До вечера мы занимались подготовкой к завтрашнему отъезду. Упаковывали лекарства, инструменты, перевязочный аппарат – всё, что понадобится больным и раненым на новом месте. Ведь неизвестно, когда мы сможем вернуться, поэтому нужен хороший запас. Лучше потом привезём назад, чем чего-то не хватит.
Домой мы с Лизой вернулись часам к девяти. Уставшие настолько, что не было даже сил разговаривать по дороге. Так и шли в полном молчании, спугнув одинокого прохожего, когда неожиданно вышли под свет фонаря.
В комнате было пусто и холодно. Мне хотелось забраться под одеяло и спать до самого утра, но я помнила о данном Васе обещании. Раз сказала, что сама испеку хлеб, значит, испеку.
Пришлось раздеваться и топить печь. Потом захотелось есть. Я нашла оставленные мне остатки супа и разогрела на плите. После ужина спать захотелось с новой силой.
Я сделала над собой усилие, умылась холодной водой и принялась за «хлеба´», как назвала это Василиса. В накрытой полотенцем миске лежала какая-то серо-буро-малиновая гадость, мало походившая на тесто. Я осторожно понюхала и скорчила брезгливую гримасу. Однако я не большой эксперт в области хлебопечения. Раз Вася сказала, что это можно есть, значит, можно. К тому же она уже не в первый раз готовила такое тесто, и прежде всё получалось.
Решив, что «хлеба» – это множественное число, я разделила тесто на две части, дождалась, когда прогорят дрова, и поставила сковородку на красные угли. Надеюсь, я всё делаю правильно, и через два дня, когда мы встретимся, Василиса похвалит мои кулинарные способности.
С трудом выдержав время, которое, на мой взгляд, необходимо хлебам, чтобы пропечься, я вытащила их на плиту. Выглядели они, мягко говоря, не очень. Потыкав один из хлебов тонкой щепочкой, я подумала, что им нужно ещё постоять.
Угли уже прогорели. Однако печь была горячей. И я решила оставить их до утра. Просто сил уже не оставалось совсем, глаза закрывались. Думаю, никуда они не убегут.
Уснула мгновенно. Казалось, только закрыла глаза, а колокол на Вестовой башне уже принялся звонить.
На завтрак девочки оставили мне немного шоколада. Однако я не хотела возиться с печкой, теряя время, поэтому завернула кусочки в чистую тряпицу и положила в карман. В госпитале попью чай с Лизой.
О хлебах вспомнила уже перед выходом. Достала сковороду. На ней лежали два булыжника алмазной твёрдости. Хочешь – гвозди забивай, хочешь – стены сверли.
Я усмехнулась, кажется, Вася меня не похвалит.
Холл сегодня был пуст. Все «лёгкие» уехали вчера, а «средние» не спешили бегать по лестницам, пока их не позовут и не помогут.
С рассветом пришёл туман – холодный, серый и липкий, словно паутина. Он накрыл город, окутал дома и деревья, заполнил улицы. Шагах в десяти уже было ничего не разглядеть.
Во двор выскочил Францевич в распахнутом сюртуке, обхватил голову руками и стоял так с полминуты. Затем побежал вдоль здания и скрылся в тумане.
Я как раз подошла к окну, проверить, не подъехали подводы. Однако кроме Штерна там никого не было.
– Лиз, чего наш главный по улице без пальто бегает?
– Бегает? – переспросила Лизавета. – Ты уверена? Ни разу не видала.
Она подошла к окну.
– Он за угол убежал, – сообщила я.
– Кать, – голос коллеги был напряжённым, – а где подводы?
– Нет ещё, может, ждут, когда туман рассеется?
– Может, – неуверенно согласилась Лиза.
Отсутствие каких-либо новостей сначала вызывало недоумение, затем – тревогу. Пациенты, которым накануне сообщили, что сегодня отправляемся в безопасное место, начали нервничать, задавать вопросы. А ответов у нас не было.
Я пошла к Францевичу. На стук он не ответил. Тогда я толкнула дверь. В кабинете было пусто. Неужели он ещё не вернулся? Холодно же без пальто.
В этот момент в коридоре раздались шаги. Я не успела покинуть кабинет и раздумывала, как объяснить, что здесь делаю.
Однако Штерн прошёл мимо, даже не взглянув на меня. От мороза у него покраснел нос и руки. Он с размаха опустился на свой стул. Покачал головой, а затем посмотрел на меня.
– Подвод сегодня не будет, – выдохнул он.
– Что значит, не будет? – я не сразу поняла, что он имеет в виду. Ведь мы должны выехать сегодня. У нас всё готово, осталось только погрузить медикаменты и раненых.
– Их нет, – главврач пожал плечами с совершенно растерянным видом. А потом признался: – Я не знаю, что делать. Мы не сможем никого вывести.
Из-за акцента, проявлявшегося в моменты сильного эмоционального волнения, я поняла, что Францевич в полной растерянности.
– И как нам быть? – осознание накрывало меня медленно. Я отпихивала его изо всех сил, не желая верить. Я должна сегодня отправиться следом за Машей. Я обещала.
Ноги ослабели. Пришлось опуститься на стул.
Мы с Карлом Францевичем смотрели друг на друга, объединённые ужасом понимания.
Дверь распахнулась без стука. В кабинет ворвался вчерашний толстяк с усами.
– Францыч, Францыч, нашёл я тебе телеги. Завтра будут.
– Как завтра?! – вырвалось у меня.
И в этот момент невдалеке громыхнуло, сотрясая здание. Спустя пару секунд грохот повторился.
– Землетрясение? – спросила я, чувствуя, как сдавливает грудь.
– Пушки это, сударыня, – ответил толстяк.
Начав громыхать, пушки почти не замолкали. Один раз ударило достаточно близко. Зазвенели окна. Единственные часы на этаже упали и разбились вдребезги.
Началась паника. Из оставшегося медперсонала большая часть помчалась к выходу.
Призывы Петухова и Штерна никто не слышал.
Мы с Лизой старались организованно перевести наших подопечных на первый этаж. Но те из раненых, кто мог передвигаться самостоятельно, тоже последовали примеру работников госпиталя.
– У нас есть подвал? – спросила я. – Мы могли бы спрятаться там.
– Нет, – покачала головой Лиза, с которой мы стояли рядом, наблюдая за мужчиной с перевязанной ногой.
Повязка, закрывавшая всю голень и колено, уже пропиталась кровью. Однако раненый ковылял, не обращая внимания на боль, так спешил убраться из госпиталя.
Я вспомнила о Лисовском. Он так же игнорировал свою рану, только бежал не от войны, а на неё.
– Почему они убегают? – я кивнула на мужчину.
И главный вопрос – куда? В городе нет бомбоубежищ, просто потому что ещё не придумали бомб. Подвалы есть не в каждом здании. А если и есть, большинство раненых не местные. Куда они стремятся? На улице мороз. Да и туман от ядер не спрячет. Логичнее переждать артудар, или как это называется, под крышей больницы, а потом уже думать, где укрыться от французов.
К тому же толстяк, спешно покидая кабинет Францевича, обещал, что в лепёшку разобьётся, но достанет нам подводы. Сегодня. Так что мы ещё можем уехать до захода армии в город. По крайней мере, мне хотелось надеяться.
– Потому что они солдаты, воевавшие с французами и убивавшие их. А те берут в плен только на поле боя. И сносно относятся лишь к дворянам, говорящим на их языке. С остальными творят страшные вещи. Ходят слухи…
Очередной взрыв тряхнул госпиталь. С потолка посыпалась штукатурка.
– Близко бьют, – заметил один из раненых.
– С чего это близко? – возразил другой. – Наши двенадцатифунтовки на две с лишним версты бьют. И полпудовый «единорог» недалеко отстаёт.
– Так то наши, – встрял третий. – А хранцузы эти проклятущие, когда пошли на нас специальных пушек наотливали, лёгких, чтоб, значить, не тяжело таскать по нашим лесам.
– Фомич дело говорит, – подключился ещё один. – У них гаубица на полторы версты достаёт. А пушка на версту бьёт, не боле.
Мужчины начали спорить о преимуществах и недостатках лёгкой и тяжёлой артиллерии, пытаясь по звуку определить орудие и вес снаряда. А я увидела, как в сторону штерновского кабинета спешит давешний толстяк.
– Лиз, я пойду, разузнаю, что там с подводами, – шепнула коллеге и поднялась.
В пылу спора почти никто не заметил моего ухода. А я поспешила за толстяком.
По его примеру стучать не стала, сразу открыла дверь.
– Еле уговорил, – рассказывал толстяк. – Он уже добро своё грузил. Говорит, раз на пути туда не тронули, мимо прошли, дескать, на обратном точно пожгут.
– А коли и пожгут, не велика беда, – зло ответил Францевич, – тут живые люди против ковров да картин.
– Вот и я ему так сказал, – поддержал толстяк, поправившись: – Ну почти так.
– Значит, будут подводы? – обрадовалась я.
Штерн посмотрел на меня, словно только заметил. А толстяк улыбнулся.
– Будут, сударыня, будут. Через час-другой подъедут.
Он не угадал. Солдаты пришли раньше.
Сначала раздались выстрелы. Тут и там кричали люди. Тонко, но жутко завыла собака и вдруг смолкла.
Пушки не затихали. Не знаю, мортиры это были или гаубицы, и насколько лёгкие, били они теперь вглубь города. По жилым домам. По людям. По тем, кто не успел, или кому некуда было бежать.
Мной тоже овладела паника. Почему я не ушла, пока была такая возможность? Зачем осталась в госпитале? Я ничего не могу сделать для этих людей. Только сгинуть с ними вместе.
Меня била дрожь. Пальцы непроизвольно царапали кожу.
Я обещала Маше, что мы встретимся через два дня. Она будет ждать. И что если не дождётся? Малявка уже потеряла гувернантку. С отцом она вряд ли когда-то встретится. Я для неё – единственный родной человек во всём мире. И так подвела…
Внутри воцарилась тишина. Мы сидели на полу, прижавшись друг к другу, и вслушивались в творящийся на улице хаос.
Громыхнул выстрел, зазвенело стекло, разлетаясь на сотни осколков. Один воткнулся в шею мужчины, сидевшего напротив окна. В его глазах мелькнуло удивление. Рука будто бы по своей воле выдернула стекло. Хлынула кровь.
Я бросилась к нему. Прижала ладони к ране.
– Лиза, бинты! – крикнула через плечо.
В этот момент в госпиталь ворвались солдаты. Холл заполнился французской речью. За моей спиной что-то гремело, стучало. Кто-то кричал. А я продолжала давить на рану, глядя в мутнеющие глаза незнакомого человека.
Как вдруг меня оторвали от него. Грубо швырнули на пол. Француз ударил ногой, заставляя отползать, пока я не наткнулась на кого-то. Лишь тогда солдат оставил меня в покое. И по примеру ещё троих нацелил на нас винтовку.
Французы захватили госпиталь за считанные секунды, не встретив никакого сопротивления. Оружия у нас не было, а корпией много не повоюешь.
Раздававшиеся на этажах одиночные выстрелы, говорили, что «тяжёлых» вражеские солдаты не пожалели.
Последним в госпиталь вошёл французский офицер. Я не разбиралась в чинах, но его форма отличалась от остальных. Да и почтение, которое ему оказывали, подтверждало, что это командир.
– Que faire de ceux-ci, M. Lieutenant?1 – спросил один из подбежавших к нему солдат.
Офицер скользнул по нам полным презрения взглядом и произнёс:
– Avec les russes? Tuer tous les russes.2
– Juste là? Vous vouliez passer la nuit ici3 – сказал другой.
Офицер задумался на полсекунды, не более, и ответил:
– Tu as raison, les cadavres vont se coincer sous les pieds. Amenez-les avec pierre aux arbres.4
Затем направился к лестнице. С ним ушли и остальные. Внизу остались двое: тот, кто пинал меня, и ещё один, держащий нас на прицеле. При помощи винтовок они показали нам, что нужно встать.
Мужчина из послеоперационных, которому я утром меняла повязку, не смог подняться самостоятельно. Осколок снаряда распорол ему левый бок, к счастью, не задев ничего жизненно важного, и сломал два ребра. Однако французов не интересовали такие детали. Прикрикнув на раненого, солдат ударил его ногой, попав в левое плечо. Мужчина взвыл от боли, а я, позабыв обо всём, бросилась к нему.
– Не надо! Не делайте этого! – успела прикрыть раненого собой, прежде чем сапог ударил второй раз.
Мне прилетело острым мыском в бедро. Я стиснула зубы, но стон прорвался наружу. Этому изуверу нравится причинять боль.
– Si vous ne vous levez pas tout de suite, je vous tirerai tous les deux ici!5 – выкрикнул он.
Я не понимала слов, но и по интонации можно было догадаться, что француз достаточно разозлён, чтобы убить нас на месте.
– Вставайте, надо встать, иначе нас убьют, – скороговоркой зашептала я.
– Они и так нас убьют, – сдавленно ответил мужчина, тем не менее, поднимаясь на ноги с моей помощью.
Отпуская его, я заметила, что одежда испачкана. Мои руки были красными от крови, как и рукава пальто. Я на время позабыла, что пыталась спасти человека. Но теперь он сидел у стены с остекленевшим взглядом. Может быть, ему даже повезло. Он умер быстро, не успев осознать всю кошмарную неотвратимость своей судьбы.
Я же чувствовала, как меня заполняет дикий ужас. Каждый сделанный шаг приближал к смерти. И вовсе не в метафорическом смысле.
Шагах в пятидесяти от госпиталя начинался небольшой лесок. Раскидистый кустарник переходил в часто стоящие деревца. Нас вели туда, подталкивая ружейными дулами.
Внутри всё сжалось, сужая мир до этого леска. Взгляд блуждал меж деревьями, стремясь предугадать, где всё случится.
Прости, Машенька, я тебя подвела.
До кустарника оставалось несколько шагов. Я уже видела впереди извилистую тропинку. И надеялась, что нас поведут по ней, глубже в лес. Дадут ещё немного времени на жизнь. Сделать ещё глоток воздуха. Услышать, как хрустит снег под ногами. Проследить взглядом за полётом птицы.
Выстрелы раздались неожиданно. Краем зрения я заметила, как упали двое. Замерла, ожидая повторного залпа. Сжалась, сомкнула челюсти, зажмурилась, чувствуя, как сквозь веки просачивается горячая влага.
Справа от меня колыхнулся воздух. Что-то будто рассекло его, вызвав лёгкий присвист. Но это шло со стороны леса, поэтому я даже не обратила внимания, ожидая выстрела в спину.
Однако секунды сменяли друг друга, а выстрелов всё не было. Зато со стороны деревьев раздались голоса.
– Давай живее уже, пока в окошко никто не глянул!
– Гони их в лес, чего застыли?
Удивлённая, я открыла глаза. Из-за кустарника выскочили несколько человек.
– Быстро все в лес! – скомандовал один и, видя наше замешательство, начал подпихивать в спины. Но не ружьём, а ладонями.
Я обернулась. Двое мужчин подхватили тела солдат и потащили к кустам. Другие двое – застреленных наших.
– Да что ж вы спите на ходу?! – из-за кустов выбежал ещё один мужчина.
Его голос заставил меня повернуться.
– Харэ´ стоять, як лобань на нересте, или желаете французов дождаться? Тады стойте, мешать не буду! – в противовес своим же словам казачий урядник Фёдор Кузьмич Лях схватил за руку находившуюся ближе всего к нему Лизавету и потянул за кусты.
Лишь тогда я отмерла. Бросилась за ним. А догнав, обхватила руками, прижалась лицом к груди и разрыдалась.
– Ну-ну, Катерина Павловна, голубушка, не вовремя вы волю слезам дали. Тикать отсюда надобно. Французы, как прознают про своих, вдогонку кинутся.
Я кивнула, понимая его правоту. Вытерла глаза рукавом, стараясь взять повыше, где не было крови. И, справившись с собой, начала помогать. Ближайшим ко мне оказался тот самый мужчина, которого я пыталась закрыть собой в госпитале. Подхватила его под правую руку, позволяя опереться на меня, и, как могла, поспешила за Ляхом, тоже тащившим на себе одного из раненых.
Лесок мы преодолели минут за десять. За ним оказалась наезженная дорога, на которой ожидали с десяток подвод.
– Вы волшебник, Фёдор Кузьмич? – вздохнула я, чувствуя переполняющее меня облегчение.
Мы выжили. Спаслись, благодаря чуду и отряду казачьего урядника.
– Никак нет, Катерина Павловна, какое уж тут волшебство, – Лях поправил усы. – Опыт подсказал, что не след соваться с подводами в госпиталь, а сначала разведать обстановку.
– Вы очень удачно разведали, – улыбнулась я, помогая раненому лечь и говоря уже ему: – Ну вот, а вы говорили, что нас убьют. Чудеса случаются!
– Случаются, – он слегка улыбнулся побелевшими губами. Этот марш-бросок дался ему нелегко.
– Отдыхайте, – посоветовала я, – теперь всё будет хорошо.