Завтрак Ардашев проглотил механически, совершенно не чувствуя вкуса. Он спустился в ресторан одним из первых, когда в сонном зале сидели лишь два чопорных англичанина, шуршащих позавчерашними номерами «Таймс». Все мысли Клима занимала навязчивая идея, посетившая его ещё перед сном и требовавшая немедленной проверки. Решительно отложив салфетку, он покинул отель и, выбрасывая вперёд трость, направился по Английской набережной.
Увидев вывеску магазина дамского платья «Скромная красота», Клим толкнул дверь. Навстречу ему тут же выпорхнула молоденькая продавщица с безукоризненной укладкой:
– Чем могу служить, месье?
– Я хотел бы выбрать несколько пар женских чулок из лионского шёлка, – ответил Клим, стараясь говорить без всякого интереса. – Покажите цвета слоновой кости.
Девушка на секунду замешкалась, смерив посетителя настороженным взглядом. Респектабельный господин без дамы в магазине женской одежды, интересующийся дорогими чулками определённого цвета в столь ранний час – редкий случай. Однако профессиональная выучка взяла верх: она дежурно улыбнулась и выложила на прилавок несколько плоских картонных коробок.
– Это как раз то, что нужно.
– Вы будете брать все?
– Пожалуй.
– С вас семьдесят восемь франков.
– Вот, пожалуйста, без сдачи, – проговорил Клим и, отсчитав восемь золотых полунаполеондоров, тут же принялся вскрывать упаковки.
Достав деликатные шёлковые изделия, он, к немому изумлению продавщицы, начал испытывать их на прочность: натягивал ткань между пальцами, тянул и скручивал, проверяя сопротивление материала. Улыбка сползла с лица девушки, сменившись выражением брезгливости и подозрения, словно она стала свидетельницей чего-то непристойного. Ардашев же, целиком поглощённый экспериментом, не обращал на неё ни малейшего внимания.
Наконец, выбрав самую плотную пару оттенка слоновой кости, он довольно кивнул и заявил:
– Остальные мне не нужны. Подарите их кому-нибудь. Я заберу только эти.
Оставив груду вскрытых коробок на прилавке, покупатель сунул единственную пару в карман сюртука и, поправив котелок, покинул магазин.
Он успел отойти едва ли на полкилометра, сворачивая к бульвару Карно, как за спиной раздался грохот колёс экипажа. Рядом резко затормозила закрытая карета, дверцы распахнулись, и на мостовую выскочили двое в штатском. Один из них, коренастый господин в котелке, направил в лоб Ардашеву тяжёлый армейский револьвер. Длинный ствол зловеще блеснул на солнце.
– Ни с места! Полиция!
Клим медленно поднял руки. Второй агент, помоложе, выхватив трость, профессиональным движением защёлкнул на его запястьях стальные наручники.
Уже в карете, когда экипаж тронулся и тонкая нитка усов титулярного советника зашевелилась, что говорило о крайней степени гнева, Ардашев, овладев собой, спросил возмущённо:
– По какому праву вы так со мной обращаетесь? Это произвол!
Коренастый полицейский, тот, что угрожал оружием, молча сунул ему под нос карточку агента «Sûreté».
– Сюрте… – сухо констатировал дипломат. – И всё же это не даёт вам права хватать русского подданного посреди улицы словно карманника. Я требую консула! Подобное самоуправство не останется безнаказанным.
Договорить он не успел: карета въехала в массивные кованые ворота. Через зарешеченное оконце Клим разглядел внутренний двор Центрального комиссариата. Ардашева грубо вывели из фиакра и повели путаными коридорами мрачного здания.
В небольшом кабинете его усадили на шаткий стул. Один из конвоиров прислонился к косяку, блокируя выход, другой исчез за дверью. Трость поставили в угол.
Вскоре в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник инспектор Бертран.
– Ардашев? – его пышные моржовые усы дрогнули от удивления. – Какого дьявола вы здесь делаете?
– Именно этот вопрос меня сейчас интересует больше всего, – усмехнулся задержанный, демонстративно приподнимая скованные руки.
Бертран нахмурился, взгляд его метнулся к наручникам.
– Немедленно снять! – рявкнул он подчинённым. – И оставьте нас.
Щёлкнул замок, и агенты, бросив на задержанного недовольные взгляды, ретировались.
– Нам протелефонировали из магазина «Ла Боте Дискрет», – начал Бертран, усаживаясь за стол напротив Клима. – Управляющий сообщил о подозрительном субъекте, который скупал дорогие чулки из лионского шёлка цвета слоновой кости по десять, пятнадцать и даже двадцать франков за пару, потом рвал их, проверяя на прочность, а затем ушёл с одной парой. Видите ли, после убийства баронессы фон Штайнер мы обязали владельцев галантерейных магазинов сообщать о любых одиноких мужчинах, интересующихся подобным товаром. Вы – первый, кто попался на этот крючок, – инспектор невесело улыбнулся, но тут же посерьёзнел. – Что вас туда понесло?
Ардашев извлёк из кармана покупку. Достав одно изделие, он ловко скатал его в жгут и натянул перед глазами полицейского.
– Смотрите, месье Бертран. Даже в таком виде он довольно широк. В протоколе осмотра трупа говорится, что на шее покойной обнаружен шёлковый чулок, завязанный простым узлом. Но помните детали осмотра? Там сказано, что под ним наблюдались две параллельные борозды: одна тонкая и глубокая, а другая – широкая и поверхностная. Я убеждён: шёлк лишь декорация. На самом деле использовался тонкий шнур – скорее всего, лигатура. Но точно не струна – она оставила бы глубокий порез, вплоть до крови.
Бертран задумчиво потёр подбородок.
– Хотите сказать, убийца намотал чулок уже после? Для отвода глаз?
– Именно. Он скрыл настоящее орудие убийства – более надёжное, вероятно, с деревянными ручками, чтобы не порезать собственные пальцы, хотя мог быть и в перчатках.
– Так вы ходили в магазин ради следственного эксперимента? – уточнил инспектор.
– Мне нужно было подтвердить либо опровергнуть догадку. И, как видите, она оказалась верной. Шёлк слишком эластичен и ненадёжен для того, кто хочет действовать наверняка.
– Логично.
– Из этого следует, что убийца богат. Не каждый готов выложить половину месячного жалованья горничной всего за одну пару этого предмета женского туалета.
– А ведь мог бы использовать грубые шерстяные или толстые хлопчатобумажные, – подхватил сыщик. – На худой конец – фильдекосовые. А эти шёлковые – тонкие. Если их не скрутить наподобие верёвки – порвутся. Они по карману только аристократкам да столичным кокоткам.
– Вот потому он и душил лигатурой.
– Это ведь хирургическая нить? Выходит, злодей – врач?
– Не исключено. Как-то за обедом один знакомый хирург просветил меня на этот счёт. В их ремесле используют два вида материалов. Есть кетгут – его делают из очищенных кишок животных, и со временем он рассасывается в теле. А есть кручёный шёлк. Мой приятель уверял, что тот обладает невероятной прочностью, порвать его руками практически невозможно. Он, как и кетгут, продаётся в аптеках в закрытых флаконах с раствором сулемы или карболки, чтобы исключить попадание инфекции.
– Но почему именно шёлк, а не верёвка или струна?
– Металлическая струна коварна: она пружинит, норовит свернуться кольцами. К ней нужны рукоятки, иначе сталь изрежет ладони самому душегубу. А мягкая нить послушна.
– Вы правы: просто так проволоку в карман не спрячешь, будет топорщиться, – кивнул полицейский. – А моток шёлка вообще места не занимает.
– Только вот в галантерейной лавке его не купишь. За ним надобно идти в аптеку, интересоваться весьма специфическим товаром. – Ардашев сделал паузу. – О чём это говорит?
– И о чём же? – недоуменно захлопал глазами Бертран.
– О том, что преступление не было вспышкой ярости. Душитель хладнокровно готовился к убийству и заранее приобрёл орудие казни.
– Вне всякого сомнения, – согласился сыщик.
– А позволите взглянуть на главную улику?
Инспектор выдвинул ящик стола, достал плотный бумажный конверт и, извлекая из него чулок цвета слоновой кости, воскликнул удивлённо:
– Боже правый! Вы выбрали ту же марку и цвет, что были на шее жертвы!
– Преступник – педант. Он боялся, что чулок порвётся, поэтому использовал жёсткую удавку. А шёлковую петлю завязал на уже мёртвой женщине. Полагаю, сам процесс доставлял ему извращённое удовольствие.
Лицо Бертрана помрачнело.
– Думаете, маниак?[13] Эдакий французский Джек-потрошитель?
– Скорее, французский Душитель.
– Значит, возможны новые жертвы? – с тревогой в голосе вымолвил полицейский.
– Этого нельзя исключать, – серьёзно ответил Клим. – Кстати, инспектор, я остановился в том же отеле «Сюисс», где жила баронесса, и, пообщавшись с постояльцами, выяснил любопытную деталь. Паулина фон Штайнер была на балу у светлейшей княгини Юрьевской, где на неё произвёл впечатление некий пианист – статный, с напомаженными усами, закрученными кверху. Позже дочь профессора Ленца видела, как баронесса выходила из отеля с человеком, очень похожим на того тапёра.
Бертран вздохнул и покачал головой:
– Поздравляю. Вы снова обставили Сюрте. Мы знали, что она с кем-то встречалась перед своей гибелью. Но кто конкретно это был, пока не установили. Теперь круг поиска сужается. Правда, в Ницце полно тапёров, но мадам Юрьевская или её управляющая наверняка знает фамилию того музыканта.
– Рад был оказаться полезным.
Бертран черкнул что-то в блокноте, вырвал листок и протянул его Климу:
– Это мой прямой номер. Узнаете что-то ещё – телефонируйте немедленно.
– Благодарю, – кивнул Ардашев.
В этот момент в дверь постучали.
– Да! – рявкнул Бертран.
На пороге появился помощник и протянул бумагу:
– Прислали исследование из химической лаборатории.
– Хорошо, можете идти, – отмахнулся сыщик.
Помощник скрылся, а глаза полицейского побежали по строчкам. По мере чтения он начинал нервно покашливать, шмыгать носом и жевать губы. Лицо инспектора заметно побледнело.
– Что там? – поинтересовался Ардашев.
– Господи… – проронил Бертран, тяжело опускаясь на стул. – Выходит, вчера вы спасли мне жизнь. Конфеты баронессы фон Штайнер напичканы таким количеством яда, что способны завалить слона. Вот, послушайте: «Химическое исследование доставленных вещественных доказательств выявило в шоколадных изделиях присутствие гибельного растительного алкалоида. Присущая сему яду чрезвычайная горечь оказалась весьма искусно сокрыта обильным количеством пралине и крепким коньячным спиртом. При действии на полученную вытяжку чистой серной кислотой и кристалликом двухромовокислого калия немедленно проявилось характерное и стойкое сине-фиолетовое окрашивание, что служит неопровержимым доказательством присутствия стрихнина (Strychninum). Количество извлечённого яда в одной лишь конфете превышает пятнадцать сантиграммов. Означенная доза безусловно смертельна для взрослого человека и неминуемо влечёт за собою мучительную кончину от удушья и жесточайших судорог в продолжение получаса».
Инспектор дрожащей рукой вытер испарину со лба и посмотрел на русского дипломата полным искренней благодарности взглядом. Немного придя в себя, он решительно сжал кулаки.
– Мы допросим весь персонал отеля, перевернём всё вверх дном, но сделаем всё возможное, дабы выяснить, кто и каким образом передал эти конфеты баронессе! – твёрдо заявил сыщик. – Судя по всему, месье Ардашев, ваша логика безупречна: тот, кому не удалось отравить несчастную днём, вечером хладнокровно задушил её в сквере. Даю слово чести, я не стану скрывать от вас результаты наших поисков. Вы заслужили полное доверие Сюрте.
– Благодарю, инспектор. И я непременно позвоню, если узнаю нечто важное, – пообещал Ардашев, поднимаясь и забирая недавно приобретённую трость из акации, латунная ручка в виде орлиной головы привлекла внимание Клима ещё на витрине модного петербургского магазина, продававшего дорожные аксессуары для мужчин.
Они обменялись крепким рукопожатием. Покидая комиссариат и вдыхая свежий воздух свободы, Клим чувствовал не облегчение, а тяжёлое предчувствие: игра со смертью только начиналась. «По всему выходило: баронессу собирались отравить ещё до того, как задушили. Так начинить конфеты мог только специалист-химик. И, скорее всего, это работа Эвиденцбюро», – мысленно заключил дипломат.