Неуместная пауза затягивается. Понимаю, что пора уже посмотреть страху в глаза. В самом прямом смысле этого слова. Я резко поднимаю взгляд и ожидаемо вижу перед собой Руслана Раевского. Повзрослевший, возмужавший, но все так же безошибочно узнаваемый. Его непослушные волосы, по которым он проводил пальцами, когда нервничал, теперь аккуратно зачесаны назад. Щетина, которой раньше не было, отныне покрывает его подбородок и щеки, делая лицо более мужественным. Между бровями залегла глубокая морщинка, словно высеченная скульптором, делающая взгляд пронзительнее, суровее. Но глаза… Боже, эти глаза все те же – карие, с янтарными крапинками. Глаза, в которых я когда-то тонула, не желая выплывать и спасаться.
В его взгляде читается целый океан эмоций – изумление, неверие и что-то еще… Горечь? Сожаление? Тоска? Нет, нет, нет! Я не хочу ничего знать. Не хочу расшифровывать то, что больше не имеет для меня значения.
Чувствую, как краска отливает от лица, а руки предательски дрожат, выдавая бурю, бушующую внутри. Баночка с тыквенным пюре едва не выскальзывает из пальцев, и я неуклюже ставлю ее обратно на полку, чтобы не устроить здесь погром.
Нас с Русланом разделяет стеллаж с детским питанием. Моя крепость, мой щит, моя граница между прошлым и настоящим. Мой шанс на спасение. Понимаю, что мне нужно уйти. Прямо сейчас. Немедленно.
Ноги двигаются сами собой, унося меня прочь от этого невыносимого столкновения с прошлым. Я не бегу – я практически лечу к выходу, словно на моих ногах не потертые кроссовки известного спортивного бренда, а крылатые сандалии Гермеса. Позади слышится его голос, который буквально проникает под кожу тысячами тонких иголок:
– Аня! Постой!
Но я не останавливаюсь. Не могу. Не хочу. Пять долгих лет я собирала свою жизнь заново, по кирпичику, как сложную фигурку лего из сотен мелких деталей, и одна-единственная встреча с Русланом грозит обрушить все до основания. Как бы я ни храбрилась, должна признать, что оказалась не готова. И сейчас позорно и малодушно спасаюсь бегством.
Автоматические двери супермаркета мучительно медленно разъезжаются передо мной, и наконец я вылетаю на улицу. Прохладный вечерний воздух бьет в лицо, но я ни на мгновение не замедляю шаг. Впереди вижу автобус, подъезжающий к остановке, и бросаюсь к нему, не разбирая номера и не думая о маршруте. Лишь бы уехать прочь, скрыться, исчезнуть.
Я запрыгиваю на подножку в последний момент, когда двери уже начинают закрываться. Краем глаза успеваю заметить Руслана, который стремительно покидает магазин следом за мной. Он озирается по сторонам, а дальше я уже ничего не вижу, ныряя в спасительную глубь автобуса. Двери сразу же закрываются, и он трогается с места.
Все. Можно выдохнуть, я в безопасности. Прикладываю карту к терминалу, не глядя на сумму списания, и падаю на первое попавшееся свободное сиденье. Сердце колотится так быстро, словно может проломить грудную клетку, дыхание сбивается. Чувствую себя загнанным зверем, который чудом избежал капкана.
Какова была вероятность, что я встречу Руслана в первые же часы пребывания в родном городе? Все выглядит как чудовищная насмешка судьбы, вот только что-то мне ни капли не смешно. Да, я проявила слабость, сбежала… И что с того? Не хочу разговаривать с ним, видеться. Мне абсолютно нечего ему сказать.
Теперь я знаю, что Руслан до сих пор живет в этом городе, хотя какая мне вообще разница? Это ничего не меняет. Он – всего лишь глава в книге, которую я захлопнула много лет назад, садясь в самолет, уносящий меня в Москву, в новую жизнь.
Смотрю в окно на проплывающие мимо улицы и пытаюсь успокоиться. Дышу глубоко, мысленно считаю до десяти. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Это просто совпадение. Неприятное, но ничего не значащее совпадение. Я приехала сюда только ради мамы. Как только ей станет лучше, я уеду обратно в свою налаженную жизнь, где нет места ни этому городу, ни Руслану.
Выхожу через две остановки, чтобы выполнить просьбу Леры и купить для мамы то, что она просила. В маленьком магазинчике, который находится на углу кирпичного дома, тесно и душно. Я быстро набираю все необходимое, стараясь не думать о том, что произошло несколько минут назад. Но образ Руслана стоит перед глазами, как назойливое привидение. Особенно его глаза. Все те же глаза, которые когда-то смотрели на меня с любовью, а потом с холодным безразличием.
Расплачиваюсь на кассе и выхожу на улицу, отмахиваясь от воспоминаний, затягивающих, как болотная трясина. Вызываю такси до больницы и опускаюсь на скамейку рядом с магазином, измученно закрывая глаза.
Нужно собраться, нужно быть сильной. Но правда в том, что я не ощущаю в себе этой силы. Одна случайная встреча – и я снова та испуганная девчонка, которая бежит от боли, не разбирая дороги. Нет, так нельзя. Защитная броня, которую я выковывала годами, не может рассыпаться в прах за секунду. Он просто застал меня врасплох. И так слишком много печальных новостей и событий за последние два дня. Если когда-нибудь еще мы снова случайно столкнемся в нашем, к сожалению, небольшом городе, я буду во всеоружии.
Такси приезжает через пять минут. Я называю адрес больницы и откидываюсь на спинку заднего сиденья, пытаясь собраться с мыслями. Мама не должна видеть меня такой – растерянной, испуганной, загнанной в угол. С прошлым я как-нибудь потом разберусь, сейчас для меня важно мое настоящее – моя мамочка, которая нуждается во мне.
Больница встречает давящими светло-зелеными стенами и резким запахом хлорки и антисептика. Сразу бегу в регистратуру, где приветливая женщина с усталыми глазами внимательно выслушивает меня, а потом сверяется с компьютером.
– Неврологическое отделение, третий этаж, палата триста двенадцать, – произносит она и указывает на лифт справа от регистратуры. – Но учтите, приемные часы заканчиваются через пятнадцать минут.
Киваю и спешу к лифту. Пока еду наверх, пытаюсь привести себя в порядок. Достаю зеркальце, поправляю растрепавшиеся волосы, проверяю, не размазалась ли тушь. Мама не должна видеть, что я расстроена. Ей сейчас нужна моя поддержка, а не мои проблемы.
И вот я на месте. Третий этаж. Длинный коридор с одинаковыми дверями. Надеваю бахилы, следую указателям и наконец нахожу нужную палату. Останавливаюсь перед дверью, как перед пропастью, и делаю глубокий вдох. Выдох. Еще один вдох. И осторожно открываю дверь.
В палате шесть коек, и все они заняты. Запах лекарств ощущается здесь сильнее, чем в коридоре, смешиваясь с ароматом больничной еды и той неуловимой ноткой безнадежности, которая присутствует только в больницах. Я сразу нахожу взглядом маму – она лежит у окна, глядя в одну точку на потолке.
Сердце сжимается так больно, словно его стиснули в кулаке. Мама выглядит такой маленькой, такой беззащитной в этой больничной постели, такой хрупкой. Ее всегда пышные волосы теперь безжизненно разметались по подушке. Одна сторона лица застыла неподвижной маской. Руки сложены на груди, но левая приняла странное, неестественное положение.
Не такой я представляла себе долгожданную встречу, но болезнь не спрашивает разрешения, когда врывается в жизнь. Беру себя в руки и подхожу к кровати. Мама медленно, с видимым усилием поворачивает голову в мою сторону. Ее глаза расширяются, в них вспыхивает узнавание, а затем они наполняются слезами, блестящими в тусклом больничном свете. Она пытается поднять правую руку, и я вижу, каких титанических усилий ей это стоит. Левая же безжизненно покоится поверх одеяла, словно чужая.
Опускаюсь на колени рядом с кроватью и бережно беру ее ладонь в свои. Она такая теплая, такая родная – рука, которая гладила меня по голове, когда я болела, рука, которая учила меня готовить еду и заплетать косы.
– Мама, мамочка, я приехала к тебе, – шепчу я, прижимая ее руку к своим губам. Горячие слезы, которые так старательно сдерживала весь день, теперь свободно текут по моему лицу, обжигая кожу и оставляя за собой соленые дорожки. – Прости, пожалуйста, что я так поздно. Теперь все будет хорошо, я с тобой, я рядом…
Мама пытается что-то сказать, но из ее рта вырывается только нечленораздельное мычание. Она хмурится, ее глаза наполняются отчаянием, и она начинает плакать сильнее. Вижу ее беспомощность, ее разочарование от невозможности выразить свои мысли, и мое сердце разрывается на части.
– Все хорошо, мамочка, – говорю я, пытаясь успокоить ее и себя. – Не волнуйся, мы найдем способ.
Сразу же вспоминаю про блокнот и ручку, которые меня попросила купить Лера, и судорожно достаю их из рюкзака, чтобы отдать маме.
– Вот, напиши, что хочешь сказать.
Аккуратно вкладываю в ее пальцы ручку и держу блокнот, чтобы ей было удобнее. Мама неуверенно протягивает руку к чистому листу бумаги. Ее пальцы дрожат, пока она медленно, с видимым усилием выводит буквы. Когда она заканчивает, я вижу два слова, от которых мне становится не по себе. Неровным, дрожащим почерком, совсем непохожим на ее обычный аккуратный, в блокноте написано:
Прости меня.