Глава 2. Покажи мне своего друга, и я скажу тебе, кто ты

Δείξε μου τον φίλο σου να σου πω ποιος είσαι.

Ευριπίδης

(Еврипид, драматург)


11 сентября 1923 года, Петроград

Столичный воздушный порт построили на Пулковских высотах подле одноимённого села, достаточно близко к Петрограду, но и достаточно далеко, чтобы могучие цеппелины дальнего следования не мешали городу, а город не мешал им маневрировать во время причаливания. Прежняя вечно разбитая дорога ещё до войны сменилась отличным шоссе, по которому потянулись вперемешку грузовики и ломовые извозчики. Последних с каждым годом становилось всё меньше: и двигались они медленнее, и тащили меньше. К тому же лошади пугались дирижаблей, да и их хозяева до сих пор тревожно крестились, поглядывая на небесных великанов. Зато толстые блестящие жуки с дощато-полосатыми крылышками кузовов, каковыми сверху казались машины, исправно сновали по дороге в обоих направлениях. Неприхотливые, современные, по-своему даже красивые…

Нынешний граф Гурьев не был таким же поклонником и идеалистом прогресса, как его отец, мечтавший о том, что техника сделает людей счастливее и оттого – лучше. Однако не был Филипп и замшелым пнём, погрязшим в древних книгах и черепках, каковым его рисовали некоторые недалёкие светские болтуны. Он считал глупым цепляться за вещи, явственно отжившие своё, и достижения науки и техники не отрицал, даже умел водить автомобиль. Но… лошадей всё же любил больше.

Пулковский воздушный порт Гурьев знал отлично. Приходилось часто путешествовать – и по империи, и за границу, да и некоторые ценные грузы нелишне было встретить самому, притом совсем не обязательно связанные с археологической страстью. Иной современный станок, привезённый откуда-нибудь из Германии, при своём внушительном весе был не менее хрупким и капризным, чем древняя амфора, и требовал бережного обращения.

Заглядывал Филипп и в местную обсерваторию – из одного только природного любопытства. Астрономией он не увлекался, но с детства не мог найти ответа на вопрос, занимавший не одного его: зачем было строить обсерваторию вблизи Петрограда, небо над которым почти круглый год затянуто облаками?

Логику поступка он, конечно, понял ещё тогда – научная мысль сосредотачивалась возле столицы, зачем далеко ездить, – но принять её не мог до сих пор. Куда ближе и понятнее ему был поступок Мальцова, построившего свою астрофизическую обсерваторию под Симеизом. Вот откуда хорошо наблюдать небо, так это с берегов Таврии! И дело совсем даже не в предвзятости и любви Филиппа к тем местам, а в обыкновенной чистоте неба. Там и ясных ночей куда больше, и коптящих заводов почти нет.

С вышки, откуда сейчас грузили в дирижабль всё необходимое, открывался пасторальный вид на живописную равнину. Вон там тусклый и бледный квадрат скошенного луга, а в другом месте земля подёрнулась пушком озимых, настолько пронзительно-зелёным, что невольно тянет улыбаться от одного только взгляда. А вон в лесу уже золотится дымка скорой осени.

Внизу ветер казался слабым, а здесь задувал нешуточно, вынуждая надвигать пониже кепку и поднимать воротник плаща. Но всё равно Филипп был искренне благодарен столице за такие проводы: развиднелось, дождь унялся ещё третьего дня и прозрачный осенний воздух пах приятной прелой горечью. Чудеса всё-таки: листья ещё только начали опадать, а ветер несёт привет из скорого будущего.

– Филипп Осипович, а вы что там стоите? – заметил его капитан, руководивший погрузкой. По сходням как раз затаскивали последний ящик, и Дедушкин окинул орлиным взором площадку – не забыли ли чего.

– Стараюсь не мешаться под ногами, – с улыбкой приблизился Гурьев. – Меня уже как-то отругали, что пассажирам до особого приглашения к трапу даже соваться нельзя. Тем более вылет только через час, больше никого на посадку не приглашали, это я просочился под видом груза…

– Похвальная предусмотрительность, – рассмеялся капитан. – Да теперь уж погрузка кончена, проходите. Не стоять же вам здесь полчаса.

Для своей широкой славы и громкого, зычного голоса Максим Сергеевич Дедушкин имел удивительно неказистую наружность. Лет ему было около пятидесяти, ростом едва доставал долговязому Гурьеву до плеча. С жидкими усиками, залысинами на висках и затылке, с редкими короткими полуседыми светло-русыми волосами, сложения самого заурядного – худощавый с наметившимся брюшком. Трудно было поверить, что в таком сосуде – встретишь на улице и взглядом не зацепишься – умещается столько силы, воли и мужества. Но стоило немного поговорить, и человек думающий и слышащий не мог не попасть под его обаяние.

Филипп поблагодарил за приглашение, но на трап ступить ещё не успел: навстречу скорым шагом выскочила… барышня.

– Здравствуйте! – кивнула она графу и поспешила оправдать своё появление: – Максим Сергеевич, я, пока время есть, хотела за метеосводками свежими сбегать. Над Смоленском гроза была сильная, узнать бы, куда её сдуло.

– Дело хорошее, – похвалил он. – Знакомьтесь, это…

– Благодарю, мы представлены, – заверил Филипп и неловко склонился поцеловать барышне руку. – Я вас отлично помню, прекрасная Елена!

– Выходит, не отлично, Филипп Осипович, я ведь не Елена, – рассмеялась она.

– О да, разумеется, я не это имел в виду, – совсем смутился он. – Вы Титова Ольга Ильинична. Простите, это была попытка сделать комплимент. Елена Троянская, прекраснейшая из женщин…

– Ах вот вы о чём! «Илиада», Гомер, а как же, – с облегчением улыбнулась Ольга. – Стыдно признаться, но всё, что я помню сейчас о Трое, – это то, что её раскопал Шлиман… Что с вами? – опешила она, потому что графа нешуточно перекосило, словно хлебнул хины.

– Заклинаю, не произносите этого имени! – взмолился Филипп. – Это… Это! Он её не нашёл, он едва её не уничтожил! Вор, подлец и варвар! – С трудом, но он всё-таки справился с гневом. – То, что этот безграмотный бездарь натворил, навсегда войдёт в историю как одна из её трагедий!..

– Простите, – повинилась Ольга. – Я непременно выслушаю, что он там натворил, но сейчас вынуждена вас покинуть, дела служебные…

– Ох, да, простите, не смею дольше отвлекать! – Гурьев поторопился освободить дорогу и проводил раздосадованным взглядом барышню, которая спешила к лестнице, придерживая одной рукой пилотку.

Он никогда не умел очаровывать дам, но сейчас, кажется, провалился с особенным треском. Надо же было не смолчать… «Выразил восхищение, олух!» – печально укорил он себя.

Ольгу Титову Филипп прекрасно помнил – как можно такую забыть! Редкий случай, когда светские болтуны говорили чистую правду: она заслуженно считалась первой красавицей Петрограда, ну или уж точно одной из первых. Блестящие тёмные волосы, лучистые карие глаза, точёные черты лица. А эта улыбка, эта грация… Строгий покрой лётной формы подчёркивал красоту девушки, кажется, лучше любого вечернего туалета.

Ветер дёрнул было её за волосы, но не сумел одолеть тугой пучок, поэтому в отчаянии набросился на подол. Добыча тоже оказалась строптивой и скучной: юбка до середины лодыжки, но из плотной ткани и лишь немного расклёшенная, так что и не задрать при всём желании, хозяйка могла о ней не беспокоиться. Невысокие каблуки звонко и дробно застучали по жестяной лестнице в центре башни.

– Филипп Осипович, идёмте? – посмеиваясь в усы, окликнул его Дедушкин. Конечно, он не мог не заметить, как краснел и бледнел граф при виде Титовой, но не хотелось ещё больше его смущать. – Ольга – наш второй штурман, – сказал он, когда Гурьев отмер, пробормотал что-то виноватое и всё-таки ступил на трап. – Весьма толковая барышня.

– Удивительно… – вздохнул Филипп.

– Что толковая? – всё же не сдержался капитан от подначки.

– Нет, что вы! – снова смутился граф. – Неожиданно было встретить её здесь. Не знал, что она служит на дирижабле… Может, стоит передать вниз, что погрузка окончена? – поспешил он сменить тему.

– Не волнуйтесь, все и так видят.

Этот грузовой дирижабль был заметно меньше и проще огромных трансконтинентальных цеппелинов, да и условия на борту предлагал куда более стеснённые. Никаких роскошных покоев и салонов, эффектных обзорных площадок и прогулочных палуб, всё свободное пространство отведено под грузы. У экипажа имелись каюты, но весьма скромные, жили в них по четверо – не считая, конечно, капитана и его помощника, которым полагались отдельные. Пара таких же имелась в запасе для пассажиров, но большинству предстояло спать в тёплом трюме, и первым делом Гурьев пошёл проверить условия, в которых намеревались разместить людей. Оказалось весьма прилично: имелись матрацы и подушки, да и полки, на которых их разложили, неплохо заменяли койки.

Помимо охраны, Филипп решил взять с собой бригаду толковых землекопов из десяти человек. Смирнов писал, что местные отказывались работать, и чем уговаривать суеверных деревенских жителей, проще было сразу договориться с теми, чья твёрдость духа не вызывала сомнений. Конечно, привезти можно было и поближе, хотя бы даже из Севастополя или русских деревень, но Гурьеву оказалось проще отыскать нужных людей в Петрограде.

Познакомили графа и с командой, в которой Титова оказалась не единственной дамой. Компанию ей составляла старший механик-вѣщевик Парфёнова Надежда Васильевна, крупная добродушная женщина, и Солянкова София Николаевна, служившая поваром и то ли в пику, то ли благодаря профессии – худощавая и строгая. Обеим было около пятидесяти, они явно дружили и, как успел Гурьев понять из разговоров, служили вместе уже много лет, даже повоевать довелось. Капитана они тоже знали долго и как будто даже участвовали в том легендарном переходе, но к слову не пришлось, а уточнять детали Гурьев постеснялся.

Дедушкин радушно пригласил графа на экскурсию в рубку, где вовсю шли последние предполётные приготовления. Участвовали в них и Парфёнова, и Титова, и хотя Филипп не упустил случая немного полюбоваться барышней – издалека, не мешаясь под ногами, – но надолго задерживаться не стал. В каюте спокойнее и надёжнее: меньше лишних соблазнов и неуместных мыслей. При красавице он отчаянно робел и чувствовал себя ослом. Спасибо её доброму нраву, дразнить смущённого графа Ольга себе не позволяла, но ему от этого было не намного легче.

* * *

Про Гурьева болтали всякое. В свете он появлялся крайне редко, и в основном там, куда Ольгу не звали: для попадания в подобное общество требовалось что-то ещё, помимо дворянского происхождения. Огромное состояние, титул или хотя бы обширные связи, а ничем подобным маленькая семья Титовых похвастаться не могла. Все трое были слишком заняты попеременно учёбой и службой, чтобы иметь возможность поддерживать знакомства, благо сейчас карьера строилась не одними только словами покровителей и высших чинов.

Войны – зло, однако именно они от века к веку заставляли страну меняться и перестраиваться. Такова человеческая природа, что без потрясений и вызовов он начинает хиреть, жиреть и терять хватку. Так было всегда и, наверное, будет впредь. Ольга искренне надеялась, что когда-нибудь люди станут иными, станут подлинными христианами не по букве – по духу, однако хватало рассудительности принять, что всё это будет не на её веку.