Эти два слова пронзают меня насквозь, словно пара острых кинжалов. За что мама просит прощения? За то, что заболела? За то, что мне пришлось вернуться в город, который я не хотела больше видеть?
– Мамочка, – осторожно обнимаю ее, боясь причинить боль. – Тебе не за что извиняться. Это я должна просить у тебя прощения. За то, что не звонила так часто, как должна была, за то, что ни разу не приезжала к тебе за эти пять лет, хотя могла…
Мама качает головой, и слезы струятся по ее щекам с новой силой. Я прижимаюсь губами к ее лбу, жадно вдыхая самый родной в мире аромат – запах детства, запах абсолютной защищенности. Даже сквозь стерильную больничную атмосферу, сквозь запах лекарств она все равно пахнет собой. Моей мамой.
– Я останусь в городе, рядом с тобой, пока ты не поправишься, – шепчу я, бережно перебирая ее поредевшие волосы. – Буду приходить каждый день, а потом заберу тебя из больницы. Мы будем жить вместе, будем заниматься, делать необходимые упражнения. Я буду возить тебя на процедуры. Ты поправишься, мамочка. Я тебе обещаю. Все обязательно будет хорошо.
Она смотрит на меня с такой любовью, с такой благодарностью, что становится сложнее дышать от стеснения в груди. В этот миг понимаю, что поступила правильно, вернувшись в город. Я ведь не могла по-другому. Несмотря на раздирающую боль воспоминаний, несмотря на призраки прошлого, несмотря на Руслана. Все меркнет и теряет значение, когда на чаше весов – жизнь и здоровье моей мамы.
Она снова тянется к ручке, но в этот момент дверь распахивается, и в палату заходит медсестра:
– Время посещений закончилось. Вам пора уходить.
Я киваю, достаю из рюкзака влажные салфетки и несколько баночек детского пюре, аккуратно расставляя их на прикроватной тумбочке. Закидываю рюкзак за спину и наклоняюсь, чтобы поцеловать маму на прощание:
– Я приду завтра, рано утром. Принесу твой любимый йогурт с черникой и сама покормлю тебя. Отдыхай, набирайся сил, моя родная.
Мама пытается улыбнуться искривленным ртом, и эта неловкая попытка снова разбивает мое сердце. Мысленно успокаиваю себя, что все будет хорошо, мы с мамой со всем справимся. На выходе из комнаты указываю медсестре на детское питание и почти умоляю покормить маму, когда она проголодается. Спускаюсь в регистратуру и спрашиваю, могу ли я поговорить с доктором Соколовым.
– Андрей Владимирович уже ушел, – отвечает женщина, глядя на часы на стене. – Его рабочий день закончился. Он будет завтра с восьми утра.
Я киваю, чувствуя, как что-то внутри меня обрушивается вниз. Я так надеялась поговорить с ним уже сегодня, узнать больше о состоянии мамы, о прогнозах, о том, что нас ждет дальше.
– Я поняла, спасибо, – произношу я с вынужденным смирением и отхожу от стойки.
Понимаю, что не могу заставить себя покинуть больницу, поэтому опускаюсь на металлическую белую лавочку в коридоре, напротив огромного окна. Мысль о возвращении в свою бывшую квартиру, где мама делила пространство со Стасом и его семьей, вызывает почти физическую боль, меня тошнит от волнения. И дело не только в натянутых отношениях с братом. Дело в Руслане, который снова и снова вторгается в мои мысли. Он знает мой адрес, а теперь знает, что я вернулась в город. Это абсолютно в его стиле – внезапно возникнуть на пороге и требовать разговора. Только вот какого черта ему от меня нужно?
Зачем Руслан заговорил со мной сегодня? После того, как предал, разрушил всю мою жизнь до основания, растоптал веру в людей. Впервые с горьким сожалением думаю о том, что зря отвергла предложение Кирилла вчера вечером. Сейчас бы просто продемонстрировала Руслану кольцо на безымянном пальце и послала его к черту. Вот и весь разговор.
Сижу в больничном коридоре уже почти час, периодически переписываясь с Кириллом. Мимо меня снуют медсестры, дежурные врачи, пациенты, но постепенно поток людей становится меньше. За окном сгущаются сумерки, а усталость накатывает беспощадными волнами, хотя часы показывают всего девять вечера, а по московскому времени и вовсе всего пять.
Сегодняшний день был бесконечным. Сначала утром мы с Кириллом собрали мои вещи, чтобы освободить комнату в общежитии. Основную часть вещей Кирилл отвез родителям на хранение, а что-то я забрала с собой. Затем был долгий изнурительный перелет, неловкое знакомство с семьей брата, еще и эта неожиданная встреча с Русланом, потом больница и мама, такая беспомощная, такая не похожая на себя. И вот теперь мне нужно возвращаться в квартиру, которая когда-то была моим домом, но теперь ощущается чужой территорией.
Я должна была снять номер в гостинице. Это было бы разумнее. Но сейчас слишком поздно, и я смертельно устала, чтобы искать отель на ночь, да и вещи все равно остались у брата. Тяжело вздыхаю и достаю телефон. Пора вызывать такси. Как бы мне ни хотелось оттянуть неизбежное, я не могу провести ночь на больничной скамье.
Машина приезжает быстро. Сажусь на заднее сиденье и уточняю адрес. Водитель кивает и трогается с места. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая, как город постепенно погружается во тьму. Вспыхивают уличные фонари, безжалостно возвращая меня в далекое прошлое, где мы с Русланом кружили по вечерним улицам на его байке. Вот почему я так отчаянно не хотела сюда возвращаться. Здесь каждая улица, каждый поворот хранят воспоминания о моей неудавшейся первой любви.
Через двадцать минут такси останавливается около до боли знакомого подъезда. Расплачиваюсь и выхожу, окунаясь в вечернюю прохладу. Уже почти стемнело, и двор освещается только тусклым светом парочки работающих фонарей. Неторопливо иду к дому, и внезапно меня охватывает странное чувство. Будто кто-то смотрит на меня. Ощущаю этот взгляд физически, как прикосновение к коже, которое оставляет невидимые ожоги.
Резко оборачиваюсь, но никого нет. Только группа подростков шумит на детской площадке, не обращая на меня никакого внимания. Качаю головой. Это уже паранойя. Просто нервы натянуты до предела после всего пережитого за последние два дня. Мне нужно отдохнуть.
Но все же я ускоряю шаг и быстро подхожу к домофону. Набираю номер квартиры и после характерного звука открытия двери проскальзываю в подъезд. Поднимаюсь на третий этаж, вижу, что дверь квартиры приоткрыта. Нерешительно захожу внутрь, и Лера тут же выглядывает из бывшей комнаты Стаса.
– Ань, проходи. Стас на работе, в ночную. Я Дашу укладываю. Иди пока на кухню, я скоро подойду, – говорит она и закрывает за собой дверь в комнату.
Молча киваю в пустоту, разуваюсь и направляюсь на кухню. Здесь почти ничего не изменилось. Тот же кухонный гарнитур, тот же холодильник. Только теперь дверца украшена детскими магнитиками и прикрепленным ярким рисунком.
Подхожу ближе, чтобы рассмотреть детское творение. На нем изображены три фигуры – две женщины и маленькая девочка посередине. Под фигурами подписи: «мама», «бабушка» и «Даша». Я замечаю, что на рисунке нет мужской фигуры, нет «папы», и это заставляет меня насторожиться.
– Это Даша нарисовала для бабушки, – раздается голос за спиной, заставляя меня вздрогнуть. – Я прикрепила на холодильник, чтобы не забыть передать.
Киваю, не находя слов. Лера выглядит напряженной, словно мое присутствие причиняет ей физический дискомфорт.
– Чай будешь? – спрашивает она, подходя к электрическому чайнику, который я дарила маме на Восьмое марта еще будучи школьницей.
– Да, спасибо, – отвечаю я, опускаясь на стул.
Странное ощущение – быть гостем в доме, который когда-то был твоим. Видеть, как другая женщина хозяйничает на кухне, где когда-то готовила твоя мама. Где ты сама в детстве делала уроки за этим же столом, пила чай с мамой и строила воздушные замки, мечтая о будущем.
Чайник закипает, Лера ставит передо мной кружку, которой раньше не было в доме, и сама садится напротив. Она молчит, нервно вертя в руках свою чашку, явно не зная, как начать разговор.
– Как там Людмила Михайловна? – наконец спрашивает она.
– Не очень, – отвечаю я, гипнотизируя взглядом чайный пакетик, медленно окрашивающий воду. – С врачом сегодня не удалось поговорить. У нее левая сторона вся парализована, а правой она управляет с трудом. Как это вообще произошло? Были ли какие-то предпосылки к инсульту? Может, она из-за чего-то сильно переживала?
Замечаю, как Лера на мгновение меняется в лице, а потом опускает глаза, избегая моего взгляда.
– Да все как обычно. Людмила Михайловна вечно за что-нибудь переживала. За тебя, за Стаса, теперь вот за Дашку.
Молча киваю, понимая бессмысленность дальнейших расспросов человека, который явно не хочет отвечать. Думаю, что мама сама все расскажет, как только к ней вернется способность говорить или хотя бы писать полноценные предложения, не прикладывая горы усилий.
– Ань, ты… – начинает она, затем останавливается, будто подбирая слова. – Ты сегодня можешь переночевать в маминой комнате. Там все готово. Она заняла твою, когда я переехала жить сюда.
– Хорошо, спасибо, – дежурно отвечаю, отпивая горячий чай.
– А что ты планируешь делать дальше? – спрашивает Лера, и ее голос звучит неуверенно. – Где ты будешь жить? И… и Людмила Михайловна, когда ее выпишут?
Она снова опускает глаза, будто стыдясь собственных вопросов. Я не планировала здесь задерживаться, но то, что она фактически выгоняет маму из ее собственного дома, заставляет мою кровь закипать от ярости. Мою маму, которая всю жизнь работала на износ, чтобы мы со Стасом ни в чем не нуждались. Которая отдавала нам последнее. Которая тянула на себе Стаса, сидевшего на ее шее годами. Как можно быть такой бессердечной?! В конце концов, это же мамина квартира, черт возьми!
Кажется, все читается на моем лице, потому что Лера торопливо продолжает:
– Ты же понимаешь, – она все еще избегает моего взгляда, – здесь мы все не поместимся. Мы и так друг у друга на головах ходим, комнаты маленькие. А тут еще человек, который… который не может себя обслуживать.
Клянусь, если бы не маленький ребенок, я бы нашла способ выкинуть из квартиры этих двух нахлебников.
– Не переживай, – говорю я ледяным тоном. – Я сниму квартиру для нас с мамой. На время ее реабилитации.
Я резко поднимаюсь из-за стола, собираясь уйти, но Лера останавливает меня.
– Ань, это не мои слова, – говорит она тихо. – Стас… он…
Я смотрю на нее сверху вниз и чувствую, как ярость пульсирует в висках.
– Неважно, – отрезаю я. – Раз ты озвучиваешь это, значит, вы заодно. И позволь напомнить – эта квартира принадлежит маме, а не Стасу.
Лера снова опускает глаза, и я вижу, как ее плечи сгибаются под невидимой тяжестью. Выхожу из кухни, ощущая внутри бурю противоречивых эмоций. Гнев на Стаса, на Леру, на ситуацию в целом. Но в то же время я понимаю, что сама не стала бы здесь оставаться дольше чем на одну ночь. И тем более не стала бы жить здесь с мамой и делить быт с братом и его семьей. Но все равно они не имеют права выгонять ее из собственного дома. Беспомощный человек выйдет из больницы, а ей идти некуда. Стас и раньше был говнюком, а сейчас просто превзошел сам себя.
Завтра же с утра займусь поиском квартиры. Сразу буду искать побольше, с отдельной комнатой для мамы. Денег, которые я копила на отпуск, хватит на аренду на первое время. А потом просто устроюсь на работу. Я справлюсь. Мы с мамой справимся.
Захожу в теперь мамину, а раньше мою комнату и закрываю за собой дверь. Удивительно, но здесь практически ничего не изменилось с того дня, когда я была здесь в последний раз. Только на столе и подоконнике появились орхидеи. Нужно будет забрать их в съемную квартиру. Уверена, что здесь за ними никто не будет ухаживать.
Опускаюсь на кровать и закрываю лицо руками, чувствуя, как усталость наваливается неподъемным грузом. Внезапно раздается робкий стук в дверь. Лера спрашивает разрешения войти и, не дожидаясь ответа, проскальзывает в комнату. Она подходит ближе и протягивает мне банковскую карту.
– Вот, возьми, – произносит она едва слышно. – Это мамина карточка, на нее пенсия приходит. Стас сказал спрятать, но будет правильнее отдать ее тебе. Я знаю, что маме предстоит дорогостоящая реабилитация, нужны лекарства. Это хоть немного поможет.
Я принимаю пластиковый прямоугольник с маминым именем, чувствуя, как что-то внутри меня оттаивает. Возможно, Лера не такая уж бездушная, как мне показалось.
– У тебя не будет проблем из-за этого? – настороженно спрашиваю я.
– Разберусь, – отмахивается Лера.
Она разворачивается к выходу, но на этот раз я останавливаю ее.
– Лер, у вас все нормально со Стасом? – спрашиваю я, вспоминая детский рисунок без папы, напряженное лицо Леры, ее изможденный вид и следы старых синяков на тонком запястье.
– Мы обычная семья, – отвечает она после гнетущей паузы. – Каких сотни тысяч в нашей стране…
И с этими словами Лера выходит из комнаты, оставляя меня наедине с мрачными догадками…