?
– Не много хочешь?
– Нет. Только с девушкой время проводить.
Специально зову Данию именно так, это слово моей речи не свойственно. Дядя это знает, вижу, что отмечает, но и поддаваться не спешит. В принципе, я сам основательно постарался над тем, чтобы доверия между нами не было.
В кофейню заходит женщина, и мы возвращаемся к работе. Коля дежурно улыбается, я достаю «рожок», вытряхиваю из него кофе в мусорку и протираю тряпкой.
– Флэт, – командует мне дядя коротко, а потом делает шаг ближе и быстро проговаривает, понизив голос: – Подумаю про свиданки, но сначала я должен на нее посмотреть.
Я только усмехаюсь и врубаю кофемолку.
Может быть, и стоит задержаться в этих «отношениях» на месяц. Даня точно ему понравится. Затрет Коле про свои книжки, обронит пару витиеватых фраз, посмотрит высокомерно-ангельским взглядом. Конечно, он посчитает, что она сможет меня перевоспитать. И, может, отвалит.
Господи, как же хочется, чтобы меня просто оставили в покое.
Сегодня святой Николай дорабатывать смену меня не заставляет и, забыв про мытье полов, отпускает пораньше, чтобы я сделал уроки. Как будто мне не на что больше потратить свободное время.
Честно говоря, еще месяца три назад я бы радостно свалил к пацанам из социально-реабилитационного центра, но надо признать, что некоторые приемы дяди все-таки увенчались успехом. Потому что я устал, как собака, и просто хочу спать.
Поэтому действительно иду домой. А проходя по темному участку улицы, вспоминаю, как первый раз встретил тут Даню. Интересно, она уже составила список правил, согласно которому я не должен трогать ничего на ее теле, кроме ладони? Мне вдруг хочется написать ей.
Но я эту мысль отодвигаю. Почему-то кажется, что Чернышевская снова будет кусаться, а вечерами у меня повышенное чувство уязвимости. Если я трезвый, меня легко обидеть. Если пьяный – еще проще.
Так что я добираюсь до дома, принимаю душ и, не разогревая, ем рагу, которое приготовила девушка Коли. Вот кто прикольный, так это Даша. Мне даже кажется иногда, что мы могли бы подружиться. Если б я не был на миллион процентов уверен в том, что все, что она услышит от меня, обязательно сольет святому Николаю.
Иду в комнату, которая с недавних пор считается моей. Дядя поселил меня в отдельной спальне, а сам переехал в проходную комнату. Благородно? Ну разумеется. Бесит ли это меня? Просто до одури.
Я падаю на кровать и накрываюсь пододеяльником. Вообще-то Коля купил мне новое одеяло, пухлое и шуршащее, но у меня какой-то странный организм, мне вечно жарко. Ночью все равно скидываю с себя все, но засыпать мне нравится, когда что-то накрывает тело, так кажется… безопаснее.
Закрыв глаза, снова думаю про Даню. Спит? Вряд ли, еще слишком рано. Это я сегодня почему-то двигаюсь на минимальном заряде батареи.
Потом беру телефон и все-таки пишу ей сообщение. Она не проигнорирует, почти уверен. Потому что я ей пока нужен. Торгово-рыночные отношения гораздо понятнее обычных личных.
Руслан: Что читаешь, птичка?
Даня: Ты реально экстрасенс?
Руслан: Чернокнижник.
Руслан: Так что?
Даня: Зачем тебе знать, что я читаю?
Руслан: Интересно.
Даня: Любовный роман про хоккеиста.
Руслан: У тебя фетиш на хоккеистов?
Даня: У меня фетиш на хороший текст.
Руслан: Понял.
Откладываю телефон и снова прикрываю веки. Чернышевская ответила и даже почти не кусалась, но чувствую я себя все равно погано. Не надо быть охренеть каким начитанным, чтобы догнать, что она меня отшивает.
Когда растешь в семье, где вынужден быстро понимать – в каком настроении родители, сколько выпили, уснут ли, сидя за столом, или позовут друзей и будут гудеть до утра, то как-то учишься читать людей. Даже через строчки, даже через расстояние, даже по минимальным признакам. Это гарант выживания.
Но иногда случается ошибаться. Поэтому я уже успеваю провалиться в сон, когда телефон коротко вибрирует. Сощурив один глаз, я смотрю на экран и позволяю уголку губ скользнуть наверх.
Даня: А ты что делаешь, Рус?