Δείξε μου τον φίλο σου να σου πω ποιος είσαι.
Ευριπίδης
(Еврипид, драматург)
Столичный воздушный порт построили на Пулковских высотах подле одноимённого села, достаточно близко к Петрограду, но и достаточно далеко, чтобы могучие цеппелины дальнего следования не мешали городу, а город не мешал им маневрировать во время причаливания. Прежняя вечно разбитая дорога ещё до войны сменилась отличным шоссе, по которому потянулись вперемешку грузовики и ломовые извозчики. Последних с каждым годом становилось всё меньше: и двигались они медленнее, и тащили меньше. К тому же лошади пугались дирижаблей, да и их хозяева до сих пор тревожно крестились, поглядывая на небесных великанов. Зато толстые блестящие жуки с дощато-полосатыми крылышками кузовов, каковыми сверху казались машины, исправно сновали по дороге в обоих направлениях. Неприхотливые, современные, по-своему даже красивые…
Нынешний граф Гурьев не был таким же поклонником и идеалистом прогресса, как его отец, мечтавший о том, что техника сделает людей счастливее и оттого – лучше. Однако не был Филипп и замшелым пнём, погрязшим в древних книгах и черепках, каковым его рисовали некоторые недалёкие светские болтуны. Он считал глупым цепляться за вещи, явственно отжившие своё, и достижения науки и техники не отрицал, даже умел водить автомобиль. Но… лошадей всё же любил больше.
Пулковский воздушный порт Гурьев знал отлично. Приходилось часто путешествовать – и по империи, и за границу, да и некоторые ценные грузы нелишне было встретить самому, притом совсем не обязательно связанные с археологической страстью. Иной современный станок, привезённый откуда-нибудь из Германии, при своём внушительном весе был не менее хрупким и капризным, чем древняя амфора, и требовал бережного обращения.
Заглядывал Филипп и в местную обсерваторию – из одного только природного любопытства. Астрономией он не увлекался, но с детства не мог найти ответа на вопрос, занимавший не одного его: зачем было строить обсерваторию вблизи Петрограда, небо над которым почти круглый год затянуто облаками?
Логику поступка он, конечно, понял ещё тогда – научная мысль сосредотачивалась возле столицы, зачем далеко ездить, – но принять её не мог до сих пор. Куда ближе и понятнее ему был поступок Мальцова, построившего свою астрофизическую обсерваторию под Симеизом. Вот откуда хорошо наблюдать небо, так это с берегов Таврии! И дело совсем даже не в предвзятости и любви Филиппа к тем местам, а в обыкновенной чистоте неба. Там и ясных ночей куда больше, и коптящих заводов почти нет.
С вышки, откуда сейчас грузили в дирижабль всё необходимое, открывался пасторальный вид на живописную равнину. Вон там тусклый и бледный квадрат скошенного луга, а в другом месте земля подёрнулась пушком озимых, настолько пронзительно-зелёным, что невольно тянет улыбаться от одного только взгляда. А вон в лесу уже золотится дымка скорой осени.
Внизу ветер казался слабым, а здесь задувал нешуточно, вынуждая надвигать пониже кепку и поднимать воротник плаща. Но всё равно Филипп был искренне благодарен столице за такие проводы: развиднелось, дождь унялся ещё третьего дня и прозрачный осенний воздух пах приятной прелой горечью. Чудеса всё-таки: листья ещё только начали опадать, а ветер несёт привет из скорого будущего.
– Филипп Осипович, а вы что там стоите? – заметил его капитан, руководивший погрузкой. По сходням как раз затаскивали последний ящик, и Дедушкин окинул орлиным взором площадку – не забыли ли чего.
– Стараюсь не мешаться под ногами, – с улыбкой приблизился Гурьев. – Меня уже как-то отругали, что пассажирам до особого приглашения к трапу даже соваться нельзя. Тем более вылет только через час, больше никого на посадку не приглашали, это я просочился под видом груза…
– Похвальная предусмотрительность, – рассмеялся капитан. – Да теперь уж погрузка кончена, проходите. Не стоять же вам здесь полчаса.
Для своей широкой славы и громкого, зычного голоса Максим Сергеевич Дедушкин имел удивительно неказистую наружность. Лет ему было около пятидесяти, ростом едва доставал долговязому Гурьеву до плеча. С жидкими усиками, залысинами на висках и затылке, с редкими короткими полуседыми светло-русыми волосами, сложения самого заурядного – худощавый с наметившимся брюшком. Трудно было поверить, что в таком сосуде – встретишь на улице и взглядом не зацепишься – умещается столько силы, воли и мужества. Но стоило немного поговорить, и человек думающий и слышащий не мог не попасть под его обаяние.
Филипп поблагодарил за приглашение, но на трап ступить ещё не успел: навстречу скорым шагом выскочила… барышня.
– Здравствуйте! – кивнула она графу и поспешила оправдать своё появление: – Максим Сергеевич, я, пока время есть, хотела за метеосводками свежими сбегать. Над Смоленском гроза была сильная, узнать бы, куда её сдуло.
– Дело хорошее, – похвалил он. – Знакомьтесь, это…
– Благодарю, мы представлены, – заверил Филипп и неловко склонился поцеловать барышне руку. – Я вас отлично помню, прекрасная Елена!
– Выходит, не отлично, Филипп Осипович, я ведь не Елена, – рассмеялась она.
– О да, разумеется, я не это имел в виду, – совсем смутился он. – Вы Титова Ольга Ильинична. Простите, это была попытка сделать комплимент. Елена Троянская, прекраснейшая из женщин…
– Ах вот вы о чём! «Илиада», Гомер, а как же, – с облегчением улыбнулась Ольга. – Стыдно признаться, но всё, что я помню сейчас о Трое, – это то, что её раскопал Шлиман… Что с вами? – опешила она, потому что графа нешуточно перекосило, словно хлебнул хины.
– Заклинаю, не произносите этого имени! – взмолился Филипп. – Это… Это! Он её не нашёл, он едва её не уничтожил! Вор, подлец и варвар! – С трудом, но он всё-таки справился с гневом. – То, что этот безграмотный бездарь натворил, навсегда войдёт в историю как одна из её трагедий!..
– Простите, – повинилась Ольга. – Я непременно выслушаю, что он там натворил, но сейчас вынуждена вас покинуть, дела служебные…
– Ох, да, простите, не смею дольше отвлекать! – Гурьев поторопился освободить дорогу и проводил раздосадованным взглядом барышню, которая спешила к лестнице, придерживая одной рукой пилотку.
Он никогда не умел очаровывать дам, но сейчас, кажется, провалился с особенным треском. Надо же было не смолчать… «Выразил восхищение, олух!» – печально укорил он себя.
Ольгу Титову Филипп прекрасно помнил – как можно такую забыть! Редкий случай, когда светские болтуны говорили чистую правду: она заслуженно считалась первой красавицей Петрограда, ну или уж точно одной из первых. Блестящие тёмные волосы, лучистые карие глаза, точёные черты лица. А эта улыбка, эта грация… Строгий покрой лётной формы подчёркивал красоту девушки, кажется, лучше любого вечернего туалета.
Ветер дёрнул было её за волосы, но не сумел одолеть тугой пучок, поэтому в отчаянии набросился на подол. Добыча тоже оказалась строптивой и скучной: юбка до середины лодыжки, но из плотной ткани и лишь немного расклёшенная, так что и не задрать при всём желании, хозяйка могла о ней не беспокоиться. Невысокие каблуки звонко и дробно застучали по жестяной лестнице в центре башни.
– Филипп Осипович, идёмте? – посмеиваясь в усы, окликнул его Дедушкин. Конечно, он не мог не заметить, как краснел и бледнел граф при виде Титовой, но не хотелось ещё больше его смущать. – Ольга – наш второй штурман, – сказал он, когда Гурьев отмер, пробормотал что-то виноватое и всё-таки ступил на трап. – Весьма толковая барышня.
– Удивительно… – вздохнул Филипп.
– Что толковая? – всё же не сдержался капитан от подначки.
– Нет, что вы! – снова смутился граф. – Неожиданно было встретить её здесь. Не знал, что она служит на дирижабле… Может, стоит передать вниз, что погрузка окончена? – поспешил он сменить тему.
– Не волнуйтесь, все и так видят.
Этот грузовой дирижабль был заметно меньше и проще огромных трансконтинентальных цеппелинов, да и условия на борту предлагал куда более стеснённые. Никаких роскошных покоев и салонов, эффектных обзорных площадок и прогулочных палуб, всё свободное пространство отведено под грузы. У экипажа имелись каюты, но весьма скромные, жили в них по четверо – не считая, конечно, капитана и его помощника, которым полагались отдельные. Пара таких же имелась в запасе для пассажиров, но большинству предстояло спать в тёплом трюме, и первым делом Гурьев пошёл проверить условия, в которых намеревались разместить людей. Оказалось весьма прилично: имелись матрацы и подушки, да и полки, на которых их разложили, неплохо заменяли койки.
Помимо охраны, Филипп решил взять с собой бригаду толковых землекопов из десяти человек. Смирнов писал, что местные отказывались работать, и чем уговаривать суеверных деревенских жителей, проще было сразу договориться с теми, чья твёрдость духа не вызывала сомнений. Конечно, привезти можно было и поближе, хотя бы даже из Севастополя или русских деревень, но Гурьеву оказалось проще отыскать нужных людей в Петрограде.
Познакомили графа и с командой, в которой Титова оказалась не единственной дамой. Компанию ей составляла старший механик-вѣщевик Парфёнова Надежда Васильевна, крупная добродушная женщина, и Солянкова София Николаевна, служившая поваром и то ли в пику, то ли благодаря профессии – худощавая и строгая. Обеим было около пятидесяти, они явно дружили и, как успел Гурьев понять из разговоров, служили вместе уже много лет, даже повоевать довелось. Капитана они тоже знали долго и как будто даже участвовали в том легендарном переходе, но к слову не пришлось, а уточнять детали Гурьев постеснялся.
Дедушкин радушно пригласил графа на экскурсию в рубку, где вовсю шли последние предполётные приготовления. Участвовали в них и Парфёнова, и Титова, и хотя Филипп не упустил случая немного полюбоваться барышней – издалека, не мешаясь под ногами, – но надолго задерживаться не стал. В каюте спокойнее и надёжнее: меньше лишних соблазнов и неуместных мыслей. При красавице он отчаянно робел и чувствовал себя ослом. Спасибо её доброму нраву, дразнить смущённого графа Ольга себе не позволяла, но ему от этого было не намного легче.
Про Гурьева болтали всякое. В свете он появлялся крайне редко, и в основном там, куда Ольгу не звали: для попадания в подобное общество требовалось что-то ещё, помимо дворянского происхождения. Огромное состояние, титул или хотя бы обширные связи, а ничем подобным маленькая семья Титовых похвастаться не могла. Все трое были слишком заняты попеременно учёбой и службой, чтобы иметь возможность поддерживать знакомства, благо сейчас карьера строилась не одними только словами покровителей и высших чинов.
Войны – зло, однако именно они от века к веку заставляли страну меняться и перестраиваться. Такова человеческая природа, что без потрясений и вызовов он начинает хиреть, жиреть и терять хватку. Так было всегда и, наверное, будет впредь. Ольга искренне надеялась, что когда-нибудь люди станут иными, станут подлинными христианами не по букве – по духу, однако хватало рассудительности принять, что всё это будет не на её веку.