Есть такое понятие – свободное падение. Когда ты летишь вниз, и земля приближается с каждой секундой, но ты ничего не можешь сделать. Не можешь замедлить падение. Не можешь зацепиться за что-то. Просто падаешь и падаешь, зная, что впереди только удар. Сокрушительный, разрушающий, смертельный удар. И ты считаешь секунды до него, каждую клеткой своего тела чувствуя приближение конца.
Именно так я себя чувствовала последние три дня. После того разговора, когда Денис сказал мне, что больше не любит. Что чувства умерли. Что я могу убираться, если мне что-то не нравится.
Я падала. И земля приближалась.
Но самое страшное – он не остановился на словах. Он начал действовать.
***
Утро первого дня после той ночи я проснулась от звука хлопнувшей двери. Денис ушёл. Снова рано, снова без слов. Я встала, прошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало.
Боже, на кого я стала похожа.
Опухшие глаза с красными прожилками, бледное лицо, синяки под глазами, сухие потрескавшиеся губы. Волосы всклокочены, кожа серая. Я выглядела как человек, который не спал неделю. Как призрак. Как тень самой себя.
Отражение в зеркале – это не просто картинка. Это правда, которую нельзя скрыть. Когда ты смотришь на себя и не узнаёшь, когда видишь чужое, измождённое лицо вместо своего, когда понимаешь, что твоя боль вышла наружу и отпечаталась на твоей коже – это значит, что ты сломалась. Окончательно и бесповоротно.
Я умылась холодной водой, пытаясь привести себя в порядок. Намазала тональный крем, чтобы скрыть круги под глазами. Накрасила губы. Расчесала волосы. Надела улыбку, как маску. Потому что девочки не должны видеть, как их мать разваливается на части.
За завтраком Аня молчала, ковыряя вилкой кашу. Лиза тоже не ела, просто сидела, уставившись в тарелку.
– Девочки, вы же любите кашу с ягодами, – сказала я максимально бодрым тоном. – Ешьте, пожалуйста.
– Не хочу, – тихо ответила Лиза.
– Солнышко, тебе нужно поесть перед садиком...
– Я сказала, не хочу! – она вдруг заплакала, уткнулась лицом в руки. – Я хочу, чтобы папа вернулся! Хочу, чтобы он любил нас, как раньше!
Сердце разорвалось на части.
Я подошла к ней, обняла, прижала к себе. Чувствовала, как её маленькое тело сотрясается от рыданий, и не могла ничего сказать. Потому что не знала, как объяснить то, что не понимала сама.
– Мама, – позвала Аня, и в её голосе была такая взрослая тоска, что захотелось закричать. – Папа правда нас больше не любит? Мы ему мешаем?
– Нет, детки, нет, – задыхаясь, ответила я, обнимая обеих. – Папа вас любит. Очень любит. Просто... просто сейчас у него трудный период. Но это пройдёт. Всё наладится.
Ложь. Я лгала своим дочерям, потому что не могла сказать правду. Потому что правда разорвала бы их на куски. Потому что правда была слишком жестокой даже для меня.
Дети – это зеркало наших отношений. Они впитывают нашу боль, наши страхи, наши разочарования. И как бы мы ни старались скрыть, как бы ни улыбались через силу, они чувствуют. Всегда чувствуют. И страдают молча, думая, что это их вина. Что они сделали что-то не так. Что если бы они были лучше, послушнее, тише, папа бы их не разлюбил.
Я проводила девочек в школу и садик с каменным сердцем. Вернулась в пустой дом. Села на диван и просто сидела, глядя в пустоту.
Что мне делать? Как спасти свою семью? Как вернуть мужа, которого я, кажется, уже потеряла?
Телефон зазвонил, выдернув меня из оцепенения. Подруга, Лена.
– Привет, красотка! Как дела? Давай встретимся на кофе?
– Лена, я... не могу сейчас.
– Кать, что случилось? Ты странно звучишь.
– Ничего. Просто устала.
– Не ври мне. Я тебя двадцать лет знаю. Что-то не так. Это Денис?
Я молчала. Ком в горле не давал говорить.
– Катя, скажи мне. Что он сделал?
– Он... – голос сорвался. – Он сказал, что больше меня не любит. Что чувства умерли. Что я могу уходить.
Тишина на другом конце провода. Потом тихий, шокированный выдох.
– Господи. Катя, это... это невозможно. Вы же были такой идеальной парой!
– Были, – горько усмехнулась я. – В прошедшем времени. А сейчас он чужой. Холодный. Жестокий. Я не узнаю его.
– Может, у него кто-то есть?
Эта мысль пронзила меня, как нож. Я уже думала об этом. Тысячу раз думала. Но слышать это от кого-то другого было невыносимо.
– Не знаю. Возможно. Я не знаю ничего. Он не говорит со мной. Просто... отстранился.
– Кать, послушай меня. Ты не можешь так жить. Ты должна выяснить, что происходит. Может, нанять детектива? Проследить за ним?
– Не знаю. Я просто... я не знаю, что делать.
– Приезжай ко мне. Сейчас же. Тебе нельзя оставаться одной.
– Нет, спасибо. Мне нужно... подумать. Разобраться. Я перезвоню.
Я повесила трубку и снова погрузилась в тишину. Детектив? Слежка? Неужели до этого дошло?
Но что мне ещё оставалось делать?
***
Вечером Денис вернулся в семь. Рано для него в последнее время. Я готовила ужин, когда услышала, как открылась дверь. Обернулась.
Он вошёл на кухню, и я замерла, увидев его лицо. Оно было... другим. Жёстким. Решительным. Словно он принял какое-то важное решение и теперь шёл до конца.
– Нам нужно поговорить, – сказал он, не здороваясь.
– Хорошо, – кивнула я, вытирая руки о полотенце. – О чём?
– О нашем будущем. Или скорее об отсутствии такового.
Холод пробежал по спине.
– Что ты имеешь в виду?
Он прошёл к столу, сел, откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. Поза закрытая, отстранённая.
– Я хочу развода, Катя.
Эти слова обрушились на меня, как ледяная лавина. Я схватилась за столешницу, чувствуя, как подкашиваются ноги.
– Что?
– Развода. Я подам документы на следующей неделе. И хочу, чтобы к тому времени вас здесь уже не было.
– Денис, ты... ты серьёзно?
– Абсолютно.
Я смотрела на него, не веря, не понимая. Это кошмар. Это просто чёртов кошмар, из которого я сейчас проснусь.
– Но почему? Мы же семья! У нас дети!
– Забирай детей и уходи, – холодно сказал он. – У тебя неделя, чтобы найти жильё. Потом я меняю замки.
Мир остановился. Просто взял и остановился.
– Что? – я не поверила своим ушам. – Ты выгоняешь нас? Своих детей?
– Я выгоняю тебя. Дети – твоя ответственность. Ты их мать. Вот и занимайся ими.
– Но... но куда мы пойдём? У меня нет денег, нет работы!
– Не моя проблема, – пожал плечами он. – Я буду платить алименты. Минимальные, какие положены по закону. Этого хватит на съёмную квартиру и еду. На большее не рассчитывай.
Это был удар ниже пояса. Жестокий, рассчитанный удар, который должен был меня сломать.
– Ты сволочь, – выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. – Законченная сволочь. Выгнать собственных детей на улицу!
– Я их не выгоняю. Это ты можешь уходить, если захочешь. Без детей. Отдай их мне! Если хочешь вали без них!
– Что?! Ты хочешь, чтобы я бросила своих дочерей?!
– Я предлагаю тебе выбор, – холодно ответил он. – Либо дети остаются здесь, со мной, я оформляю на них опеку, нанимаю нянь, а ты уходишь и живёшь своей жизнью. Либо забираешь их с собой и устраиваешь им жизнь сама. На алименты. Но вместе вы в этом доме не останетесь. Решай.
Меня замутило. Физически замутило. Желудок скрутило, во рту появился кислый привкус, перед глазами поплыли чёрные пятна.
Когда человек, которого ты любила, ставит тебя перед таким выбором, когда он хладнокровно предлагает тебе либо бросить своих детей, либо оказаться на улице вместе с ними, когда он смотрит на тебя холодными, пустыми глазами и не видит твоей боли – это означает, что он умер. Человек, которого ты знала, мёртв. А перед тобой стоит его труп. Холодный, бесчувственный, чужой.
– Это не выбор, – прошептала я сквозь слёзы. – Ты же знаешь, что я никогда не брошу своих детей. Никогда.
– Знаю, – кивнул он равнодушно. – Поэтому и предлагаю. Забирай их. У тебя неделя.
– Какой же ты мерзавец. Какое же ты чудовище. Выгнать на улицу собственных дочерей...
– Я их не выгоняю. Это твой выбор, Катя. Ты решила забрать их с собой. Значит, ты и несёшь за них ответственность.
– Я ненавижу тебя, – выдохнула я. – Всей душой ненавижу. И девочки тоже будут ненавидеть, когда узнают, что ты с нами сделал.
– Пусть, – равнодушно ответил он, вставая. – Неделя, Катя. Через неделю я хочу, чтобы вас здесь не было.
Он направился к двери, но я схватила его за руку.
– Денис, пожалуйста. Скажи мне, что происходит. Почему ты так изменился? Что я сделала? Я исправлю! Клянусь, я исправлю всё!
Он посмотрел на мою руку на своей, словно это было что-то омерзительное. Потом поднял глаза на меня.
– Ты ничего не сделала, Катя. Просто я больше не хочу быть с тобой. Это так сложно понять?
Он вырвал руку и вышел из кухни. Я слышала, как хлопнула дверь его кабинета.
Я осталась стоять посреди кухни, обхватив себя руками, качаясь вперёд-назад, пытаясь не разрыдаться. Пытаясь удержать остатки самообладания.
Развод. Он хочет развода. Хочет выгнать детей. Оставить меня ни с чем.
Отчаяние – это не когда ты плачешь и кричишь. Настоящее отчаяние – это когда ты больше не можешь плакать. Когда слёзы высохли, голос пропал, а внутри только пустота. Холодная, липкая, всепоглощающая пустота, которая разъедает тебя изнутри. Ты стоишь и думаешь: как дальше жить? Как вдохнуть следующий вдох? Как прожить следующую минуту, час, день? И не находишь ответа.