Если бы Вожака спросили, с чего начинается боевая задача, он бы не смог дать чёткий и однозначный ответ.
Возможно, она начинается с кружки горячего кофе, когда ты уже получил приказ, уточнил вводные и, открыв «Альпинквест», присел немного подумать, прикинуть хрен к носу.
Или по-другому. Ты уже знаешь, что и как ты будешь делать, и собираешь снарягу под задачу. Надо почистить оружие. Оно и так чистое, но монотонные движения успокаивают и помогают сосредоточиться. Потом надо проверить все крепления на шлеме и бронике, чтобы уже там, на поле или в посадке, не было никаких неожиданностей, ничего не порвалось, не отстегнулось. Необходимо собрать рюкзак. Под каждую задачу – свой набор. Если ты едешь на уничтожение ВОПа, то тебе нужен тротил, нужны средства взрывания, нужна «кошка». Ты должен всё предусмотреть, исключить любую неожиданность. А если ВОП не стандартный, какая-нибудь самоделка, оснащённая «джоником»? Тогда тебе нужна длинная удочка, чтобы безопасно доставить накладной заряд к взрывоопасному предмету. А если заминированы подходы? Тогда тебе нужен щуп, чтобы пробить проход.
Нюансов очень много, и каждый необходимо просчитать, всё предусмотреть. От этого зависит жизнь его, Вожака, и жизнь группы. У сапёра нет права на ошибку. Любой выход, даже самый короткий по плану, может затянуться на несколько дней. Поэтому в рюкзаке всегда должен быть запас воды, пищи и сигарет. Всегда нужен скотч, изолента, фонарик, запасные батарейки к нему. У сапёра с собой должны быть кусачки или круглогубцы. Всегда. И ещё всегда должна быть малая пехотная лопатка. Сапёр может забыть гранаты, металлоискатель или «кошку», но лопатка должна быть с ним всегда. Это азбука, написанная кровью и оторванными конечностями.
Или задача начинается с получения обезбола? Маленький тюбик с иглой, внутри – вещество, притупляющее боль. Его не надо колоть себе при лёгком ранении, иначе ты поплывёшь и потеряешь контроль над своим телом, не сможешь самостоятельно выбраться из зоны обстрела. Его надо колоть лишь тогда, когда боль невыносима, и если ты прямо сейчас не вколешь себе обезбол, то просто умрёшь от болевого шока. Ты получаешь пластиковую ампулу, расписываешься в журнале и прячешь её в аптечку. И это движение ещё на один шаг приближает тебя к месту, где обитает смерть и куда ты очень скоро отправишься, чтобы сыграть с ней в шахматы.
Но вот группа уже выстроена на взлётке перед комнатой Гувера. Обезбол получен, бойцы стоят в полной выкладке, рюкзаки проверены и собраны, автоматы за спиной.
Гувер выходит из своей каморки и зачитывает:
– Равняйсь. Смирно. Слушай боевой приказ…
В этот момент жизнь в роте замирает. Во время доведения боевого приказа никто не шарахается по взлётке, не идёт в курилку, не смеётся и не галдит. Дежурный выключает телевизор в этот момент.
Гувер зачитывает приказ и в конце произносит самую важную фразу, после которой жизнь делится на «до» и «после»:
– Кто не может нести службу? Шаг вперёд.
Бойцы молча смотрят на командира. Никто не шевелится.
– Тогда с Богом, парни.
Всё-таки задача начинается с выхода из подвала, когда сырой ноябрьский воздух лижет лицо и руки. В подвале есть свет и тепло, и вот ты покидаешь это пространство, выходишь в ночь, подсвечивая себе путь лучом фонаря. Впереди тебя ждёт тяжёлая, грязная и опасная работа; уютный подвал остаётся позади, и этот переход из одного мира в другой даётся с усилием.
Установку разминирования вместе с зарядами ДКРП и необходимым инструментом уложили в «буханку» днём. Чертыхаясь, кое-как втиснулись сами. Вожак был старшим группы, поэтому сел впереди рядом с водителем.
– Шукай, ничего не забыли? – спросил Вожак на всякий случай. Всё было проверено несколько раз.
– Обижаешь, братан.
– Как вы там? – обернулся в салон.
– Терпимо.
«Буханка» везла пятьсот килограммов пластида. Если взрыванина сдетонирует, то от них даже молекул не останется. Эта мысль была определяющей во время поездки, но Вожак старался держать её на периферии сознания.
«Уазик» тронулся, и Вожак беззвучно, одними губами начал читать «Отче наш». Это была единственная молитва, которую он знал наизусть ещё с детства, когда бабушка заставила пятилетнего мальчика зазубрить непонятный текст. Он читал её перед каждым выездом, не зная наверняка, как работают эти слова. Он никогда не был глубоко верующим человеком, просто так ему было спокойнее. Как опытный игрок казино ставит много мелких ставок на разные цифры, так и Вожак использовал все шансы, чтобы вернуться живым. Что-нибудь да сработает. Не может не сработать.
Машина мчалась по ночному Донецку в полном одиночестве. В городе наступил комендантский час, поэтому ни встречных автомобилей, ни запоздавших прохожих не было. Город словно вымер до утра.
С улицы Артёма, объехав памятник шахтёру на кольцевой, «буханка» свернула на Киевский проспект, пролетела мимо давно закрытой, посечённой осколками гостиницы. Не останавливаясь на красный свет светофора, продребезжала по трамвайным рельсам, пересекая улицу Павла Поповича.
– Нежнее, Парнас, нежнее, пластид везём, – повернулся Вожак к водителю.
– Всё будет чики-пуки!
В конце Киевского проспекта дорога уходила вправо, на Минеральное. Целых домов в этом районе уже не было – артиллерия хохла регулярно обстреливала этот участок. До линии фронта оставалось два с половиной километра по прямой.
Съезд в Минеральное был контрольной точкой, после которой общая подавленность слетала, как ненужная шелуха, и наступала предельная концентрация и сосредоточенность на задаче.
Парнас выключил фары и поддал газу за Минеральным, летел на ощупь, благо каждая кочка была давно изучена. Попетляв по грунтовкам, «буханка» пересекла железнодорожные пути и нырнула под мост. Группа прибыла на Осину-шесть. Дальше дороги не было, и до нужного места надо было пройти пешком пятьсот метров. На Осине их уже ждали «карандаши» – пять человек бойцов из 2-го батальона. Их отрядили в помощь сапёрам, чтобы оперативно, в несколько ходок перенести «Горыныча» на точку запуска.
На Осине было шумно. Рядом шёл стрелковый бой, шальные пули свистели над пролётами моста; на Дозор-ноль, что стоял в трёхстах метрах ближе к Авдеевке и был крайней точкой под нашим контролем, летели сто двадцатые мины.
– Кто у вас старший? – обратился Вожак к батальонным.
– У нас нет старшего. – От группы отделился щуплый мужичок и направился к Вожаку. – Нам вообще сказали какие-то вещи перенести, мол, за час уложимся и по домам. – От бойца ощутимо разило перегаром.
– За час не уложимся. Ясно… Короче, обрисую задачу…
Всё с самого начала пошло не так. Запрашивали десять человек – приехало пятеро. Это значит, всем придётся сделать по три ходки. Вожак разбил бойцов на пары, объяснил, как и куда идти, как нести ДКРП, как нести ракетные движки.
– Помидор, иди первым на точку. Как выберешь место, сообщи по рации… Допустим, двадцать два. Я буду знать, что ты готов встречать. И я сразу отправляю первую группу. Через пять минут – вторую. И так далее. Сначала отправим станину со стрелой, начинай их пока собирать.
– Дай мне Поэта в помощь.
– Я отправлю его с первой группой.
– Добро.
Помидор взял автомат, дослал патрон в патронник и поставил оружие на предохранитель. Закинул ствол за спину, чтобы не мешал в движении. Рюкзак с инструментом на левое плечо. Попрыгал на дорожку и растворился в ночи.
Поэт нервничал. Всё вместе – и ночь, и стрелковый бой, идущий неподалёку, и близкие разрывы мин в районе Дозора-ноль – царапало душу, и в эти ранки просачивался липкий страх.
Через пятнадцать минут затрещала рация в нагрудном кармане:
– Двадцать один.
Вожак замер. Этот цифровой код они с Помидором не обсуждали, значит, что-то пошло не так. И это чувство, что всё идёт не по плану, размывало почву под ногами.
– Не принял. Повтори.
– Двадцать один. Двадцать один.
– Плюс. Десять малых.
– Принял.
Что-то пошло не так. Надо было самому выдвигаться на точку, изучать ситуацию и на месте принимать решение. Только так и не иначе можно было объяснить доклад Помидора. Радейки у них были – дешёвые «Лиры», и Вожак точно знал, что хохлы их слушают. Поэтому эфир – минимальный, только при крайней необходимости и только цифровыми кодами.
– Француз, – позвал он товарища, – я к Помидору, забираю первую группу. Вот радейка, жди моей команды. Двадцать два – высылаешь вторую группу, и дальше с интервалом пять минут. Двадцать пять – нам нужна помощь.
– Добро. Давай, аккуратнее, – ответил Француз.
Батальонные несли станину и стрелу от «УРки», и Вожак не стал их ждать – ушёл вперёд. Надо было пройти пятьсот метров по старой, заброшенной траншее, которая упиралась в лесополосу перед дорожным полотном. Запуск планировали с края лесополосы.
Перед тем как оторваться, Вожак произнёс на всякий случай:
– Фонарики не включаем. Увижу свет – ногу прострелю.
Бойцы посмотрели на сапёра зло, раздражённо, но смолчали.
Ларчик открывался просто. Точка, которую они с вечера по карте выбрали для запуска, была для этого абсолютно непригодна. В «Альпинквесте» всё выглядело замечательно, на деле же пятачок давно зарос густым кустарником.
– Я тут всё обошёл, – зашептал Помидор, – некуда «УРку» поставить.
– Какие варианты?
– Есть, в принципе, одно место, но больно ссыкотно.
– Где?
– Тут рядом, за лесополосой, у самой дороги есть пригодный пятак. Проплешина. Но мы там, как на ладони.
– Показывай.
Пятачок и правда был удобным, хорошим, туда легко помещалась «УРка» вместе с ДКРП, по направлению полёта ракеты не было ни деревьев, ни кустарников, но он вплотную примыкал к шоссе, был открытым и легко простреливался со стороны хохлов. Вожак ещё побродил вдоль лесополки для очистки совести, но места удобнее было не найти.
– Будем отсюда запускать, – решился Вожак.
Помидору идея не понравилась, но он кивнул. Это в роте можно было поспорить, но на выходе старшим был Вожак, он принимал решения и нёс за них ответственность.
– Пока всё складываем перед лесополкой, не отсвечиваем. Твоя задача – нарезать кустарник и закрыть пятачок со стороны шоссе. Прям крупный, длинный режь. Пила с собой?
– В вещмешке.
– Тогда работаем.
Вожак решился. Забрал у Помидора рацию и скомандовал: «Двадцать два».
Помидора инструктировать было не надо. Пока шла стрелкотня, он пилил, как только пулемёты с обеих сторон переставали работать – замирал и Помидор, ждал. Шальное свистело над головой постоянно, срезая с деревьев тонкие веточки. На шальное внимания не обращали. Тут уж как повезёт. Вот если прицельно начнут работать – это уже ни с чем не спутаешь. Вожак старался не думать, что произойдёт, если случайная пуля попадёт в ДКРП. Зачем думать о том, что может произойти, а может и не произойти?
Первая двойка доплелась, бойцы бросили в грязь станину и стрелу. Оба тяжело и горячо дышали, зарывшись с головой в сырую полевую траву. Ярко светили звёзды над головой. Через несколько минут подошли Шукай с Поэтом, положили в траву ДКРП и также завалились на спину, с хрипом выдыхая плотный сырой воздух.
Работали в полной темноте. Станину надо было откалибровать по азимуту и прижать к земле длинными, полуметровыми скобами, чтобы при запуске отдача не перевернула установку. Скобы забивали кувалдой через плотную резиновую прокладку, приглушавшую звук удара. Кувалдой орудовал Шукай. Резина съедала металлический звон, вбирала его в себя, но всё равно казалось, что каждый удар звучит непозволительно громко, что его слышно на всю округу и все хохлы мира сейчас наводят на них пулемёты. Шукай знал, что это не так, что уже в пятидесяти метрах ничего не слышно, но мозг отказывался верить в эту информацию.
– Твою мать, – чертыхнулся Помидор.
– Что такое?
Помидор закрыл рукой фонарик и подсветил. Сопла реактивных двигателей были забиты грязью. Объяснялось всё просто. Движки были тяжелые и неудобные, поэтому каждый переносили два человека, подвесив их на длинной металлической жерди, как тушу добытого зверя. И всё равно нести было тяжело. Батальонные «карандаши» останавливались в траншее, снимали жердь с плеча и, пока переводили дыхание, клали ношу на землю, в осеннюю хлябь. Сопла забились землёй и глиной. Надо было чистить.
– Ты объяснял им, как движки нести?
Помидор стоял рядом, когда Вожак инструктировал «карандашей» и всё слышал сам, но здесь и сейчас ему нужно было ещё раз спросить товарища, задать ему ненужный вопрос и получить такой же ненужный ответ.
– Объяснял.
– Твари конченые…
Всё шло не так.
Запуск был назначен на семь утра, на него был завязан штурм. Приказ был утверждён командиром полка, отпечатан на принтере, подписан и направлен в корпус. То есть ничего переиграть было нельзя. К пяти утра Вожак понял, что группа не успевает.
– Ускоряемся, парни.
Поэт с Французом, ползая в грязи, скручивали между собой ДКРП. Каждую кишку надо было затягивать специальным ключом. Ключ соскальзывал в темноте, приходилось заново его подгонять. Шукай с Помидором укладывали заряды перед «УРкой» – укладывали змейкой, чтобы ДКРП не запутались между собой. Шланги, набитые пластидом, гнулись тяжело, неровно. Вожак собирал цепь, запитывая между собой два реактивных двигателя.
В шесть тридцать наконец скрутили между собой все заряды, разложили их перед стрелой.
– Поднимаем!
Вчетвером, напрягая все силы, подняли над головой стрелу с двигателями, закрепили на штатных распорках.
Сам пуск изначально планировали произвести с Осины, но к утру Вожак уже понимал, что они не успеют протянуть линию так далеко. В лесополке метрах в пятидесяти от точки запуска был заброшенный старый блиндаж. Вожак принял решение тянуть линию туда, и это в корне меняло все планы.
– Мы не успеем откатиться. Нас накроют, – произнёс Француз.
– Не накроют.
– Сто процентов накроют.
– Я согласен с Французом, – сказал Помидор. – У хохлов Дозор-ноль пристрелян, небольшую поправку возьмут и накроют из миномётов. Не успеем выйти.
– Не накроют, я сказал. Сразу после пуска маскируем «УРку» и ныряем обратно в блиндаж. Три минуты им отдуплиться после запуска, дать птичникам команду на взлёт. Ещё пять минут те будут поднимать «птицу» и лететь на точку. У нас будет восемь минут, чтобы замаскировать установку. Успеем. Дальше сидим в блиндаже и не отсвечиваем. «Птица» работает двадцать минут, потом им надо будет переобуваться. Ну, хрен с ним, двадцать пять, если они решат на пределе работать. Что, в общем и целом, вряд ли. Дальше – вилка. Либо они меняют батарею и возвращаются нас искать, либо переключаются на другую цель.
– Начнётся штурм, им будет не до нас, – сказал Шукай.
– Именно, – ответил Вожак. – По времени это семь сорок, как раз выйдем «по серому».
– Да не прокатит, – занервничал Поэт. – Сразу валить надо, сразу. Не успеют они так быстро «птицу» поднять. Если нас в блиндаже спалят – всем звездец, нас просто отсекут, просто отсекут и распетушат.
Поэт нервничал и оттого повторялся.
– Не мороси. Работаем, как я сказал.
Для инициации взрыва к ДКРП кустарным способом были примотаны две зажигательные трубки ЗТП-150 и ЗТП-300 с утопленными в пластид детонаторами. Перед запуском «Горыныча» необходимо было их поджечь вручную. На подрывную машинку Вожак поставил Француза. Сам с Помидором остался возле установки.
– Ровно в семь мы дёргаем зэтэпэшки и бежим в блиндаж, – сказал он Французу. – Как только услышишь наши шаги – начинаешь крутить ручку. Заходим в блиндаж – нажимаешь на кнопку. Не раньше.
– Ссышь, когда страшно? – улыбнулся Француз.
– Есть немного, – улыбнулся Вожак в ответ. – После запуска Шукай с Поэтом опускают станину и маскируют там всё. За восемь минут можно танк замаскировать. Потом сидим, ждём. Выдвигаемся на откат в семь сорок.
Всё было готово к запуску. Линию прозвонили, Француз сидел на кнопке, Вожак с Помидором лежали в кустах возле установки. К утру ночной бой стих, даже миномёты у хохла перестали накидывать. Наступило затишье.
Вожак глядел на часы, слушал тишину и не верил, что может быть так тихо.
На короткое мгновение ему показалось, что войны нет, она закончилась по мановению волшебной палочки, и больше никогда не прозвучит ни одного выстрела на Земле.
Секундная стрелка приближалась к нулю, и Вожак знал, что ровно в 7:00 он рванёт чеку на ЗТП-300 и война продолжится, но вот прямо сейчас, в эти секунды, на всей планете наступил мир. Замерли пулемётчики на Дозоре-ноль, замерли тучи на небе, замер хохол в своём блиндаже, подумав о том, что давно не звонил домой… 57, 58, 59…
– Работаем!
Удар накольника. Вспышка. Едкий дымок выстелился над сырой травой. Форс пламени пополз по огнепроводному шнуру, подбираясь к детонатору.
Вожак с Помидором ввалились в блиндаж, и в ту же секунду Француз нажал кнопку пуска на подрывной машинке. Было слышно, как взревели реактивные двигатели установки, как со свистом длинной змейкой взметнулись в небо заряды ДКРП.
Поэт с Шукаем выскочили из блиндажа и побежали к установке. Через четыре минуты вновь раздался топот и в блиндаж залетел один Шукай. Он тяжело дышал, глаза его были шалые и виноватые.
– Где Поэт? – спросил Вожак.
– Там… – Шукай махнул рукой.
– Где там? Что случилось?
– Да «бледного» он поймал… Рванул по траншее на Осину.
– Твою мать!
– Что делаем, Вожак?
Всё, абсолютно всё пошло не так.
– Сидим здесь.
– А Поэт?
– А Поэт огребёт в роте.
Вожак глядел на часы. Прошло почти пять минут с момента запуска. Значит, ЗТП-150 не сработала. Оставалась ЗТП-300. Время горения у зажигательной трубки триста секунд, поэтому она и зовётся ЗТП-300, но есть люфт плюс-минус десять секунд. В зависимости от температуры окружающей среды. Чем холоднее – тем дольше время горения.