В бессознательном нет ничего тривиального, особенно в том, что касается детства.
Зигмунд Фрейд
Поскольку нам предстоит говорить о родителях, то не вспомнить доктора Зигмунда Фрейда просто нельзя. Весь психоанализ, основателем которого он был, стоит, кажется, на том единственном положении, что мы находимся в чудовищно сложных отношениях со своими родителями.
Мы их любим, но, как считает Фрейд, не чистой детской любовью, а любовью сексуальной. Испытываем к ним сексуальное влечение: мальчики – к мамам, а девочки – к папам. Второй же родитель (в случае мальчиков – папа, в случае девочек – мама) стоит препятствием к удовлетворению нашего сексуального желания.
Поэтому в глубине души каждый мальчик хочет убить своего папу, как это сделал царь Эдип из известной трагедии Софокла, а каждая девочка, подобно Электре – героине уже другого древнегреческого мифа, – жаждет смерти своей матери.
Вот, собственно, такую концепцию и предлагает нам доктор Фрейд.
Думаю, любому современному человеку понятно, что тут что-то не так… С другой стороны, каким-то магическим образом психоаналитическое учение в своё время буквально покорило мир. Но как так может быть, что такая странная идея завладела интеллектуальными, так сказать, массами?
Видимо, Зигмунд Фрейд и в самом деле вскрыл в человеческом существе что-то невероятно важное, что-то, что срезонировало с внутренним чувством огромного количества людей. Но что это? Действительно ли это лишь проклятый «сексуальный вопрос»?
Давайте попробуем в этом разобраться…
Там, где было «Оно», должно стать «Я».
Зигмунд Фрейд
Итак, если верить психоанализу, в нас сидит отчаянное стремление вступить в сексуальные отношения с одним из своих родителей, убив параллельно другого. Поскольку же это недопустимо, то наш внутренний цензор, объясняет Зигмунд Фрейд, вытесняет эти влечения глубоко в бессознательное.
Там, в бессознательном, наши вытесненные влечения и желания бродят, как злобные тени неупокоившихся мертвецов, конфликтуют друг с другом и выскакивают на поверхность – или в виде каких-то невротических симптомов (страхов, навязчивостей и депрессий), или в искажённой форме – в сновидениях, оговорках, странных ассоциациях.
Психоаналитический метод Фрейда ставит перед собой задачу разыскать причины этих конфликтов. Для этого используются техники свободных ассоциаций и толкования сновидений, чтобы найти «следы» тех самых подавленных влечений и понять, как они сформировали невротический симптом. Если это предприятие увенчается успехом, то, как полагает психоанализ, мы излечимся от наших неврозов.
Сама теория психоанализа, конечно, сильно сложнее, но сухой остаток выглядит именно таким образом. Для человека, не занимающегося психологией, это может показаться каким-то бредом сумасшедшего, но для тех, кто знаком с психологией не понаслышке, поверьте, это не так.
Фрейд, как бы мы к нему ни относились, верно определил саму формулу возникновения невротических расстройств – внутреннюю механику этих «вытеснений» и того, как затем наш мозг пытается справиться с этим конфликтом за счёт, как его называют психотерапевты, невротического симптома.
Представьте, что вы чего-то по-настоящему сильно хотите, но не можете себе этого внутренне позволить – вам стыдно, неловко, страшно, или вы вообще не до конца осознаёте, что именно вас так внутренне гложет. Понятно, что вы, скорее всего, начнёте болезненно тревожиться о чём-то другом – ясном и понятном, о чём-то, что «лежит на поверхности» – например, о здоровье, о внешности, о том, что к вам плохо относятся, и т. д.
Проблема классического психоанализа в том, что Фрейд безапелляционно утверждал, что если мы чего-то хотим, то это обязательно связано с сексуальностью. И да, часто именно так оно и есть. Но точно так же мы можем хотеть, чтобы нас принимали и одобряли, уважали и поддерживали. А ещё мы жаждем безопасности и комфорта. Так что сексуальность – это важно, но наш внутренний мир ею точно не исчерпывается.
Почему основатель психоанализа зафиксировался именно на сексуальности? Возможно, потому что сам Фрейд всю свою жизнь страдал от множества самых разнообразных невротических симптомов – у него были и навязчивые страхи, и приступы паранойи и тяжёлой депрессии.
С другой стороны, некоторые его биографы не без оснований утверждают, что из прожитых им 83 лет его интимная жизнь длилась не более десятилетия. Видимо, где-то тут всё это и сошлось, вылившись в нашумевшую теорию.
Наша психика – это в первую очередь оборонительный и наступательный орган, рождённый необходимостью жить в слишком узких границах, изначально затрудняющих удовлетворение инстинктов.
Альфред Адлер
Кроме того, практически все биографы Фрейда утверждают, что по натуре он был человеком, стремящимся к славе и вниманию. Так что если он, ко всему прочему, и правда был авантюристом, то это многое объясняет.
Согласитесь, что это вполне смелый жест – эпатировать утончённый высший аристократический свет идеями о детской сексуальности? Мальчик сексуально желает маму и вот-вот убьёт папу, а девочка грезит о сексе с отцом и желает смерти своей матери… Самая настоящая авантюра!
Сексуальность, подавлявшаяся западной культурой на протяжении всего XIX века, к концу современной Фрейду – викторианской[1] – эпохи стала прорываться наружу в самых разных формах. Зачастую весьма странных и извращённых. Потому Фрейд со своей теорией оказался как нельзя кстати, а его интеллектуальному авантюризму и недюжинной амбициозности было где разгуляться.
Так может быть, сексуальность, о которой говорит Фрейд, оказалась лишь удачным, вовремя подвернувшимся маркетинговым ходом, попавшим в нерв времени? А если так, то, может быть, что-то другое в его учении сделало фигуру основателя психоанализа знаковой? В конце концов, как-то же он смог оказать фантастическое, не сопоставимое ни с чем влияние на современную культуру.
Последствия этого ощущаются и до сих пор – кого из нас не пытались разложить или интерпретировать «по Фрейду»? Но это где-то просто забавно, а где-то и глупо. Представьте: вы годами не можете построить отношения, каждый раз наступая на одни и те же грабли. Вы страдаете, ищете ответы, пытаетесь что-то изменить. А вам говорят:
«Да ладно, это ж всё твой эдипов комплекс!» Будто поставили диагноз – и дело с концом.
Но вот что интересно: эта мода на упрощённый фрейдизм – она ведь тоже неслучайна; мы хватаемся за простые объяснения, потому что сложные нас пугают. Гораздо проще сказать «у меня детская травма», чем признать: я до сих пор, будучи взрослым человеком, жду от мира того, что мог дать только родитель – мог и не дал.
Откройте любую соцсеть. Психологические паблики пестрят мемами: «токсичные родители», «нарциссическая мать», «эмоционально недоступный отец». Миллионы лайков и тысячи комментариев: «Это прямо про меня!» И что дальше? Узнали, поставили диагноз – и?..
Дальше обычно ничего. Потому что эти простые ярлыки создают иллюзию понимания, но не дают реального освобождения. Как пластырь на гнойной ране – вроде и не видно воспаления, но болит всё сильнее.
Сталкивались ли вы с ситуациями, когда сложные проблемы в отношениях или самооценке пытались объяснить упрощёнными фрейдистскими идеями? Как вы думаете, помогало это или, наоборот, уводило от сути?
Но печально даже не то, что мы всё ещё ходим под тенью Фрейда, а то, что мы не даём себе разобраться, вникнуть, понять. Мы ищем простых ответов, и нам почему-то кажется, что психология – это то, что лежит на поверхности. Но это не так. По крайней мере, если кто-то решил козырять именно Фрейдом, он уж точно должен это хорошо знать.
Наша внутренняя душевная жизнь – сложнейшая и парадоксальная штука. С другой стороны, это не значит, что мы не распутаем этот клубок, если зададимся такой целью.
Психоанализ сыграл важную роль в становлении науки о психологии человека, однако по ряду причин ему не удалось стать ни по-настоящему научной концепцией, ни эффективным средством лечения невротических расстройств.
Наши психологические комплексы действительно уходят корнями в детство, и поэтому без родителей здесь, конечно, не обошлось. Однако неправильно было бы думать, что дело здесь в сексуальных влечениях; с другой стороны, проблема не ограничивается просто воспитанием, она, вне всякого сомнения, лежит значительно глубже.
КАКИЕ ПРОБЛЕМЫ, ДОК?
Раз уж мы заговорили о личности Зигмунда Фрейда, давайте попробуем разобраться, а в чём же состояла его собственная – внутренняя – личная драма.
Надеюсь, это не будет большой бестактностью, если учесть, что сам Фрейд многократно ссылается в своих работах на собственный психологический опыт, проводит свой собственный самоанализ. Наконец, его главная книга «Толкование сновидений», положившая начало психоанализу, в значительной степени представляет собой интерпретацию сновидений самого автора.
Так или иначе, внутренний конфликт самого Фрейда будет для нас в рамках рассматриваемой темы весьма и весьма поучительным.
Зигмунд родился в 1856 году в еврейской семье в городе Фрайберге (тогда это была австрийская провинция, теперь – Чехия). Он был первенцем Якоба Фрейда от его второй жены – Амалии Натансон, которая на момент вступления в брак была в два раза младше его. Впоследствии Амалия родила ему ещё пять дочерей и двух сыновей.
Фрайберг был маленьким городком, отец Зигмунда занимался небольшим бизнесом по торговле тканями, но дела шли неважно. Когда мальчику исполнилось три года, его семья переехала в Вену, где, впрочем, тоже жила достаточно скудно.
Зигмунд, однако, всегда оставался на особенном положении. Во время беременности Амалии нагадали, что родится мальчик и он станет «великим человеком». Так что мама окружала мальчика всемерной заботой, создавала для него лучшие условия – единственный из детей в семье он имел отдельную комнату и пользовался лампой, тогда как остальным приходилось довольствоваться свечами.
В юности Зигмунд мечтал о подвигах Ганнибала, а потом хотел стать членом Совета министров. Учился он превосходно и даже переводился из класса в класс без экзаменов. Мать гордилась своим сыном, а сын беззаветно любил свою мать[2]. С отцом же отношения у Зигмунда складывались иначе. Положение евреев в Австрии в те годы было незавидным, а отец ассоциировался у мальчика с этой «низшей ролью».
Тяжелейший психологический удар Зигмунд получил, когда ему было около 12 лет. Он шёл вместе с отцом по улице, когда неизвестный человек смахнул с головы Фрейдастаршего шапку и прокричал: «Еврей, убирайся с тротуара!» И тогда отец Зигмунда… послушно сошёл с тротуара и поднял упавшую в грязь шапку.
Зигмунд возмутился: «И что же ты сделал?!» На что отец спокойно ответил своему сыну: «Я сошёл с тротуара и поднял шапку».
Пройдёт время, и Зигмунд сам ощутит на себе проявления антисемитизма. Так, ему пришлось выбрать профессию врача («разрешённую» для выходцев из еврейских семей), тогда как сам он к ней не стремился. Кроме того, он стыдился бедности семьи, в чём не мог не винить своего отца.
Серьёзным ударом по самолюбию юноши стала фраза, брошенная его университетским профессором Брюкке. Профессор не взял Зигмунда в свою лабораторию ассистентом, объяснив своё решение бедностью молодого человека.
Позже Фрейд напишет: «Поворот произошёл в 1882 году, когда мой учитель, к которому я питал высочайшее возможное уважение, исправил великодушную щедрость моего отца, серьёзно посоветовав мне ввиду трудного денежного положения оставить теоретическую карьеру».
Мать – это дом, который мы покидаем, это природа, океан. Связь с отцом иного порядка. В первые годы жизни ребёнка она весьма ослаблена и совершенно несравнима с близостью матери. Зато отец выражает противоположную сторону человеческого существования, и на той стороне – разум, рукотворные вещи, порядок и закон, освоение новых земель и приключения. Отец – тот человек, который вводит ребёнка в большой мир.
Эрих Фромм
Уязвлённое самолюбие Фрейда не смирилось с таким положением вещей. В течение ближайших 20 лет он будет настойчиво искать учителя, который мог бы стать для него недостающим «отцом» – человеком, которым можно было бы восхищаться, у которого можно было бы найти защиту.
На эту роль последовательно претендовали упомянутый уже профессор Брюкке, а потом знаменитый Жан-Мартен Шарко. Далее – не менее, а может быть и более, знаменитый Эйген Блейер и, наконец, Вильгельм Флисс, который замыкает этот ряд, причём со скандалом – он публично обвинил Фрейда в том, что тот украл его теорию сексуальности.
Далее, после создания каркаса психоаналитической концепции, Фрейд перестаёт искать учителей, теперь его занимают ученики. Учеников было много – Юнг, Адлер, Ранк, Ференци, Райх… Все они стали самостоятельными и крупными учёными, и всех их Фрейд столкнул с дороги, обвинив в отступничестве. Они посмели подвергнуть его идеи сомнению, предложили свои, альтернативные теории, проявив тем самым непочтение «отцу».
«Отец» – то есть сам Фрейд – был в гневе, он насмехался и иронизировал над учениками, продолжая своё дело, выдумывая всё более и более странные и всё менее правдоподобные концепции. Впоследствии он напишет в одной из своих работ: «Тот, кто преодолел власть отца, может считать себя героем».
Какое место во всём этом занимает сексуальность? Даже гадать не будем – тайна за семью печатями. Так или иначе, оттолкнувшись от факта «запрета на сексуальность» (а проявления детской сексуальности действительно пресекаются), он пошёл с этой «сексуальностью» и в область социальных отношений, и в сферу биологического инстинкта самосохранения. В общем, распространил одну проблему на всё.
Тогда как кто-то из его учеников занялся больше социальными отношениями – например, Альфред Адлер, кто-то духовными переживаниями – как Карл Юнг, кто-то проблемами психологических защит – в частности, его дочь Анна. Так или иначе, большинство из них потратили всю свою жизнь на невротическую борьбу с властью своего «отца» от науки.
Последствия были такими, какие мы часто имеем возможность наблюдать в обычных семьях. Обычные семьи тоже распадаются именно в силу взаимной отчуждённости – из-за претензий супругов на свою личную «правду» и «правоту». Ровно так и почил психоанализ – уже в начале 2000-х насчитывалось меньше одного процента психоаналитиков, придерживающихся классического фрейдовского учения.
Родители для человека – значительно больше, чем просто люди, а наши отношения с ними – это не просто отношения между двумя (тремя) личностями. Когда мы были совсем маленькими, мы познавали не мир, нас окружавший, а наших родителей, которые этот мир олицетворяли.
Когда же настало время разочаровываться в мире, мы разочаровывались не в мире, а в них – наших родителях. В дальнейшем вся наша жизнь проходила по формуле «найти тот мир, который мы потеряли», то есть найти тех своих родителей, которые были для нас счастьем, и их в себе, то есть своё счастье.