Глава 1. Ведьма?


Первое, что я сделала в шестнадцатом веке — хлебнула ледяной воды. Вода хлынула в нос и в горло и обожгла грудь изнутри. Потом меня рвануло вверх за волосы, так что мне захотелось закричать. Но кричать в воде — дело безнадежное.

А через несколько секунд в лицо ударил уже воздух, но был он еще холоднее воды.

— Не тонет! — заорал кто-то прямо над ухом. — Глядите, православные, не тонет! Как есть ведьма!

Я нависала над черной дырой во льду. Вода в ней парила на морозе. Кто-то намотал мои волосы на кулак, и ноги у меня едва доставали до края проруби. С лица текло. Мокрая тонкая рубаха на глазах дубела.

Я закашлялась, выплевывая воду. Паника накрыла волной. Однажды я уже тонула в холодной воде и знала, что при этом бывает. Судорожный вдох. Потом заскачет сердце. Перестанут слушаться пальцы. И я понимала, что, если меня окунут в прорубь еще раз, у меня уже не хватит сил продержаться.

А река была широкая, белая, с синими тенями от берегов. На снегу стоял вырубленный изо льда крест в человеческий рост, у его подножия прорубь. На высоком берегу — деревянная церковь и ярко-горящие костры. Вокруг толпа мужчин и женщин в странных одеждах. Здесь что, снимается кино?

Место было незнакомое, и я не могла понять, как я тут оказалась. Последнее, что я помнила — как меня привезли в больницу с приступом аппендицита.

Было так холодно, что у меня застучали зубы. Я посмотрела на свои руки. Они были чужими — более тонкими и бледными. И у меня всегда был неброский, но хороший маникюр. А вот такого перстня с красным камнем, который сейчас был на безымянном пальце, у меня никогда не было.

Запястья были стянуты какой-то тряпицей, к ней привязана веревка — должно быть, для того чтобы вытащить меня потом из воды. После того, как… Про это «после» думать не хотелось. И кто-то по-прежнему держал меня за косу. Коса была толстой, тяжелой. А я три года стриглась под мальчика, за мои настоящие волосы меня бы точно не удержали.

А рыжебородый мужик, что стоял рядом, явно готовился опустить меня в прорубь снова. Он уже наматывал намокшую веревку на локоть.

— Подождите! — прохрипела я. Голос тоже был чужим. — Немедленно отпустите меня! У меня гипотермия, мне нужны сухая одежда и тепло!

Я не понимала, почему люди, что стояли рядом, не делали ни малейшей попытки вырвать меня из рук того изверга, который пытался меня утопить. Но мои слова произвели на них совсем не то впечатление, на которое я рассчитывала. Может быть, они не знали слово «гипотермия»? Бабы ахнули, кто-то завыл в голос.

— Слышали? — вперед выступила статная женщина в кокошнике. Лицо у нее было красивое, а вот в глазах полыхала ненависть. — Не Ульянушкин это голос! И говорит дикое.

Ульяна? Нет, звали меня совсем не так. Значит, они принимали меня за кого-то другого? И это другую девушку они хотели утопить.

Я посмотрела мимо женщины, что назвала меня Ульяной. Сбоку от нее, чуть позади, стоял немолодой мужчина в богатом кафтане и мял шапку в руках. Он смотрел на меня со смесью жалости и страха.

— Батюшка! — вдруг вырвалось у меня. Слово выскочило само, будто тело помнило его. То тело, в котором я сегодня оказалась.

Но мужчина перекрестился, отступил на шаг и отвернулся. Не знаю, почему, но от этого стало больней, чем от ледяной воды.

Тут я увидела старика в рясе. Он стоял у ледяного креста с крестом в руках. Должно быть, здешний священник. А меня его паства по какой-то причине приняла за ведьму. И чтобы доказать, что я своя, крещёная, я неловко (руки-то были связаны) перекрестилась. Как и положено, тремя пальцами.

Тишина стала такой, что было слышно, как потрескивает лёд под ногами толпы.

— Щепотью… — прошептал кто-то. — Щепотью кладёт…

Священник побелел.

Тут я вспомнила лекции по истории и фильмы, которые смотрела когда-то. Если всё то, что я видела сейчас, происходило в реальности, а не во сне, то оказалась я явно в допетровских временах. А при каком царе церковный раскол произошел? Кажется, при Алексее Михайловиче.

А до раскола крестились двумя пальцами. И я только что сама себе подписала приговор.

— Трижды! — гаркнул рыжебородый. — Как деды испытывали: трижды в воду!

— Опускай! — велела женщина в кокошнике.

И тут до меня дошло, что за игра здесь идет. Утону — стало быть, невиновна. Выплыву — значит, ведьма, и тогда… Я посмотрела на костры на берегу и додумывать не стала.

Отличный выбор!

— Не надо! — сказала я рыжебородому, глядя ему прямо в глаза. — Пожалуйста! Я не выдержу еще раз.

На миг мне показалось, что он дрогнул. А потом косу мою отпустили, и я снова оказалась в проруби.

А еще через пару секунд я увидела другой конец веревки. Соскользнула ли она с локтя мужика случайно или нарочно, я не знала. Да и какая теперь была разница? Течение подхватило меня как щепку и утянуло под лёд.

Лёд показался мне мутновато-зеленым, с белыми пузырями. Свет пробивался сквозь него размытыми пятнами, как через грязное стекло.

Не дышать. Не дышать. Не дышать.

Я впилась зубами в тряпицу на запястьях и рвала ее, глотая нитки и речную воду, почти физически ощущая, как сознание покидает меня.

И на мгновение я словно увидела себя со стороны — красивое лицо было искажено страхов, длинная коса распласталась по воде. А губы были синими. Не только от холода. От холода синеют иначе. Такой черничный оттенок, с темной каймой у дёсен бывает от некоторых ядов. Это я знала из курса судебной медицины, который изучала в университете.

Девушку, в чьём теле я оказалась, отравили!





Глава 2. Жених


Ну, что же, мечтала быть криминалистом? Получите, распишитесь. Вот только времени для расследования преступления у меня, кажется, не было.

Мне захотелось взвыть от отчаяния. Но кто бы меня услышал?

И вдруг стягивавшая мои руки ткань поддалась, и руки стали свободны. Я оттолкнулась ладонями ото льда и поплыла. Куда, не знала.

В лёгких горело. Пальцы уже не слушались. Но я увидела впереди светлое пятно и из последних сил устремилась к нему. Несколько раз ударилась головой о край льда, но доплыла до другой полыньи. Плавала я всегда хорошо, правда, не в таких условиях.

Вынырнула, подняла голову над водой, захрипела, хватая ртом воздух. Наверно, так же чувствует себя пойманная рыбаком рыба.

А со стороны толпы уже нёсся истеричный визг:

— Выплыла! Из-подо льда выплыла!





Из воды меня вытащили баграми. Подцепили за рубаху, как утопленницу, и проволокли по льду к берегу, к самому большому костру. Я уже не чувствовала ни рук, ни ног. Исцарапанная льдом кожа горела. А огонь был всё ближе и ближе.

Багры убрали, и меня снова обступила толпа. Я трепыхалась, теряя остатки сознания. Кого-то лягнула, попав пяткой в ногу, и пострадавший взвыл. Но другие мужики навалились на меня, прижали лицом к утоптанному снегу.

— Без государева слова нельзя, — раздался вдруг дребезжащий голос. — Боярская дочь всё-таки.

Я чуть приподняла голову. Говорил священник.

— Была боярская, батюшка, — отрезала женщина в кокошнике. — Ныне ничья. Ведьмы у нас в семье быть не может.

Я попыталась сопоставить одно с другим. Она снова стояла рядом с тем мужчиной, которого я почему-то назвала отцом. И говорила о семье. Неужели была матерью Ульяны?

Нет, ни одна мать не смогла бы спокойно смотреть на такое зрелище. Даже если бы ее дочь и в самом деле была ведьмой. А она смотрела. Значит, мачеха. А не она ли отравила бедняжку?

А рыжебородый уже вытащил из костра горящую головню. И в этот момент я услышала ржание лошадей.

Сначала смолкли голоса. Рыжебородый опустил головню и попятился. Мужики сдернули шапки с голов. Кто-то упал на колени.

— Кромешники… — прошелестело по толпе. — Его люди!

Всадников было шестеро, все в черном. У сёдел болтались собачьи головы и пушистые хвосты. Этих символов я не поняла, но отчего-то сразу испугалась.

— Коршун! — выдохнула баба рядом со мной и закрыла рот ладонью, будто сказала лишнее.

Передний всадник спешился. Он оказался молод, не старше тридцати. Шапки на нём не было, темные волосы трепал ветер, на лбу, над бровью шел старый шрам. А глаза были светлыми, почти прозрачными, как лёд над той полыньей.

Он оглядел прорубь, головню подле ног рыжебородого и меня на снегу. Не мигнул ни разу.

— Кто велел?

Голос у него был негромкий, но услышали его явно все.

— Павел Васильевич, батюшка, — женщина в кокошнике поклонилась, но не так низко, как остальные, — ведьма ведь. Хоть и дочь она мне, но ведьма. Из-подо льда вышла, сам видел бы. Мы, как положено, водой испытали, чтоб беды не было. Так она не меньше десяти саженей под водой проплыла.

— Ведовство — государево дело, — сказал он.

Я услышала шепот за спиной: «Ульянку-то за него сватали. За Коршуна. На Красную горку венчаться должны были».

Вот ведь как. Значит, жених. Наверно, уже бывший. Утопить невесту столь важного человека вряд ли бы кто-то решился.

Он подхватил меня под руку и легко поднял со снега. Заглянул в глаза. Нет, в его холодных глазах не было ни капли участия.

Я попыталась отшатнуться, но у меня не получилось. Он подтянул меня к себе еще ближе. Склонился к самому уху, так что я почувствовала тепло его дыхания, и сказал так тихо, чтобы больше не услышал никто:

— Ульяна не умела плавать. Я знаю ее с малых лет. Она даже по колено в воду только с молитвой заходила.

Сердце бешено застучало. Кажется, ждать помощи от Коршуна не приходилось тоже.

— Кто ты такая?

Это было последнее, что я услышала перед тем, как потерять сознание. А еще увидела большую птицу, что кружила над нами в голубом, почти безоблачном небе. И, кажется, это тоже был коршун.



Дорогие читатели! Рада приветствовать вас в своем новом романе! Усаживайтесь поудобнее, мы начинаем!





Глава 3. Травница


Очнулась я уже не на берегу, а в крестьянской избе, и это тоже показалось мне странным. Народ говорил, что я боярская дочь. А боярский терем так точно выглядеть не мог.

Бревна в избе и на потолке, и на стенах были темные, а единственным источником света было небольшое окошко, затянутое то ли слюдой, то ли бычьим пузырем (я в этом разбиралась плохо). Видела только, что это было не стекло. В с трудом пробивавшемся через окно потоке солнечных лучей плясали пылинки.

Под самым потолком на деревянных жердях были развешаны пучки сушеных трав, кореньев и банных веников. Значительную часть избы занимала русская печь. На ее приступке и на полках рядом с ней стояли глиняные крынки, горшки и кувшины.

Мебель была простой — деревянная кровать, на которой я и лежала, лавка вдоль стены, стол, пара табуретов. На одном из них сейчас сидела незнакомая мне старая женщина. Очень старая. Темное морщинистое лицо с крючковатым носом было обрамлено седыми прядями, что выбивались из-под платка.





Вот она-то как раз была похожа на ведьму. А может быть, этой самой ведьмой и была. Теперь я уже ничему не удивлялась.

— Ты кто, дитятко? — хрипловатым голосом спросила она.

Рука ее — натруженная, жилистая — коснулась моей руки.

Я попыталась вспомнить всё то, что произошло на реке. Как же звали девушку, за которую меня сейчас принимали? Имя у нее было какое-то старорусское. Фаина? Анфиса? Ульяна!

— Ульяна я! — я еще не привыкла к своему новому голосу, и он показался мне таким же хриплым, как и у моей собеседницы.

А старух вдруг залилась каркающим смехом.

— Не ври, девка! Кого другого, может, и обманешь. Но только не меня. Ульянка-то уж не жилец была. Когда ее на реку потащили, она уж в беспамятство провалилась. Я думала, до иордани донести не успеют, как она дух испустит.

Значит, эта старуха знала Ульяну очень хорошо. И что бы я ей сейчас ни сказала, она мне не поверит. Да и что я могла ей сказать? Я не знала ничего, кроме того, что услышала на реке. Что была Ульяна дочерью боярина и невестой Коршуна, но, когда обвинили ее в колдовстве, отказались от нее и отец, и жених.

Я понятия не имела, сколько лет ей было, были ли у нее братья или сёстры, что она любила есть и что любила делать. Да я даже перекреститься не смогла так, как тут было принято. Кого с такими исходными данными я смогу обмануть?

— Я не знаю, как я сюда попала, — выдохнула я.

На глазах выступили слёзы, и лицо сидевшей рядом старушки сразу расплылось.

Лучше уж я признаюсь во всём ей. Тут хотя бы нету толпы, которая хотела меня утопить или сжечь. И нету кромешников, которые пугали меня ничуть не меньше.

А эта женщина, кажется, Ульяну любила. И меня ведьмой не считала, раз назвала дитятком. И несмотря на свой ведьминский вид, она показалась мне заслуживающей доверия.

— Я потеряла сознание, когда лежала в больнице, — принялась объяснять я. И тут же спохватилась, что в глухой деревне, должно быть, не знают, что такое больница. — В госпитале, то есть. В лечебнице. А пришла в себя уже в проруби.

Слёзы уже высохли, и я снова видела лицо старухи отчетливо.

— Вот ведь оно как бывает… — протянула она. — Сказал бы кто, не поверила. Ты сама из какого сословия будешь? Боярышня тоже? Али, может, княжна?

Я замотала головой.

— Нет. Там, где я жила, ни бояр, ни князей уже нет. И никаких сословий тоже. Все люди равны перед законом.

На самом деле это было не совсем так, но касаться частностей не имело никакого смысла.

— Ну-ка! — изумилась она. — А куда же бояре делись?

Я не знала, как ответить на ее вопрос. Да и возможно ли было вообще это объяснить человеку, который жил в царское время? А может, оно и царским еще не стало? В каком году у нас первый царь появился? Кажется, в тысяча пятьсот сорок седьмом году.

Историю я любила и знала неплохо. Особенно историю государства и права, которую, чтобы сдать экзамен на первом курсе, пришлось заучивать наизусть.

— А уравняли их с простым народом! — выдала я, не придумав ничего другого.

— Эвона как!

Мне показалось, что она мне не вполне поверила, но я ее за это ничуть не осудила. Для человека ее времени такой рассказ звучал невероятно.

— А что с Ульяной случилось? — о том, как всё устроено в двадцать первом веке, мы могли с ней поговорить и потом. А сейчас нужно было обсудить куда более важный вопрос.

Старушка сразу помрачнела. Будто тень легла на ее и без того смуглое лицо.

— Не знаю я! — она ответила слишком резко. — Занемогла она отчего-то, слегла да и не поднялась уже.

— Ни с того, ни с сего занемогла? — прищурилась я.

— Может, простыла. Может, лихорадку от кого подхватила, — женщина явно не хотела это обсуждать. — Да и какая теперь разница?

Но разница всё-таки была, и мы обе это понимали.

— Ее отравили, да?

— Что ты мелешь, дуреха? — старуха сердито затрясла головой.

В мутноватых глазах ее плескался страх.

Значит, я не ошиблась.

— А вы ей кто? Бабушка? Тетя?

— Окстись! — она замахала руками. — Какая я ей бабушка? Я — баба деревенская, а она боярышня. В травах я просто малость разбираюсь, вот и принесли ее ко мне, как она занедужила.

— Значит, отравили ее дома, — констатировала я.

И судя по тому, как дернулась моя собеседница, это тоже было правдой.





Глава 4. Как всё вернуть?


— Не вздумай сказать такое кому-то еще, — строго посмотрела на меня травница.

Это я понимала и сама. Если кто-то хотел избавиться от Ульяны, то моя болтовня заставит его предпринять новую попытку. Как только этот человек поймет, что я о чём-то догадываюсь, он тут же сделает всё, чтобы я замолчала. А я пока еще слишком слаба, чтобы ему противостоять.

Я говорила о нём в мужском лице, но это могла быть и женщина. Яд — это то орудие, которое доступно любому полу. Так что пусть этот человек думает, что я еще не оправилась от его удара.

Я кивнула, подтверждая, что поняла ее.

— Вот и ладно, — напряжение ушло с ее лица.

— А я как у вас оказалась? Я ничего не помню после того, как меня вытащили из проруби.

Разве боярскую дочь не должны были унести домой? Что там у боярина за дом — дворец, терем? Там всяко теплей и уютней, чем в простой деревенской избе.

Нет, на самом деле я была рада, что оказалась именно здесь. Там бы меня наверняка добили сразу. Но просто хотелось понять.

— Мачеха твоя, Аграфена Григорьевна, сказала, что ведьме в их доме не место. А поскольку Ульянка до вчерашнего утра у меня пребывала, тебя сюда и принесли.

— А почему ее сочли ведьмой?

Это был еще один вопрос, который меня сильно волновал. Вряд ли обвинение в колдовстве с меня уже снято. Это лишь временная передышка, которую мне дали после того, как Коршун сказал, что ведовство — государево дело. Но это означало лишь, что вопросы теперь мне будут задавать не мужики и бабы из деревни, а люди из царского или княжеского сыска. И мне нужно знать, как на них отвечать.

— Подумали, что она сестрицу свою извести решила.

— Сестрицу? — переспросила я.

Значит, у Ульяны есть еще и сестра.

— Ну, да, сестрицу по батюшке — Софию, дочку Аграфены Григорьевны, — кивнула знахарка.

— И почему же они так подумали?

— Софийка-то тоже, как и Ульянка, потравилась. Только полегче, конечно.

То есть, обе сестры отравились, но обвинили в отравлении ту, которая пострадала больше. Логика, конечно, странная. Но трудно ждать логичного поведения от людей, которые человека на ведовство через утопление проверяют. Выплыла — значит, ведьма, в костёр ее. Не выплыла — ну, прости, ошиблись.

— Травки тлетворные у Ули в светелке нашли, — ответила женщина на мой невысказанный вопрос. — И фигурку восковую, над которой она будто заговоры шептала.

Тлетворные? Ах, наверно, в этом времени еще не было слова «ядовитый».

Яд и фигурка в комнате были косвенными доказательствами, не прямыми. Их девушке могли подбросить. И так оно наверняка и было. Но разве это кого-то волнует?

— Но с чего бы Ульяне травить свою сестру? — удивилась я.

Старуха усмехнулась:

— Решили, что Уля ей жениха своего простить не смогла.

— Жениха? — эхом откликнулась я. — Это Коршун который?

Я вспомнила его холодные, почти ледяные глаза, и снова содрогнулась.

— Он самый. Павел Коршунов, — подтвердила травница. — Прежде-то Уля его невестой была. А теперь-то Софийка стала. Вот и подумали, что у Ульяны от обиды рассудок помутился и решилась она на ведовство.

А у меня в голове опять всё перепуталось. И картина, которая, вроде бы, только что чуть прояснилась, опять покрылась туманом.

— Подождите! Я думала, Коршун отказался от Ульяны как раз после того, как ее в ведовстве обвинили. А получается, что раньше?

— Раньше, раньше, — закивала старуха. — Сговор-то, чтобы их поженить, еще когда они детьми были, был заключен. А два ли, три ли года назад Коршунов-то по указу царя-батюшки на войну пошел. А Ульянка так за него переживала, что слегла от тоски. А когда с кровати поднялась, будто истаяла вся аки свечка. И с тех пор в прежние телеса так и не вернулась, всё болезная была. А Коршуну наследник нужен, сам он один в роду остался. Вот Аграфена и стала ему нашептывать, что, дескать, не надейся, Улька-то тебе сына не родит, а София — дело другое, у той кровь с молоком, румяна, как наливное яблочко.

— А что же батюшка Ульяны?

— А что батюшка? Тот давно мечтал с Коршуновыми породниться — род княжеский, богатый. И ему неважно, которая дочь за Павла выйдет. С Софийкой-то, должно быть, надежней показалось.

Я с трудом сдерживала негодование. В этой истории меня возмущали все — и отец Ульяны, который совсем не думал о ее интересах, и жених, который так легко променял ее на другую сестру.

Нет, распутывать всё это я не собиралась!

— Бабушка, милая, — тут я спохватилась, что до сих пор не знала имени своей собеседницы, — а может ли так быть, что Ульяна не умерла, а на моем месте в другом времени оказалась?

Старуха ответила не сразу, долго думала. Но кивнула.

— Должно быть, может.

Я не смогла сдержать облегченного вздоха. Домой! Скорей домой! А тут пусть со всем Ульяна сама разбирается. Она лучше найдет, что кому сказать.

— А как? Как мне вернуться домой? — я подалась вперед и теперь уже сама схватила знахарку за руку.

— Да кто ж тебе скажет, девка? — хмыкнула она. — Но только я так думаю — через воду ты сюда попала, через воду и обратно сможешь пройти.

— Через воду? Это что же, мне снова в прорубь прыгать? — вариант был слишком рискованный.

Да и если увидит кто, что я в реку сигаю, то от ведовства уже не отпереться.

— Не прорубь то была, — строго поправила старуха, — иордань.

Иордань? Значит, это была ночь на Крещение?





Глава 5. По воду


— Бабушка, а зовут-то вас как? — мне следовало спросить это гораздо раньше.

Она уже хлопотала у печи, готовя обед, а мне было стыдно, что я не могу ей помочь. Я попыталась подняться с кровати, но у меня закружилась голова.

Да и не сильна я была в тех занятиях, что было обычными в этом времени. Я не умела топить русскую печь, не умела прясть и вышивать. Да как вообще можно вести хозяйство, в котором нет ни стиральной машинки, ни аэрогриля?

— Прасковья Лександровна, — ответила она, ловко поддевая ухватом чугунок (у меня так никогда не получится!)

Должно быть, Лександровна означало «Александровна».

— А Коршунов он кто?

— Князь. И кромешник. Говорят, с самим государем Иоанном за одним столом сиживал.

— А кромешник это опричник? — решилась я уточнить?

— А хоть как их назови, лучше не станут, — одной фразой выразила свое к ним отношение хозяйка и принялась резать темный ржаной хлеб.

— Пойдем-ка исть, девка!

На сей раз встать у меня получилось. Пошатываясь, я дошла до стола, села на лавку.

Мяса на обед не было. Но были уха, вареная репа и соленые грибы. А еще топленое молоко и вкусные открытые пироги с ягодами, которые Прасковья Лександровна назвала сковородниками.

— Я помню, что Коршун на реке сказал, что ведовство — государево дело. Так почему же он оставил меня у вас, а не повез в столицу?

Мне было страшно думать о том, что за меня возьмется царский сыск. В тюрьмах здесь наверняка применялись пытки, под которыми скажешь что угодно, в том числе и признаешься в колдовстве.

— Да куда тебя бездыханную-то везти было? Да и по каким-то делам он с товарищами поспешал в другую сторону. Должно быть, на обратном пути заедут снова. Уж ты к тому времени придумай, что ему сказать.

— Да что я ему могу сказать, бабушка? — вздохнула я. — Я даже не знаю, как Ульяна с ним разговаривала, как обращалась к нему. Назову я его как-нибудь не так, и он сразу поймет, что я — не она. Он уже заподозрил неладное, сказал, что она плавать не умела и спросил, кто я.

Интересная всё-таки штука получилась — когда Ульяну в ведовстве обвинили, ведьмой она не была. Но сейчас в ее теле я. И я-то буду вести себя не так, как она, и это все заметят. И мое странное поведение лишь подтвердит их первоначальное обвинение.

Да, на Руси, в отличие от Западной Европы, инквизиции не было, и массово ведьм на кострах не жгли. Но даже если меня просто отправят в тюрьму, то приятного в этом мало.

— Ох, девка, тут я тебе не подскажу, — сочувственно покачала головой хозяйка.

Я ведь даже если кого из родных Улиных встречу, не признаю их. И на местности я тут не ориентируюсь. Я не знаю самых элементарных вещей — где местные жители берут дрова, где находится церковь, как тут принято здороваться.

— А Уля любила его?

Наверно, это был глупый вопрос. Если договоренность об их свадьбе была достигнута еще тогда, когда они были детьми, то их чувства друг к другу не имели никакого значения. Девушка не пошла бы против воли отца.

Но старушка вдруг кивнула.

— Как не любить? Любила. Без него ей свет белый был не мил. Они уж давно должны были быть ожениться, да каждый раз что-то срывалось — то жениха царь-батюшка вызвал, то невеста занедужила.

Значит, не сильно он на ней хотел жениться, раз за столько лет возможности не нашел. Но сейчас это было даже к лучшему. Куда хуже было бы его женой оказаться. А так, если выкручусь, пересижу тут, у бабы Прасковьи, до следующей Крещенской ночи. А там, может, и домой вернусь.

Через пару дней я решилась выйти на улицу. Замучила совесть — каждый раз, когда я видела, с каким трудом Прасковья Лександровна заносила в избу ведра с водой, я чувствовала себя паразитом. А вода здесь, увы, не текла из крана.

Хозяйку еще до рассвета позвали на тяжелые роды. В окно поскреблись, и мужской голос забубнил про Акулину, которая третий день не может разродиться. Прасковья, кряхтя, собрала узелок: травы, нож, чистые холстины.

— Дверь никому не отпирай, — сказала она уже с порога. — Достань потом щи из печи, поешь. И на улицу носа не кажи. Нечего пока людям глаза мозолить.

Я честно собиралась сидеть тихо. Но коса… Коса у Ульяны была до пояса, толщиной в руку. И волосы были не мыты уже несколько дней.

И я решила, что помою только косу. Но когда помыла голову, захотелось помыться и самой. Благо, что чистая рубаха у меня была. Да и вообще одежды у боярской дочери тут хватало. Была ли у хозяйки баня, я не знала, поэтому решила ополоснуться в избе. Конечно, наплескала воды на пол, так что помыла и пол.

Так и оказалось, что в ведрах совсем не осталось воды. А Прасковья, возможно, вернется от роженицы только ночью. Не пойдет же она в потёмках за водой? То-то она меня за чистую косу «похвалит».

Нет, пора мне и самой сделать что-то полезное. Хватит на чужой шее сидеть. Рано или поздно мне придется выйти из дома. Так почему бы не сейчас?

Одевалась я долго. В прошлый раз я была на улице в одной сорочке, но сейчас утеплилась основательно — шерстяной платок, овчинный тулуп, варежки. Дольше пришлось повозиться с обувью, потому что ни сапог, ни валенок я не нашла. Зато тут были лапти!

То, что в них ходили летом, я знала. Но не зимой же! Оказалось, что и зимой. И это как раз оказались зимние лапти. Только прежде, чем надеть их, нужно было намотать на ногу шерстяную портянку. Худо-бедно справилась и с этим.

Ну, вот, не так и страшно. А уж с коромыслом я как-нибудь управлюсь, правда? Ну, что может быть хитрого, чтобы сходить с вёдрами к проруби на реке? С этим наверняка справится даже ребенок.





Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Пять детей вдовы Коваль"

Арина Теплова





Глава 6. (Не)хитрое дело


Я вышла на крыльцо и зажмурилась — так ярко было от белого снега. Мороз щипал ноздри. Изба Прасковьи стояла на отшибе, у самого леса, и вниз, к реке, вела натоптанная тропа. Где-то мычала корова, где-то стучал топор. Обычный день.

В кино женщины с коромыслом ходили будто лебедушки. Не ходили даже, а словно плыли. Но даже сейчас, когда на нём висели всего лишь пустые ведра, идти было не так-то просто. Ведра раскачивались, норовили слететь с крючков.

Я шла и считала шаги, чтобы не думать о реке. Сто двадцать. Сто двадцать один. Не думать о том, как холодная вода входит в горло. Сто двадцать два.

Ниже по берегу, у церкви, по-прежнему стоял ледяной крест, уже припорошенный снегом. Воспоминания накатили с такой силой, что стало трудно дышать.

К счастью, воду брали не там. Выше по течению темнела другая прорубь, поменьше, обставленная вешками. Лёд вокруг нее был утоптан чуть не до зеркального блеска. Три бабы с корзинами полоскали там бельё. Деревянный брусок с ручкой (я видала такие в музее) шлёпал по мокрому холсту, над водой висел пар, а бабы спорили так громко и весело, что я почти успокоилась.





— Здравствуйте! — бодро сказала я.

Брусок замер в воздухе. Самая молодая из прачек выронила рубаху, и ту тут же потащило течением к краю льда. Девка выхватила ее в последний миг, не сводя с меня глаз. Стало так тихо, что было слышно, как капает с белья вода.

Значит, «здравствуйте», не годится. Я судорожно перебирала всё, что знала о Руси этого или более раннего времени. Два семестра истории государства и права, несколько фильмов (особенно к месту был «Иван Васильевич меняет профессию») и мультики про трёх богатырей (но говорящего коня-советчика у меня тут не было).

— Бог в помощь! — поправилась я.

— Спаси Бог! — отозвалась старшая, дородная баба в синем платке. И тут же, спохватившись, перекрестилась двумя перстами.

Остальные, на всякий случай, сделали то же самое.

Я сделала шаг к проруби. Бабы мгновенно расступились, словно я была чумной.

— Сама воду носит, — шепнула молодая. — Боярская дочь, а с коромыслом.

— Какая она теперь боярская? Аграфена Григорьевна, сказывают, и на порог ее не велела пускать.

— А может, ее к воде тянет? — прошелестела третья, сухая и остроносая. — Водяной, бают, своих не отпускает. Кого раз взял, тот всё одно к нему воротится.

— Тьфу на тебя, Лукея!

— А что «тьфу»? Ты погляди, как ступает. Будто земли не чует.

Ступала я так потому, что лапти скользили по льду. Но объяснять не стала.

Я опустила ведро в прорубь. Оно легло на бок. Вода хлынула внутрь, веревочную ручку рвануло. Ведро потянуло вниз, а вместе с ним, показалось мне, и меня. Черная вода качнулась у самых ног. И меня снова накрыло воспоминаниями.

Сначала вспомнилась первая полынья. Мне девять лет, речка, тонкий лёд, и мальчишки орут: «Слабо?» Тогда меня вытащили за капюшон зимнего пальто (до сих пор помню, что оно было зеленого цвета), а я потом год не могла подойти не то, что к реке, а даже к наполненной ванне.

Потом вспомнилась та прорубь, что была неделю назад: пятерня в волосах, веревка, зеленый лед над головой.

Пальцы разжались сами. Ведро булькнуло, качнулось, нырнуло под край льда и пропало. Бабы хором ахнули.

— Водяному отдала, — с мрачным удовольствием сказала Марфа. — Откупилась. Я ж говорила.

— Это ведро Прасковьи, — сказала я, глядя в прорубь.

И как я теперь покажусь ей на глаза? Нечего сказать, помогла по хозяйству.

И тут где-то неподалеку закричал ребенок. Крик был тонкий, короткий и сразу оборвался. Я обернулась. Метрах в тридцати из полыньи торчала голова в меховой шапке, и две руки цеплялись за край. Край обламывался, руки цеплялись снова.

— Митька! — завопила молодая баба и бросилась туда напрямик. — Митенька!

Я успела схватить ее за рукав.

— Стой! Провалишься, двоих тащить придется!

— Пусти, ведьма!

Она не хотела понимать, что раз лед в том месте не выдержал ребенка, то не выдержит и ее саму.

— Беги за мужиками! — я толкнула ее к берегу. — Пусть тащат верёвку, багор, жерди, что найдут!

Она застыла на миг, а потом побежала. И остальные припустили за ней. А я осталась на льду одна с коромыслом в руках.

В школе на уроках ОБЖ нас учили, как действовать в подобной ситуации — лечь, распределить вес и тихонько ползти, протягивая не руку, а какой-нибудь предмет. Коромысло как раз сгодится.

Я легла на живот, ото льда веяло холодом даже сквозь тулуп. Но я поползла, толкая перед собой коромысло. Лёд тонко поскрипывал, и у меня затряслись руки.

Мальчишке было лет семь. Глаза огромные, а губы белые. Дальше ползти нельзя, иначе я тоже окажусь в воде.

— Не лезь на край! — крикнула я. — Хватайся за коромысло!

Он ухватился, я потянула. Шло тяжело — одежда мальчишки намокла и весила, должно быть, не меньше, чем он сам.

— Бей ногами по воде! Ложись на лёд!

Он выбрался на лёд грудью, потом животом. Край треснул, Митька соскользнул обратно, на миг погрузился в воду, но забарахтался с удвоенной силой. Но крюк из рук не выпускал.

Я тянула его изо всех сил, а руки у Ульяны были слабые, тонкие. Такими руками только пяльца да иголку держать.

И вдруг стало легче, будто кто-то подтолкнул мальчишку снизу. Он вылетел на лёд как пробка. Я поползла назад, волоча и коромысло, и Митьку. И только когда мы добрались до крепкого льда, я встала на четвереньки и обернулась.

В черной воде полыньи что-то медленно повернулось и ушло вглубь. Что-то большое.

Рыба, наверно. Конечно, рыба.





Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Мама-попаданка и лавка маленьких чудес"

Александра Каплунова





Глава 7. Оговорка


С берега уже бежали мужики с баграми, бабы, собаки. Впереди нёсся тот самый рыжебородый мужик, что недавно пытался меня утопить. Увидев меня, он встал как вкопанный.

Мать подхватила Митьку, завыла, принялась тереть ему снегом лицо.

— Ему в тёплую избу нужно. Всё мокрое снять, замотать в сухое. И на печь не сразу, пусть сначала рядом посидит. И напоите его чем-нибудь теплым и сладким.

Женщина поклонилась неловко.

— Спаси тебя Бог, боярышня, — тихо сказала она.

Спасибо в этом мире мне сказали впервые. Я так растерялась, что ничего не ответила.

— Она на брюхе по льду ползла, — громко сказала Лукея у меня за спиной. — Ровно гадюка болотная.

— Пока ты, Лукея, на берегу стояла, она мальца из воды вытащила, — вдруг буркнул рыжебородый.

Смотрел он при этом не на нее, а на меня.

Митьку унесли домой, а вскоре разошлась и вся толпа. Даже Лукея, подхватив явно не достиранное белье, засеменила прочь. На льду остались только я и одно ведро Прасковьи.

Я вернулась к проруби. Руки тряслись, тулуп спереди намок и начал дубеть. Нужно было набрать воды и скорее идти домой. Я встала на колени у края, набираясь храбрости, чтобы опустить в полынью ведро.

Солнце зашло за облако, и прорубь превратилась в темное зеркало. И я когда я наклонилась над водой, то увидела отражение. Только сейчас на меня из реки смотрела не Ульяна.

Из воды глядело на меня моё собственное лицо: короткие волосы, родинка над губой. А глаза были испуганно распахнуты. Позади меня в воде горел яркий электрический свет. Больничная палата! Девушка в отражении вдруг медленно подняла руку и перекрестилась. Двумя перстами.

Я отшатнулась и села на лёд. И что только не привидится от волнения?

— Ты хоть не утопиться надумала?

Голос раздался сверху, с берега. Я подняла голову — возле того места, где тропинка спускалась с угора, на вороном коне сидел Коршун.

На сей раз я всё-таки набрала воды. Ведь именно так поступила бы настоящая Ульяна. И даже хорошо, что ведро было только одно. Если бы их было два, мне пришлось бы повесить их на коромысло, а я не была уверена, что смогла бы донести их так до дома. А так я подхватила в одну руку коромысло, а в другую ведро и бодро зашагала по тропинке.

Вернее, это мне казалось, что бодро, а как оно было на самом деле, сказать было трудно.

Почти на самом верху я всё-таки поскользнулась и едва не пролила воду. Но устояла на ногах. Тропинка вывела меня прямиком к Коршуну, а поскольку я не знала, как мне следовало вести себя с ним, я остановилась и поклонилась ему. По крайней мере, девицы в кино поступали именно так.

— Доброго дня, княжич!

Возможно, мне следовало промолчать, но ведь Ульяна была знакома с ним с детства, а значит, должна была хоть что-нибудь ему сказать.

Он спрыгнул с коня и оказался прямо передо мной — высокий, красивый. Если бы мы встретились с ним при других обстоятельствах, он наверняка смог бы меня заинтересовать. Но сейчас он был удавом, а я кроликом. А кролик вряд ли может испытывать к удаву какие-то другие чувства, кроме страха.

— Ну, здравствуй, Уля!

Надежда на то, что я смогу пройти мимо без разговора с ним, испарилась. Да и Прасковья же сказала, что в прошлый раз он торопился по делу и только поэтому не стал допрашивать меня сразу.

Я попыталась улыбнуться, но получилось это у меня плохо.

— Помнишь ли ты, как в детстве мы с тобой катались на салазках вот с этой горы? — он указал на тот склон, по которому я только что поднялась.

Склон и в самом деле вполне подходил для такой забавы. Я несмело кивнула. Прасковья Лександровна говорила, что они были обручены с детских лет. Так почему бы им и не кататься вместе с горки?

Я по-прежнему смотрела на снег. Но в этот момент рука Коршуна вдруг схватила меня за подбородок, задрала голову, заставляя посмотреть ему в глаза. И ярость, которую я в них увидела, заставила меня содрогнуться.

— Кто ты такая, ведьма? — выдохнул он мне прямо в лицо. — Как оказалась на месте Ульяны?

Это был отличный вопрос, я и сама хотела бы знать на него ответ. Мелькнула даже мысль во всём ему признаться. Может быть, если я скажу ему правду, он скорее придумает, как нам с Улей вернуться на свои места? Но риск был слишком велик.

Нет, до тех пор, пока он не уверен на сто процентов, что я не Ульяна, он по старой дружбе наверняка не станет поступать со мной как с ведьмой. Ну, а то, что я веду себя не совсем адекватно, вполне объяснимо.

— Не понимаю, о чём вы… ты, — я понятия не имела, как она к нему обращалась — на «вы» или на «ты».

— О том, что мы никогда не катались с этой горы, — ледяным тоном сказал он. — Я старше Ульяны на десять лет. И когда она была ребенком, я уже вырос из этих детских забав.

Я могла бы догадаться об этом и сама. Но какая разница? Если бы не на этом, так он подловил бы меня на чем-нибудь другом.

— Прости, я ничего не помню, — выдала я заранее заготовленную версию. — После того, как меня едва не утопили в проруби, всё, что было раньше, будто покрылось туманом.

— Ты назвала меня княжичем, — обвиняющим тоном произнес он. — А княжичем я был лишь до смерти отца.

Нет, ну надо же было так проколоться! С какой стати я сказала «княжич», а не «князь»?





Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Екатерина. Новая звезда рода"

Ника Цезарь





Глава 8. Отец


— Говорю же, князь, не помню я ничего! — замотала я головой. — Должно быть, головой о лёд ударилась. Что-то всплывает в памяти, но редко. Тут помню, тут не помню.

Конечно, разговаривала я совсем не так, как тут было принято. Но откуда мне знать, как принято?

Вспомнилась вдруг фраза Якина из «Ивана Васильевича»: «Поелику мы зело на самолет опаздываем». Ну, а что, она бы пришлась весьма кстати, мне как раз нужно нежелательного разговора избежать.

Что он там еще говорил? Вельми понеже, весьма вами благодарен? Челом бью?

— Вот и назвала тебя княжичем, как когда-то называла, — продолжала лопотать я.

Раз он был когда-то княжичем, значит, она точно его так называла.

Мне показалось, что на его лицо при этих моих словах набежала тень. Может быть, он вспомнил то время, когда они были женихом и невестой, и почувствовал что-то вроде вины?

Взгляд его был прикован ко мне. Он словно пытался найти во мне то, что подтвердило бы или опровергло его догадку.

— Добро бы тебе всё в память привести, — выдохнул он.

Я не сразу сообразила, о каком добре он говорил. Но потом поняла, что «добро бы», наверно, означало «лучше бы». Похоже, мне теперь каждую фразу в голове переводить придется. С русского на… тоже на русский, только совсем другой.

— Приведу, князь! — закивала я. — Непременно приведу. Только не сразу.

Лишь бы он меня сейчас в какой-нибудь острог не потащил. Или куда там ведьм сажать полагается? И допрос с пристрастием не устроил. А потихоньку я выучу всё то, что должна была знать Ульяна. Что-то Прасковья Лександровна подскажет, что-то примечу сама.

— Ладно, — вдруг согласился он, — опосля поговорим!

Причину такой сговорчивости я поняла довольно быстро — чуть в стороне, за деревьями его ждали те, кого народ называл кромешниками. Значит, ему всё еще нужно было заниматься своими важными делами и на бывшую невесту отвлекаться он не мог. Вот и хорошо.

Он одним махом вскочил в седло, натянул поводья. Конь взвился и, взметая хлопья снега, помчался прочь, унося на спине того, кого мне теперь так сильно нужно было бояться.

А с меня будто тяжелая ноша спала. Но я еще долго не могла двинуться с места. Так и стояла, опустив ведро на землю.

Большой ли была деревня, в которой я оказалась, я пока не понимала. Отсюда была видна только часть ее, другая была скрыта деревьями. Тянулась она по берегу реки. Дома, по большей части, были низкими, занесенными снегом почти до самых крыш. Но были и несколько более богатых изб, пятистенок и шестистенок, какие-то даже в два этажа. Эти были срублены из толстых бревен и украшены красиво расписанными наличниками на окнах.

А на другой стороне реки высился терем — должно быть, там и жил отец Ульяны. По крайней мере, это сооружение было похоже на дом, который мог принадлежать боярину. Он был будто соединен из нескольких разных частей. Крутые шатровые крыши были покрыты деревянной черепицей. Окна в тереме были совсем не такими, как в деревенских домах — больше в размерах, арочного типа, с переливающейся на солнце слюдой. Был там и нарядный балкон, выкрашенный, как и ставни на окнах, в красный цвет.

Интересно, была ли Ульяна счастлива в своей семье? То, что ее не любила мачеха, уже было понятно. А вот любил ли отец? Или младшая сестра? Тоже вряд ли, иначе бы они не лишили ее жениха.

Мороз начал щипать мои щеки, и я подхватила ведро и побрела к Прасковьиной избе. Нужно будет еще как-то объяснить хозяйке потерю ведра. И не просто объяснить, а и чем-то компенсировать. Она и без того на меня тратится, а у самой хозяйство бедное.

Я как раз входила во двор, когда услышала звук бубенцов. В фильмах такой звук предварял появление тройки лошадей — непременно белых, с длинными гривами. Здесь же лошадь была одна, но сани, в которые она была запряжена, были красивыми, ярко расписанными, покрытыми мохнатой медвежьей шкурой. И сидел в них тот самый немолодой мужчина, которого на реке я назвала батюшкой.

Сани остановились перед самой нашей калиткой. Вернее, назвать это калиткой было нельзя. Это был проем в изгороди, в который вставлялись две недлинных жерди. И одну из этих жердей я как раз сейчас и держала в руках, намереваясь закрыть за собой проход.

Боярин неторопливо вылез из саней, пошел ко мне. Сегодня на нем был другой кафтан, то тоже богатый, отороченный мехом. А может, это называлось не кафтаном, а как-то по-другому. И сапоги, под которыми поскрипывал снег, были явно дорогими, из хорошей кожи. Такой человек лапти не наденет.

Почему-то сейчас я не испытывала того страха, который испытала при встрече с Коршуновым. Всё же боярин был отцом Ули и не должен был желать ей зла. Да и не в его интересах, чтобы его дочь объявили ведьмой, ведь это бросило бы тень на всю семью.

Перед глазами снова встала недавняя картина — как меня хотели снова опустить в прорубь, а этот человек смотрел на это и не вмешивался. Слова не сказал, чтобы за меня заступиться.

Эх, и что же я не спросила Прасковью, как его зовут! Потому что называть его снова батюшкой я не собиралась.

Он остановился в паре шагов от меня. Теперь, когда я смотрела на него уже почти спокойно, он показался мне старше, чем я подумала изначально. Морщинистое лицо с крупным носом, седая борода, в которой уже почти не видно было темных волос.

Мы переглядывались с ним не меньше минуты. Должно быть, он ждал, что я ему поклонюсь, поприветствую. А я молчала.

Наконец, он произнес:

— Ну, здравствуй, доченька!





Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Невеста понарошку, или Фиктивная семья для дракона"

Мила Синичкина





Глава 9. Искра


Доченька? Как мило! Может быть, он еще и обнять меня решит?

Но нет, он явно понял, что это было бы перебором. Хотя то, что он назвал меня доченькой, меня порадовало. Значит, в отличии от Коршунова и Прасковьи Лександровны, он не понял, что я — не Ульяна. И всё-таки делать вид, что ничего не случилось, я не собиралась.

— Доченька? — переспросила я. — А что же батюшка, вы раньше своих отцовских чувств не проявили? Что же молча смотрели, как меня в реке топили?

Может быть, и не стоило разговаривать с ним так резко. Наверняка настоящая Уля себе такого не позволяла. Но именно за нее мне и было обидно. И я решила, что имею право получить ответ в том числе и за нее.

Я пожалела, что не спросила Прасковью, как зовут моего нынешнего папеньку. Да и вообще стоило бы больше разузнать о боярской семье — о мачехе, о сестре. О том, как к ним нужно обращаться.

Губы боярина странно зашевелились — будто он жевал что-то во рту — но при этом он не произнес ни звука. И только когда я перегородила створ ворот верхней жердиной, оставляя боярина по другую сторону, он заговорил.

— Там не я решал — народ. Как против народа идти?

Ишь ты! Он, оказывается, демократ!

— Народ? Или мачеха? — уточнила я.

Вот не верилось мне в то, что крестьяне осмелились бы боярскую дочь топить. Да и кто бы их в терем пустил? Там, поди, достаточно слуг, чтобы остановить таких наглецов. И судя по тому, как смутился папенька, он и сам понимал, что без вмешательства Аграфены тут не обошлось.

— Ты свою вину на других не перекладывай, — он напустил в голос строгости. — Ты пошто Софию извести хотела? Ведь сестра она тебе.

Я посмотрела на него повнимательней — неужели он сам верил в то, что говорил? Неужели думал, что Ульяна пыталась отравить младшую сестру?

А может быть, так оно и было на самом деле? С чего я взяла, что Ульяна невиновна? Может быть, она любила Павла так сильно, что решилась на убийство? Этой версии исключать тоже было нельзя. Но в таком случае чем объяснялось ее собственное отравление? Ошибкой? Пыталась отвести от себя подозрения и выпила яду больше, чем было нужно? Или ее замучила совесть после того, как она попыталась навредить сестре, и она решила отравиться? Да, такое было возможно, но мне не хотелось в это верить. И не только потому, что я оказалась в теле этой девушки.

По тому немногому, что я знала о своей предшественнице, я сделала вывод, что Уля была доброй и мягкой девушкой, чем окружающие и пользовались. Особенно ее мачеха.

— Софию я не изводила, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. Уж это-то я могла утверждать железно. И даже если настоящая Уля была преступницей, я за это ответственность нести не собиралась. — А вот вы, батюшка, как могли допустить, чтобы жених… — тут я едва не сказала «жених Ульяны», — чтобы мой жених стал женихом моей сестры?

— Будто сама не знаешь? — буркнул он. — На что ты, хворая, ему нужна была? Ему здоровая баба потребна. Чтоб ребятишек народила. Ты и сама с этим согласная была. Сказала, что так и ладно, лишь бы ему хорошо было.

Я стиснула зубы, чтобы не вырвалось крепкое словцо — то-то шок бы испытал боярин! Теперь Ульяну мне стало еще жальче — ради любви к Коршунову она отказалась от своего счастья рядом с ним, отдала его сестре. Лишь бы ему хорошо было! Нет, ну надо же! А этот тип хотя бы оказался способен такую жертву оценить? Или воспринял это как должное?

— Ладно, проехали, — выдохнула я и тут же прикусила язык. Нужно уже научиться быть сдержаннее. — Вы зачем, батюшка, пожаловали-то? Домой меня позвать?

Честно говоря, возвращение в боярский терем не радовало, а пугало меня. Именно там Ульяну и отравили. Там хозяйка ее мачеха, и слуги наверняка пляшут под ее дудку, а значит, сделают то, что она прикажет, и не заметят того, что она потребует не замечать.

Но краска стыда, залившая лицо боярина, показала мне, что прибыл он отнюдь не для того, чтобы позвать меня домой. Похоже, был Улин папенька подкаблучником — как в старых добрых сказках про Золушек. А я еще, когда читала подобное, всегда удивлялась, почему папаша свою родную дочку не защищал. Вот, представилась возможность выяснить.

Хотя здесь, в отличии от сказок, София тоже была для него родной. Да еще и младшей и наверняка любимой дочерью.

— Тут, дочка, такое дело… — он замялся, не зная, как перейти к тому, ради чего он, собственно пришел, — Аграфена-то теперь тебя к Софийке близко пускать не хочет. Уж ты понять ее должна. Она мать, за свое дитя боится. Так что в терем тебе ходу нет. Да и тебе самой сподручней, поди, у Прасковьи-то будет. Ты еще нездорова, а Прасковья тебя скорей на ноги поставит.

Тут он снова стушевался. Сообразил, должно быть, что я и так уже на ногах стою и даже ведро с водой с реки притащила.

Но то, что он говорил, вполне вписывалось в то, чего хотелось мне самой. Поэтому я кивнула. Но и получить с паршивой овцы хоть шерсти клок я тоже хотела.

— Да неудобно мне, батюшка, Прасковью Лександровну объедать. Она живет бедно, а еще и меня кормить должна.

— Съестное пришлю, нынче же вечером слуг отправлю, — он чуть воспрянул духом от того, что хоть что-то мог для меня сделать. — И сундук с одежкой пришлю. Ты уж на меня, Ульянка, не серчай. Ты уж веди себя тише воды, ниже травы. А там, глядишь, всё и образуется. Как Софийка замуж-то выйдет, так, может, и домой вернешься.

Ох, какая щедрость! Я даже не нашла, что сказать в ответ. А он продолжил:

— Сама же знаешь, надо нам с Коршуновыми породниться. Иначе искра в роду пропадет.

Что? Искра? Какая еще искра?





Глава 10. Печь


Мне захотелось спросить это и вслух, но я остереглась. Настоящая Ульяна наверняка должна была это знать сама. Хотя если я намерена и дальше придерживаться легенды о потере памяти, то неплохо было бы и папеньке об этом сообщить.

— Не понимаю, о чём вы, батюшка. Я опосля, — слово «опосля» я слышала когда-то в детстве, и оно показалось мне сейчас как раз уместным, — купания в ледяной воде мало что помню. Будто память мою… — я хотела сказать «стерли», но подумала, что он не поймет, — кто-то из моей головы выкинул.

— Эвоно как! — удивился он. — Ну, про искру, дочка, так сразу и не расскажешь.

С соседнего двора донесся до нас женский голос, кликавший ребятишек в избу, и папенька вздрогнул и будто спохватился.

— Ну, в другой раз договорим, дочка! — он кивнул и пошел к своим саням.

А я снова взялась за ведро.

К возвращению Прасковьи я уже прибралась в избе, намыла деревянную посуду. В доме стало ощутимо прохладно, но я еще боялась сама растапливать печь — ладно бы та была простой, тогда бы я попробовала, но к русской подступиться не решилась.

Хозяйка вернулась только к утру следующего дня — усталая, но довольная. Родился мальчик, и оба — и ребенок, и мать чувствовали себя хорошо.

Когда она начала растапливать печь, я старалась запомнить каждое ее действие. Вот она положила параллельно друг другу два полена, потом три полена поперек них, потом еще три сверху. Укладывала она дрова ухватом, и выходило это у нее восхитительно ловко. Но когда это попыталась сделать я сама, то едва не развалила всю эту башенку. Между поленьями она поместила бересту.

Но для меня еще более сложным оказалось добыть огонь. В двадцать первом веке я даже спички использовала редко, а тут еще не было и их. А высекать искры кресалом по кремню было тем еще удовольствием. Искры летели куда угодно, только не на мох, который, вроде бы, лежал рядом. Так что прежде, чем у меня получилось поджечь мох, я поранила пальцы.

— Вот чтобы каждый раз эдак не стараться, нужно угли-то в печи золой засыпать, чтоб они не прогорели, — поучала Прасковья. — Они и будут тлеть до утра. А утром только поворошить их, да подложить лучину али бересту.

Я пыталась запомнить каждое движение, но прекрасно понимала, что у меня так хорошо ни за что не получится.

Мы растопили печь и чуть пригнулись — печь топилась по-черному, и вылетавший из нее дым плотным слоем висел под потолком, чуть выше трав и веников. Он выходил на улицу через маленькие оконца, служившие вытяжками.

Это было не слишком удобно — потолок и верхние венцы были черными. Но, насколько я знала, такая печь без трубы почти все свое тепло отдавала дому, что позволяло экономить дрова. А еще дым дезинфицировал помещение, уничтожал грибок и паразитов, и делал бревна, из которых была сложена изба, более прочными.

Из курса истории я знала, что на Руси существовала и дымная подать — налог на дым, которые платили только те хозяйства, у которых была печь с трубой, что тоже не способствовало появлению изб, топившихся по-белому.

Когда печь была растоплена, я приступила к разговору. В утоплении ведра я всё еще не призналась, а сама Прасковья от усталости еще не заметила его отсутствия. Но начать я решила с другого.

— Прасковья Лександровна, а как моего здешнего папеньку зовут?

— Федором Ефимовичем, — усмехнулась она. — Захаровы вы. И род свой ведете уже много веков.

— А искра? — я зачем-то чуть понизила голос. — Что за искра в этом роду?

Конечно, Прасковья могла ничего об этом не знать. Вряд ли подобная информация распространялась за пределами терема. Но пока мне достаточно будет даже простых слухов.

Но она знала.

— Дар это.

Ну, что-то подобное я предполагала и сама. Вот только в чём он заключался?

— Видеть они могут то, что другие не видят.

Яснее мне не стало. А Прасковья не торопилась, говорила медленно.

— Вот идешь ты по лесу, грибы, скажем, собираешь. Наклонилась за обабком-то, а того не видишь, что возле него сам леший сидит. А они, Захаровы-то, видят.

Ох! Этого мне только не хватало!

— И Ульяна тоже видела? — это я спросила уже совсем шепотом.

Прасковья покачала головой.

— Нет. Эта искра не у всех Захаровых. У Ули ее как раз не было. А вот у Софийки она есть.

Значит, у Ульяны этого дара не было, а у ее сестры он есть. Может быть, именно поэтому Коршун ее и выбрал?





Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Мама из другого мира. Хозяйка разорённого поместья"

Рина Вергина





Глава 11. Мачеха


Было ли мне обидно, что искра была не у Ульяны, а у ее сестры? Да, пожалуй. Но лишь самую малость.

Но прежде, чем я ощутила эту обиду, я успела удивиться тому, что про лешего Прасковья сказала так запросто, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном. Как будто эти лешие под каждым кустом сидели.

— А Захаровы только леших видят или кого-то еще?

Прасковья пожала плечами:

— Да кто их разберет? Разве же они скажут? О таком говорить не принято. О таком больше молчат. Но, поди, не только лесовиков. Может, и суседков видят, и водяников. А то и кого еще.

Водяником она наверняка назвала водяного. А вот кого она назвала суседком?

— Суседок-то кто такой? — удивилась Прасковья, когда я спросила об этом вслух. — Дак ведь известно кто — тот, кто тут, в дому за печью живет.

Значит, это был домовой.

— Но суседка-то и я видала. Своим-то он, быват, и показывается. Я ему иной раз за печку-то краюшку хлеба кладу или молоко в плошку-то наливаю, чтобы сильно-то не серчал. А вот с лесовиком-то лучше не встречаться. А уж коли встретился, так нужно скорёхонько одежку снять да и надеть ее снова наизнанку и задом наперед.

Про такие способы оберега я слыхала и в двадцать первом веке, вот только тогда они воспринимались совсем по-другому. Впрочем, я и тут выслушала слова Прасковьи почти спокойно. Лесовиков и водяников, кажется, никто из жителей деревни не видел. А то, что их видели Захаровы, ни о чём не говорило. Может быть, это было ничем иным, как желанием боярской семьи как-то выделиться среди других. Вот и придумали себе эту искру. А на самом деле никаких тайных способностей у них и нет. Долго ли сделать вид, что ты кого-то приметил под кустом?

Но Прасковье я, конечно, об этом не сказала. Я всё равно не смогу ее переубедить, так зачем же с ней ссориться. Тем более, что ничего особенного она не делает. Ну, ставит молоко за печку, так разве есть от этого кому-то вред?

Жаль только, что подобные обереги не защищали от злых людей.

Когда на следующий день к дому Прасковьи подкатили уже знакомые мне сани, я подумала, что это кто-то из боярских слуг привез продукты и Ульянины наряды. Собственно, так оно и оказалось, но, помимо слуги, который втащил в избу сундук, через порог переступила и женщина лет сорока или сорока пяти. Она была красивая, статная.

На сей раз на ней не было кокошника, но даже если бы она приехала не на этих санях, я всё равно бы ее узнала — я видела ее на реке рядом с отцом Ульяны. А значит, это и была Аграфена Григорьевна.

Она перекрестилась на икону, стоявшую на божнице, а потом обвела взглядом избу. Мне показалось, что губы ее брезгливо скривились. Но вслед за этим на губах появилась улыбка. Наверно, ее радовало, что вместо того, чтобы находиться в боярском тереме, я жила в крестьянской избе.

— Ну, здравствуй, Ульянушка!

Я не знала, как Ульяна обращалась к мачехе, поэтому предпочла молча кивнуть. Но гостья, наверно, на теплые объятия и не рассчитывала.

— Федор Ефимович сказывал, ты уже по воду на реку ходила. Стало быть, на ноги поднялась. А вот сестрица твоя до сих пор лежит хворая.

Она произнесла это обвиняющим тоном.

— Вы, матушка, будто упрекаете меня в чём-то? — я решилась назвать ее матушкой, и судя по тому, что она не удивилась, так называла ее и сама Уля.

— Это уж тебе видней, виновна ты в чем или нет, — уклонилась она от прямого ответа. — Ну, да что было, то прошло. Коли не станешь ты боле препятствий Софии чинить, так и я на тебя зла держать не стану. Коршун ныне не твой жених, а ее.

— Это я знаю, матушка. Могу пообещать, что до самой их свадьбы подходить к сестре не стану. Только уж и вы меня не трожьте.

Чем скорее они поженятся, тем для всех будет лучше. София уедет из этих мест, да и у Коршуна не будет причин часто тут появляться. А в их отсутствие, может быть, и мачеха потеряет ко мне интерес.

В избу снова вошел слуга, который теперь нес наполненный чем-то мешок. И только когда он вышел, Аграфена сказала:

— Тогда, Ульяна, давай так уговоримся — я тебя трогать не стану, а ты сделаешь то, что мы с Федором Ефимовичем тебе велим.

Она подошла ближе и явно ждала от меня ответа. Теперь я смогла рассмотреть ее получше. У нее было белое лицо с румяными щеками и черными бровями и глазами. Она была намного младше Улиного отца.

— И что же вам нужно, матушка?

Не думала же она, что я соглашусь, не узнав толком, что им от меня требовалось?

— Замуж ты выйдешь.

— Что? — ахнула я. — Да вы же сами говорили, что хворая я, чтобы замуж выходить.

Нет уж, замуж я не собиралась.

— Для князя Коршунова хворая, — уточнила Аграфена. — А для другого сгодишься. Жених-то не кота в мешке берет. И раз согласен, стало быть, так тому и быть.

Жених согласен? Да когда они успели с ним договориться?

— Жених? Да кто он?





Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Мама-попаданка. Я верну свою дочь!"

Елена Белильщикова





Глава 12. Жених


Аграфена ответила не сразу. Сначала неторопливо расправила складки на шубе, словно давая мне время приготовиться.

— Тимофей, Никифора-старосты сын.

Имя мне ничего не сказало. Но у печи что-то звякнуло — Прасковья Лександровна выронила ухват. Значит, ей это что-то говорило.

— Старосты? — переспросила я.

— Парень видный, — продолжала мачеха таким тоном, каким расхваливают на ярмарке быка. — Первый на селе кулачный боец. На Масленицу как стенка на стенку пойдут, так против него никто не устоит.

Прекрасно! О таком муже я как раз и «мечтала». Я почему-то сразу вспомнила «Домострой». Мужу там дозволялось «учить» жену — и вот кандидат с талантом махать кулаками.

— Матушка, — я изо всех сил старалась говорить спокойно, — но ведь это мезальянс.

Аграфена моргнула.

— Чего?

Ну, вот! Опять мне на язык лезут слова, которых тут знать просто не могут.

— Не ровня он мне, говорю, — поправилась я. — Я боярская дочь. Род Захаровых уже много веков свою историю ведет. А тут сын деревенского старосты. Что люди скажут? Как знакомые батюшкины на него смотреть станут?

Мне казалось, что довод был железный. Здесь всё держалось на чинах и родословных. Кто кому кланяется, кто где за столом сидит. Отдать боярышню за мужика значит опозорить весь род.

Но Аграфена рассмеялась.

— Люди? Люди, Ульянушка, уже всё сказали. Неделю тому, на реке. Ты их речей не слыхала разве?

Она подошла совсем близко, провела рукой по моей голове, заправляя за ухо выбившийся из косы локон.

— Боярская дочь в одной рубахе у иордани стояла, — тихо стояла она. — А потом из-подо льда выплыла. Думаешь, люди об этом забыли? Павел Васильевич тогда людей разогнал, потому как ему еще с нами родниться. Но он сказал, что ведовство — государево дело. Хочешь, чтобы он тебя в царский сыск забрал? Там с тобой другой разговор будет. На дыбе и не такие, как ты, во всём признавались.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— А замужество тут при чем?

— А при том, — Аграфена разговаривала со мной как с малым дитем, — что венчаться ты будешь в церкви. При всём селе. Под венцом встанешь, ко кресту приложишься, причастие примешь. А ведьма на таком таинстве не устоит, ее там корчить начнет. Это всякий знает. Устоишь — стало быть, не ведьма. И батюшка свидетель, и весь мир свидетель. Мужняя жена за мужем как за стеной. За нее муж ответ держит, а за мужа — свёкор. Никифор за тебя перед миром поручится. А старосте мир верит.

Я молчала. Самое ужасное было в том, что в ее словах была логика. Чудовищная, средневековая, но логика. Публичная процедура, свидетели. Это действительно могло стать оправдательным приговором. Вот только избавившись от обвинения в колдовстве, я окажусь связанной узами брака с каким-то кулачным бойцом.

— А если я откажусь?

— Или за муж, Улюшка, или в сыск, — Аграфена пожала плечами. — Ни в один монастырь тебя такую не примут. Да и долго ли сказать, что у тебя в сундуке опять травки нашлись, — она скользнула взглядом по сундуку, который только что внёс слуга. — Мало ли что среди сарафанов найтись может.

Это уже была явная и неприкрытая угроза. И мне стало еще страшней.

— Зачем вам это, матушка? — спросила я прямо. — Неделю назад вы смотрели, как меня топят. А теперь спасти хотите?

Она ответила не сразу, и за время этой паузы ответ я нашла и сама.

— Не годится младшей сестре прежде старшей под венец идти. Да и Коршуновым ведьма в свояченицах ни к чему. Софийке на Красную горку венчаться. А до той поры ты должна быть мужней женой.

Значит, дело было в Софии и ее свадьбе с Коршуном. Сестра-ведьма — пятно на невесте. И это куда хуже, чем сестра, вышедшая замуж за мужика.

Я знала, что в Великий пост свадеб не справляли. Стало быть, замуж меня будут выдавать спешно.

— До Масленицы, Улюшка, замуж пойдешь, — подтвердила мои мысли мачеха.

От Крещения до Масленицы недель шесть или семь. Не слишком большой срок для того, чтобы узнать жениха получше.

— Сватов в воскресенье жди, — бросила Аграфена уже от порога. — Да косу переплети, на кикимору похожа.

Дверь хлопнула. Мачеха выплыла вон, впустив в избу морозное облако.

Прасковья подняла ухват, поставила его в угол.

— Значит, Никифора сын, — вздохнула она и покачала головой.

— Бабушка, а кто такой этот Никифор?

— Да ты его видала, девка. Рыжий-то. Который тебя за косу у иордани держал.

Я села на лавку. Ноги вдруг стали ватными. Просто замечательно! Меня выдают замуж за сына человека, который меня топил. Того самого, что «как деды испытывали, трижды в воду». У которого веревка соскользнула с локтя — та самая веревка, за которую он меня должен был на лед вытащить. А он, похоже, вытаскивать уже не собирался.

Но если он меня ведьмой считал, то как мог согласиться на то, чтобы его сын на мне женился? Или «это другое»?

— Отличная семейка, — сказала я вслух. — Будущий свёкор меня утопить пытался, его сын кулаками любит помахать, сестрица моя за моего бывшего жениха замуж собирается, а мачеха, похоже, всё это и устроила. В двадцать первом веке про такое сериалы снимают. На двести серий.

— Чего снимают? — не поняла Прасковья.

Я растерялась, не зная, как объяснить это человеку, который не знает, что такое телевизор. Похоже, что никак. Хотя в сказках, кажется, тоже что-то вроде телевидения было — когда наливное яблочко по золотому блюдечку каталось. Так что, может быть, и объясню.





Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Бюро опальной мачехи-попаданки"

Айрин Дар





Глава 13. Ковшик


Прасковья налила хлебного квасу в деревянную чашку, поставила передо мной и пошла к двери, где у кадки стояли вёдра. Вернее, должны были стоять. А стояло только одно.

Я поняла, что сейчас будет, и зажмурилась. За те полторы суток, что прошли с моего похода к реке, она так и не обнаружила пропажу ведра.

— А второе-то ведро где?

Врать никакого смысла не было. Тем более, что Лукея наверняка уже рассказала эту историю всему селу, может быть, даже с подробностями, которых на самом деле не было.

— Утопила, — выдохнула я.

Прасковья посмотрела на меня.

— Как это — утопила? Нарочно, что ли?

Я замотала головой.

— Я воды хотела набрать, опустила его в прорубь. А оно меня вниз потянуло. Я вспомнила, как меня саму туда… Пальцы разжались, оно под лед ушло.

Хозяйка молчала.

— Я вам отдам, честное слово! Батюшка всякой снеди прислал. А я ему про ведро скажу, он и его пришлет. Ему же не жалко. В тереме, наверно, ведер много. А можно новое заказать. В деревне же их кто-то делает, правда?

Кажется, этим занимались бондари. И не из города же сюда такие вещи привозили.

— А бабы что? — вдруг спросила Прасковья. — Бабы-то видели?

— Видели, — кивнула я. — Одна сказала, что я ведром от водяного откупилась.

И тут хозяйка рассмеялась тем самым каркающим смехом, который я слышала от нее в первый день. Она смеялась так, что ей пришлось сесть на табурет и утирать глаза концом платка.

— Лукея, поди? — выдохнула она наконец.

— Она, — подтвердила я.

— Ну, теперь вся деревня знает, что ты водяному подарки носишь.

Мне стало немного легче. Раз смеется, значит, не сердится. А потом я вспомнила кое-что еще.

— Бабушка, а потом там мальчишка провалился, Митька. Я его коромыслом из воды вытащила. Только… — я понизила голос, хотя в избе никого, кроме нас, не было, — мне показалось, что его кто-то будто снизу подтолкнул. У меня бы самой сил не хватило. Я тащила его, тащила, а потом вдруг раз, и он на льду оказался. А в воде что-то повернулось и ушло вглубь. Что-то большое.

Смех у Прасковьи пропал, будто его ветром сдуло.

— Большое, говоришь?

— Я подумала, что рыба.

Она долго молчала, глядя на огонь в печи.

— Водяник, девка, подарков даром не берет. Ты ему ведро дала, он подарок принял, а за подарок отдариваться положено. Вот он и отдарился — мальца назад вытолкнул.

Да ерунда, конечно. Суеверие. А большое в воде, должно быть, рыба — щука или сом. Но вслух я этого не сказала.

— А ведро я у Ермолая выменяю. На муку, что твой батюшка прислал. А ты, гляди, второе не утопи. Мне вёдер на всех водяников не напастись.

Ночью я не могла уснуть. Прасковья давно похрапывала на печи, грела свои старые косточки. А за печью кто-то шуршал — я старалась думать, что это мыши. Сквозь щель в волоковом оконце тянуло холодом, и я почти до носа закуталась в одеяло.

Теперь мне думалось про то, что сказала мачеха. Свадьба на Масленице с первым на деревне кулачным бойцом. Это было совсем не то, о чём я мечтала. Здесь, в шестнадцатом веке, мне нужно было лишь переждать то время, которое потребуется нам с настоящей Ульяной Захаровой, для того, чтобы вернуться на свои места. А там уж со своими родными пусть она сама разбирается.

В голове крутились варианты, и все они были плохие. Бежать? Куда? Я не знала здесь ни дорог, ни людей. В лесу зимой я замерзну в первую же ночь, если меня раньше не съедят волки.

Оказаться от брака, который мне пытаются навязать? Ведь на венчании нужно будет мое согласие. Но тогда Аграфена опять «найдет» что-нибудь в сундуке, и меня снова объявят ведьмой и увезут в Москву, в сыск.

Признаться во всём Коршуну? Он и сам уже что-то подозревает, так что есть шанс, что он мне поверит. Но когда он узнает, что я попала сюда из двадцать первого века, то не захочет ли он от меня избавиться, чтобы я не рассказала кому-нибудь лишнего? Ведь я же знаю, сколько лет еще будет править Иоанн Васильевич, на кого он войной пойдет, какие реформы затеет.

От этих мыслей меня бросило в жар и захотелось пить. Я выбралась из-под одеяла. Пол был ледяным, и я поджала пальцы. Ночь была лунной, и в избе было не слишком темно.

Я добрела до ведра, зачерпнула ковшом воды, сделала несколько глотков.

А ведь я не сказала Прасковье про то, что там, на реке, в водном отражении я видела себя! Свое лицо, свои короткие волосы, родинку над губой. Конечно, всё это могло быть лишь плодом моего воображения, но я почему-то была уверена, что это мне отнюдь не показалось.

А что, если я снова посмотрю в воду? Вот прямо сейчас, ночью. Эта мысль так завладела моим умом, что снова лечь в кровать я уже не могла.

Я нашарила на печи лучину, запалила ее от углей, которые Прасковья присыпала золой. Получилось не сразу, но получилось. Ковш с водой я поставила на стол, сама села на лавку.





Я понимала, что выгляжу глупо. Сижу и пялюсь на воду. А ведь прежде я решительно не понимала тех, кто гадал на Святках. Хотя я же не гадаю.

Сначала ничего не происходило. В воде отражалось только мое нынешнее лицо, закопченные балки потолка да дрожащий огонек лучины. Я смотрела, пока глаза не начали слезиться.

Но вдруг огонек перестал дрожать. Он стал ровным и белым, а потом словно растекся по всей поверхности.

И я увидела зеркало. А из зеркала на меня смотрела… я. Та, которой я была еще совсем недавно. Только волосы чуть отросли, а на лице было такое выражение, которого я у себя совсем не помнила — растерянное, испуганное.

Ульяна! Она стояла перед зеркалом в моей ванной комнате и осторожно, одним пальцем трогала кран. Потом, видимо, нажала слишком сильно, и из крана ударила струя. Девушка отпрыгнула и перекрестилась. А губы у нее зашевелились — кажется, она молилась.

Я не смогла сдержать улыбку. Я тут воюю с кресалом и коромыслом, а она с краном. Каждому своё.

Раковина медленно наполнилась водой. Ульяна наклонилась над ней, посмотреть, куда уходит вода из этой чудной посудины. И увидела меня.

Она замерла, я тоже. Мы так и смотрели друг на друга сквозь воду, через пять веков.

Я опомнилась первой. Медленно, чтобы она могла прочесть по губам, произнесла:

— Ульяна!

Ее глаза распахнулись еще шире. Она кивнула. Во взгляде ее мелькнул вопрос, который ей даже не нужно было озвучивать. Но у меня не было на него ответа. Я сама не знала, как так вышло, что мы поменялись местами.

Она поняла. По ее щекам (вернее, по моим) потекли слёзы.





Дорогие читатели, предлагаю заглянуть в следующую книгу моба "Мама - попаданка"

"Шанс для попаданки. Мама под запретом"

Валентин Денисов





Глава 14. Иррациональные доказательства


Она протянула руку к воде, и я тоже. Наши пальцы почти соприкоснулись.

И тут слезинка с моей щеки упала в ковшик. По воде пошли круги, и всё исчезло — и раковина, и Ульяна.

— Нет! — вцепилась я в края ковша. — Нет-нет-нет, верни!

— Всё уже, не воротишь! — раздался за спиной хриплый голос.

Я обернулась. Я и не заметила, как Прасковья слезла с печи. Теперь она стояла позади меня в одной рубахе и смотрела не на меня, а на ковш.

— Воду на ночь открытой не оставляют, — сказала она. — И в воду ночью не глядят. Вода, девка, она в обе стороны смотрит. Ты туда, она оттуда. И не всегда там тот, кого ты звал.

— Я видела ее! — прошептала я. — Ульяну! Она там, у меня!

Прасковья подошла, взяла ковшик и выплеснула воду обратно в ведро. При этом она бормотала что-то себе под нос. Потом коротко бросила:

— Спать ложись! Утро вечера мудренее.

И снова, кряхтя, полезла на печь.

Утром Прасковья про ковш не сказала ни слова. Когда я проснулась, она уже возилась у печи, гремела горшками и ворчала, что дрова сырые. Словно ночью ничего и не было.

— Я пройдусь маленько, — я стала одеваться.

Мне нужно было о многом подумать. А думалось у меня всегда лучше на ходу. Перед экзаменами я обычно кругами ходила по парку, что был рядом с домом. Здесь парка не было, зато был лес.

Прасковья обернулась, держа ухват.

— Только по затесям ходи, с тропы не сворачивай. И если окликнет кто, не отзывайся.

Да кто мог меня окликнуть в лесу? Была зима, не лето. Вряд ли кто-то из деревенских шастает в морозы среди елок да сосен.

Я рассмеялась:

— А если это вы меня кричать станете?

— Я тебя по имени не зову, — отрезала Прасковья. — Я тебя девкой зову.

А ведь и правда, она ни разу не назвала меня Ульяной.

В лесу оказалось тихо. Так тихо, что мне стало страшно. Но на стволах деревьев белели те самые затеси — зарубки топором, о которых говорила Прасковья, и я послушно шла именно по ним, как по навигатору.

Я по колено проваливалась в снег, но думать на ходу и в самом деле стало легче.

Итак, мы имеем две стороны: защиты и обвинения. В защите я одна — без адвоката и без малейшего понятия о здешнем праве. И если меня потащат в суд и обвинят в колдовстве, то смогу ли я что-то сказать в свое оправдание?

А вот позиции другой стороны сильны, и мои обвинители находятся совсем в другой весовой категории: мачеха-боярыня да бывший жених из свиты самого царя. Кому на суде поверят — мне или им? Ответ очевиден.

— Ульянушка-а!

Голос был женский, протяжный и ласковый. Я уже открыла рот, чтобы отозваться, но вспомнила слова Прасковьи. «Ежели кто по имени окликнет…»

Это бабы, сказала я себе. Должно быть, пошли за хворостом и перекликаются, боясь заблудиться. Мало ли в деревне Ульян.

— Ульянушка-а-а!

Теперь голос донесся уже с другой стороны. И мне показалось, что он стал ближе.

Я развернулась и пошла обратно по своим следам. Хотела бы побежать, но глубокий снег не давал. Минут через десять я вышла к березе с обломанной, похожей на рогатку верхушке. Хорошая приметная береза, и я ее уже видела. Дважды.

Так, без паники! Я остановилась и заставила себя дышать ровно. Ну, как я могла заблудиться, если шла строго по затесям? А обратно рванула по своим же следам.

Вот только никаких затесей теперь на деревьях не было. Мои следы были — они уходили в ельник и возвращались оттуда, шли вокруг этой самой березы ровным кольцом.

Я читала когда-то, что заблудившийся в лесу человек часто ходит по кругу. Одна нога делает шаг чуть длинней, чем другая, и круг образуется сам собой. Обычная анатомия, никакой мистики. Других следов здесь не было, значит, никто меня по кругу не водил. Я ходила сама.

Но я почему-то вспомнила бабушкины сказки, которые слушала еще в детстве. Про то, что леший может водить по лесу, пока не вывернешь одежду наизнанку и не переобуешься с правой ноги на левую.

Чушь, конечно. Но я, стуча зубами, уже стаскивала с себя тулуп и выворачивала его шерстью наружу. И когда надела его снова, то, наверно, стала похожа на медведя.

— Не поможет, — сказали у меня за спиной.

Я подскочила и едва не упала в сугроб.

— Это только от лешего помогает, — продолжил тот же голос. Мне показалось, что он смеялся.

Я резко развернулась.

Она сидела на поваленной ели шагах в пяти от меня. Еще минуту назад там никого не было. Женщина лет сорока, а может, и постарше, одета была не по-зимнему — в зеленую приталенную кофту, из-под которой выглядывала рубаха с вышивкой, и длинную темную юбку. А может быть, это не юбка была, а сарафан. Простоволосая, а волосы длинные-длинные, чуть не до самого снега, были странного серо-зеленого цвета. Я присмотрелась — в них висели нити лишайника, что обычно свисает с ветвей старых деревьев. И глаза у нее были цвета болотной воды.

— Вы кто? — спросила я и тут же пожалела об этом.

Прасковья говорила ни с кем не разговаривать в лесу.

— А ты меня видишь, — не спросила, а констатировала женщина. Она подалась вперед и теперь разглядывала меня с пугающей жадностью. — Видишь ведь. Уж сколько зим меня никто не видел. Охотники мимо ходят. Бабы по грибы, по ягоды. Мужики дрова рубят. Я кричу, а они крестятся да говорят, что ветер в ельнике воет.

Я медленно отступила на шаг. Кем бы она ни была, я не хотела иметь с ней никакого дела.

Так, стоп, без паники! Наверняка и этому есть разумное объяснение. Галлюцинации бывают не только при перегреве, но и при переохлаждении.

А еще это может быть эрготизм, который возникает из-за отравления алкалоидами спорыньи, которые попадают в пищу из зараженной ржи. В Средневековье бывало, что целые деревни видели странных существ из-за того, что ели хлеб с грибком.

Я посмотрела на снег возле поваленной ели — там не было следов. Посмотрела на лицо женщины. На таком морозе у меня изо рта валил пар, а у нее не было даже легкого облачка.

А еще и от меня, и от березы на снег падала тень. А от женщины тени не было.

Слишком много доказательств того, чего быть не могло.





Глава 15. Просьба


— Так вы скажете мне, кто вы, или нет? — не выдержала я. — Имя у вас есть?

— Имя мое лес взял, я уж его и забыла. Люди кличут лешачихой, я привыкла. Подойди. Не бойся, не трону.

Я даже не вздрогнула — есть, чем гордиться. Но и к ней не пошла. Тогда она подошла сама, протянула руку — тонкую, бледную — и коснулась рукава моего вывернутого наизнанку тулупа.

Холода я не почувствовала. Но там, где овчины коснулись ее пальцы, остался иней. Еще одно доказательство, почти вещественное.

А мозг параллельно этому думал еще о другом. Если я видела эту женщину, значит, у меня тоже было то, что Захаровы называли искрой. Так, может, и у Ульяны было, только об этом никто не знал? И почему такой дар ведьминским не считался?

— Видишь? — спросила лешачиха, и в ее голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Других беру за руку, а рука сквозь них проходит. А тебя задела. Есть в тебе искра, девка. Я ее за версту учуяла, только ты на опушку ступила.

Притворяться, что всего этого не существовало, уже не было никакого смысла. Осталось выяснить, что ей от меня было нужно.

Она рассказывала долго. Солнце успело уйти за ели, а у меня онемели ноги.

Сестер было двое, старшая и младшая. Эта была старшей. Младшая уродилась светлой — ласковой, уважительной ко всем.

— Жених у нее был, — сказала лешачиха, глядя куда-то сквозь меня. — Я его первая заприметила, еще девчонкой. А он сватов к ней заслал. А ведь я старшей была, первой должна была замуж выйти.

Перед свадьбой сестры старшая пошла к ворожее, что жила у болота, купила у нее корешков: адамову голову, плакун-траву, еще чего-то, всего не упомнила. Ночью завернула всё в тряпицу и сунула сестре на дно сундука с приданым. А на смотринах, когда свахи стали перебирать приданое, тряпица и выпала.

Меня передернуло. Снова вспомнились мачехины слова. «Мало ли что в сундуке найтись может».

— Жених от нее отказался, — продолжала женщина. — Отец едва со двора не прогнал.

— А вы? — тихо спросила я.

— А я за ее жениха вышла. Только краденое счастье не греет. Пил он, меня бил. Детей Бог не дал. А я не на себя злилась, на нее. Что меня никто не любил, а ее любили.

Зачем она мне всё это рассказывала? Искала сочувствия? Но у меня не было его к ней. А она продолжала.

Когда она умирала, сестра пришла к ней сама.

— А я к стене отвернулась, — сказала лешачиха. — Знала ведь, что помираю, а всё равно прощения попросить не смогла. Одно слово и надо было сказать — прости. А я не сказала. Так со злобой в душе и померла. Земля меня не приняла, девка. Лес принял.

Я молчала. Что тут было говорить?

— Каждую зиму я к ее избе прихожу, к самому плетню. Собаки воют, а она меня не видит, не чует. Вот и хотела бы перед ней повиниться, а не могу.

Нет, всё-таки жалость в моем сердце шевельнулась.

— Вы хотите, чтобы я передала ей ваши слова? — догадалась я.

Почему-то вспомнились фильм «Привидение» и Вупи Голдберг, к которой обратились с такой же просьбой.

А женщина подняла на меня болотного цвета глаза.

— Да, скажи ей, что я корешки подложила. Со зла, с зависти. Скажи, что столько лет каюсь, пусть простит. Может, тогда меня отпустят.

Она полезла за пазуху и достала ленту с вышивкой на концах. Наверно, та была когда-то ярко-алого цвета, но уже выцвела до бледно-розового.

— Она это вышивала. Я ленту из сундука взяла, когда корешки подкладывала. Отдай ей, по ленте поверит.

Но я смотрела на ленту и не брала.

— Вы хотите, чтобы я пошла к незнакомой женщине и сказала ей, что видела ее сестру, которая умерла много лет назад? Меня здесь и так считают ведьмой. А за это и вовсе утопят без суда и следствия.

Ответить она не успела. На деревенской церкви зазвонили колокола. И женщина, с которой я разговаривала, вмиг исчезла. Я даже не успела спросить, как зовут ее сестру.

Женщина исчезла, а лента осталась — она теперь лежала на снегу. Я еще подумала, поднимать или нет, но всё же наклонилась и подняла, положила в карман.

А потом я увидела тропу, что шла между елками. И я точно знала, что еще минуту назад ее там не было. По тропе я и вернулась домой.

Прасковья стояла на крыльце с лучиной в руке. Увидела меня, шумно выдохнула. А потом увидела, что у меня тулуп вывернут наизнанку (я с перепугу забыла его по нормальному надеть), и всё поняла сама.

— Водил? — спросила она.

— Заблудилась, — сказала я.— Сошла с тропы и закружила. А про тулуп мне бабушка в детстве рассказывала, вот и сделала так на всякий случай.

Говорить про лешачиху почему-то не хотелось. Я пока еще сама не поняла, хочу ли я, чтобы кто-то знал про то, что у меня искра появилась. Пусть лучше не знает никто. Наш преподаватель по уголовному праву в универе называл это «правом не свидетельствовать против себя».

— Ну, иди в избу, — вздохнула Прасковья. — Только порог переступай левой ногой, а тулуп скинь в сенях. Обратно не выворачивай, пусть до утра так лежит.

Я послушалась. Пока я раздевалась, Прасковья взяла щепоть соли из берестяной солонки, бросила ее в печь и что-то прошептала. Огонь затрещал и на миг вспыхнул синим.

— Это зачем?

— Чтоб то, что с тобой из лесу пришло, в лесу и осталось. Садись есть, щи стынут.

Когда после ужина я забралась в постель, то стала вспоминать каждое слово, что было произнесено в лесу. Для того, чтобы я могла найти сестру лешачихи, исходных данных было слишком мало. Я даже не знала, сколько лет прошло с тех пор. И ни одного имени она не назвала.





Дорогие читатели! Приглашаю вас заглянуть в новинку Мари Александер!

Гувернантка графских кровей. Шанс для попаданки



Мою жизнь оборвала не болезнь, а пуля из прошлого. Но я не умерла.

Теперь я ‒ Мария Михайловна Орлова Денисова, падчерица опального графа Шереметева. С момента, как я очнулась 2 апреля 1879 года на Дворцовой Площади , каждое моё слово и поступок стали важны: ведь теперь я вынуждена притворяться тем, кем не являюсь.

Настоящая Мария не захотела бороться за своё счастье. Теперь она — это я: взрослая женщина из двадцать первого столетия в теле юной дворянки девятнадцатого века. Я верю, что попала в прошлое неслучайно и смогу добиться права самой решать свою судьбу.

Попасть в прошлое и изменить историю целой империи?

Это не моё желание, а моя судьба, мой шанс на новую жизнь и настоящую любовь.

КНИГА НАХОДИТСЯ ТУТ





Глава 16. Сватовство


Накануне прихода сватов Прасковья прям загоняла меня по хозяйству. Я вымела пол, протерла лавки, выскребла стол ножом так, что дерево на столешнице стало казаться почти новым. Прасковья достала из сундука вышитое полотенце и повесила его на божницу, под иконы.

Мне казалось странным, что сватовство должно было состояться в ее избе. Разве сваты не должны были бы прийти в дом родителей Ульяны? Неужели мачеха так боялась, что я могу навредить ее дочери?

— А как вообще проходит сватовство? — спросила я. — Ну, по порядку. Что они скажут, что я должна ответить?

Прасковья посмотрела на меня как на ненормальную.

— Неужто сватовства не видала?

Я развела руками.

— У нас, бабушка, свататься не принято. Мы без этого привыкли обходиться.

Она неодобрительно головой покачала, но объяснять начала.

Сваты приходят затемно, чтоб никто не сглазил. Идут окольной дорогой. Входят, крестятся на образа и садятся под матицу, вдоль половиц. Потому как ежели поперек сядут, то и дело поперек пойдет. Прямо о деле не говорят, заходят издалека — про товар и купца, про курочку и петушка.

— А я что делаю? — не выдержала я.

— А ты за печью сидишь. Носу не кажешь, пока не позовут. А как позовут, выйдешь, поклонишься, по избе пройдешь, чтоб видели, не хромая ли. Глаз не подымаешь, рта не раскрываешь. Разве что спросят что.

— То есть, мне даже слова не дадут? — почти обиделась я.

— А на что тебе слово? — удивилась она. — За тебя мачеха скажет.

Действительно, что за глупость — спрашивать саму невесту. Хоть смейся, хоть плачь.

— А если я сама сватам откажу?

Прасковья хмыкнула:

— Никифор, может, при всех-то обиду проглотит. Но уже завтра вся деревня говорить будет, что ведьма старосту осрамила.

А я с еще большим старанием принялась тереть горшок, отмывая его от сажи. Уж что-что, а замуж я не собиралась. Правда, пока еще не поняла, на каком этапе я должна буду об этом заявить.

Сваты действительно пришли, когда за окнами стемнело. А незадолго до этого приехали на расписных санях мачеха с отцом. Конечно, никаким отцом боярин Захаров мне не был, но я уже почти привыкла воспринимать его в этом качестве.

Аграфена села на лавку в красном углу, словно хозяйка. Батюшка сел рядом, он ни разу не посмотрел в мою сторону, но я видела, что ему было неловко. Идея этого брака наверняка принадлежала мачехе, а он просто не сумел ей воспротивиться. Но выдавать дочь за мужика ему явно было не по нраву.

Но вот в дверь постучали трижды. Первой вошла сваха — низенькая круглолицая баба в цветастом платке. За ней рыжебородый Никифор в новом праздничном кафтане. Он пригнулся под притолокой, снял шапку. А за ним…

За ним дверной проем будто заслонило шкафом. Тимофей оказался не просто большим, он оказался огромным. Чтобы войти, ему пришлось согнуться чуть не вдвое. Плечи у него были такие, что он, наверно, мог бы без коромысла нести по ведру на каждом плече. А лицо у него было совсем молодое, с белесым пушком на подбородке. Едва ли он был сильно старше Ульяны.

Сваха перекрестилась на образа, поклонилась и уселась на лавку. Никифор сел рядом. А когда сел Тимофей, лавка под ним жалобно скрипнула.

— Мир дому сему, — пропела сваха.

— С миром принимаем, — ответила Аграфена.

— Мы к вам не пировать пришли, не бражничать, — продолжала сваха. — Шли мы лесом, шли полем, следом за куницей. Куница, слышали, в ваш двор забежала, а со двора в избу. Не видали ли куницы?

— Не видали, — усмехнулась Аграфена. — Нет у нас куниц. Ошиблись, видать, двором.

— Как не видали? А следок-то вот он, к самой печи ведет! — сваха всплеснула руками. — Слыхали мы, у вас товар есть. А у нас, стало быть, купец. Купец добрый, удалый, молодец хоть куда. Не продадите ли товар?

Тут уж без иносказаний. Я товар, он купец. Сейчас обсудят цену.

Аграфена начала перечислять приданое. Я слушала ее и чувствовала, как у меня горят щеки. Два сундука с холстами. Перина. Подушки — тоже две. Корова. Шуба беличья не новая, но справная. Серьги.

Хоть и была Ульяна боярской дочерью, приданое было небогатым. Должно быть, мачеха считала, что уже сама честь породниться с такой семьей должна быть для Никифора и его сына весомым аргументом.

Отец за весь торг не сказал ни слова.

Потом настало время показать товар, и я вышла из-за печи. Прошла по избе ровно, от бедра — как манекенщица на показе. Поклонилась.

— А рукодельница ли? — спросила сваха.

Я с трудом сдержала смешок. Вот уж в чём я не была сильна.

Но оказалось, что настоящая Ульяна вышивать была мастерицей. И явно готовая к такому вопросу Аграфена тут же расстелила на столе очень красиво расшитый ею рушник.

Я подняла глаза на Тимофея, хоть этого и не велено было делать. Он смотрел в пол, и уши у него горели так, что, казалось, от них можно было зажечь лучину. Но он почувствовал мой взгляд и всё-таки поднял голову. А глаза у него были светло-голубые, и в них было то, чего я совсем не ожидала увидеть — страх.

Неужели первый кулачный боец на селе, против которого никто не устоит, меня боялся?

Кажется, он хотел этой свадьбы еще меньше, чем я.

— Тимофей Никифорович, — выдохнула я, — а вы сами-то хотите на мне жениться?

Сваха ахнула, Аграфена вцепилась в край стола и буравила меня гневным взглядом. На несколько мгновений в избе установилась такая тишина, что слышно стало, как трещит лучина.

— Как батюшка скажет, — пробасил Тимофей в пол.

Отличный ответ для мужчины!



Дорогие читатели! Хочу рассказать вам о новинке Юлии Ханевской

Беременна от императора драконов. Вторая жизнь служанки





Для жестокого императора драконов Адель была лишь мимолетной прихотью. Заметил, поиграл пару ночей и забыл.

А когда оказалось, что несчастная ждет ребенка, ее мачеха сделала все, чтобы скрыть эту новость. Она хотела пристроить на место фаворитки одну из своих дочерей, а беременная от повелителя падчерица рушила все планы.

Яд, темная карета и овраг где-то за пределами столицы…

На этом история бедной служанки должна была закончиться. Но в ее теле очнулась я — женщина из другого мира.

Книга находится тут





Глава 17. Следователь


— Ульяна! — прошипела Аграфена.

Сваха спохватилась, поняв, что что-то пошло не так, и затараторила:

— Почтение к родителям — без этого никак! По своей охоте мало кто под венец идет. Так ведь родители лучше знают, кому на ком жениться надо. Жизнь прожить — не поле перейти.

— Верно говоришь, — согласился Никифор. — Я тоже по отцовской указке под венец шел, невесту до свадьбы только раз и видал. А тридцать лет с Матреной прожил и худого слова не скажу, — и повернувшись к Аграфене с Захаровым, поклонился им. — Думайте, Федор Ефимович и Аграфена Григорьевна, за ответом, как положено, через три дня придем.

Сваты ушли. Аграфена отправила Прасковью их провожать, а когда мы остались втроем, высказала мне всё, что обо мне думает. Половины слов я просто не поняла. Может, и хорошо, что не поняла, а то бы пришлось обидеться.

— Через три дня мы согласием ответим, — устав ругать меня, сказала она. — И не вздумай за это время ничем себя опорочить. Так и знай — или ты станешь женой Тимофея, или Коршун увезет тебя в сыск. Выбирай.

И на этой ноте они и откланялись.

Значит, осталось три дня до того момента, как я официально стану невестой Тимофея. А после этого за мной станут присматривать не только Захаровы, но еще и семья будущего жениха. И избежать свадьбы будет еще трудней.

И если я не хотела оказаться просватанной без моего на то согласия, то нужно было действовать. И действовать быстро.

Поэтому, как только сани Захаровых отъехали от крыльца, я накинула на голову платок, надела тулуп и уже привычно стала возиться с онучами и лаптями. Нет, всё-таки наматывать эти портянки — то еще удовольствие.

— Ты куда, девка, на ночь-то глядя? — удивилась вернувшаяся в избу Прасковья.

— Погуляю немножко, что-то в жар бросило. Бабушка, а какая у Никифора и Тимофея фамилия?

— Фамилия? — удивленно переспросила она. — Энто что еще такое?

Слово явно было ей не знакомо. Логично. Оно же имеет латинские корни и в обиход, должно быть, еще не вошло. Я задумалась, подбирая синоним.

— Ну, прозвище у них какое? Вот Федор Ефимович — Захаров. А Никифор с Тимофеем?

— Ах, ты про прозвание! Так по роду они никак не называются. Не бояре, чай. Никифор — Иванов, потому как батюшка его Иваном был. А Тимофей — Никифоров.

Стало быть, у крестьян фамилий еще не было.

И прежде, чем Прасковья успела меня спросить о чем-то еще, я выскочила на улицу. Я и без того из-за нотаций Аграфены потеряла не меньше получаса. А ведь я собиралась проследить за Тимофеем.

Глупо? Да, может быть. Но его поведение навело меня на одну интересную мысль, и теперь я отчаянно хотела ее проверить.

Почему он не хотел на мне жениться? Потому что я ведьма? Нет, это вряд ли. Если уж Никифор, который меня топил, пренебрег этим фактом, то с чего бы его сыну упрямиться? И ведь для него это был очень выгодный брак. Да, приданое Ульяне дали не самое богатое. Но и у любой крестьянской дочери вряд ли нашлось бы что-то лучшее.

А Ульяна боярышня, а это много значит. Породнившись с хозяином здешних мест, Тимофей мог сразу подняться по социальной лестнице. Да, крестьянином он быть бы не перестал, но их семья была бы в деревне на особом положении.

Именно поэтому я и подумала, что двигало им что-то совсем другое — например, любовь. Да, в отношении этого увальня с кулаками-кувалдами слово «любовь» звучало странно. Но, может быть, за внешней грубой оболочкой прячется нежное сердце?

Это я и хотела выяснить. Если я не ошиблась, и у Тимофея была любимая девушка, то после сегодняшнего сватовства он наверняка пойдет к ней. Чтобы объясниться как-то или извиниться за то, что не посмел пойти против воли отца.

Конечно, нельзя было исключать того, что он сделает это не сегодня, а завтра, и тогда получится, что я зря прогуляюсь по морозу. Но вероятность, что он не усидит сейчас дома, была велика. Был вечер воскресенья, для работы было уже темно. Да и в воскресенье работ старались вовсе никаких не делать. А завтра начнется новая трудовая неделя, и Тимофею будет не до свиданий.

Я понятия не имела, где жил деревенский староста, но вечер был лунный, и на занесенной снегом дороге были хорошо видны следы трех пар ног, по которым я и пошла. Ну, а что? Хотела быть следователем? Вот и следи.

Спустя сотню метров один из трех спутников свернул с дороги к избе. Наверно, Устинья. А вот двое других пошли дальше. Так я и дошла до их избы. Она была добротной, не старой, но всё же самой обычной крестьянской избой. Неужели Федора Ефимовича не мучает совесть, что он решил отдать дочь простому мужику?

К их избе подходить я не стала. Остановилась чуть в стороне, прислонилась к чьему-то амбару. Мороз уже щипал мне щеки. А что будет, если я простою тут пару часов? А когда в лесу завыл волк, моя идея проследить за будущим женихом и вовсе показалась мне абсурдной. Даже в двадцать первом веке у нас на севере в холодные зимы волки приходили в деревню за пропитанием. А уж что говорить про шестнадцатый? А становиться ужином для хищника как-то совсем не хотелось.

Но когда я уже собралась двинуться в обратную дорогу, дверь избы скрипнула. А потом заскрипел и снег под ногами Тимофея. Перепутать его с кем-то было невозможно — этаким медведем он был. Поэтому, отпустив его на пару сотен метров, я пошла следом. Вернее, не пошла, а почти побежала, ибо один его шаг требовал двух моих.

А шел он к реке. И когда я поняла это, то невольно поморщилась. И что их всех так к воде-то тянет?

Но спускаться с угора я не стала. Там я была бы видна как на ладони. Но я и с берега увидела то, что происходило на льду. Как могучая фигура Тимофея подошла к другой фигуре, что была вдвое меньше него и явно женской. Они застыли, обнявшись. Целовались или нет, с такого расстояния сказать было трудно. Ну, ничего, когда он пойдет обратно, я ему задам прямой вопрос.

Но в эту самую минуту меня отвлекли.

— Ульяна Федоровна!

Я подпрыгнула от неожиданности. Обернулась.

Это была девушка — молодая, симпатичная, с длинной темной косой. Обычная была бы девушка, если бы не одно «но» — она была полупрозрачной.





Дорогие читатели, в ожидании следующей главы, рекомендую заглянуть в книгу Инны Дворцовой “Вторая жизнь ледяной княгини”



В прошлой жизни я слепо любила чудовище. Я умерла, чтобы освободить ему дорогу к родовому алтарю Карачуна и объятиям моей «лучшей» подруги.

Но бог стужи дал мне второй шанс. В ледяных чертогах я увидела собственные похороны… и грозного главу Тайной канцелярии Яромира Морозова, который склонил колено перед моим саваном и поклялся покарать убийц. Того самого мужчину, чьи чувства я когда-то боялась даже заметить.

Я очнулась в прошлом. В день, когда всё ещё можно изменить. Родители живы. Муж-лицемер считает меня покорной овечкой. А заброшенный Белый Яр ждет свою истинную хозяйку.

Что ж, предатели просчитались. Прежней наивной дурочки больше нет. Я вымету сор из родового гнезда, подниму поместье из руин, заставлю северные пустоши приносить колоссальный доход… и заключу союз с тем, кого боится вся империя.

Они хотели завладеть моей силой? Пусть попробуют. Истинный Лёд не прощает ошибок.





Глава 18. Призрак


Нет, ну это уже перебор! Неужели из-за этой искры теперь ко мне все призраки приставать станут? Судя по тому, с какой надеждой на меня смотрела эта девушка, у нее тоже ко мне была какая-то просьба. Я им что, бюро добрых услуг? Кажется, нужно носить с собой чеснок.

Тут я рассмотрела ее повнимательней и содрогнулась — она стояла на снегу босыми ногами. И одета она была не в тулуп, а в сарафан. И хотя я понимала, что призраки, наверно, мерзнуть не должны, мне всё равно стало ее жаль. Захотелось даже снять с себя платок и набросить ей на плечи.





А сарафан был у нее совсем плохонький, стиранный-перестиранный, с заплатками и лохмотьями по подолу.

— Ульяна Федоровна, ты меня не узнаешь? — голос у нее был тихий.

Я покачала головой. Даже если настоящая Ульяна ее знала, мне про то было не ведомо.

— Я девкой-чернавкой у вас в тереме служила. Меня Дашкой зовут. Звали.

Чернавка? Это было что-то из сказки Пушкина. Кажется, так называли служанок.

Не слишком уверенно, но я кивнула. Наверно, Ульяна всех служанок знать и не должна была. Их, должно быть, в тереме немало.

— Да, что-то такое припоминаю. И чего тебе от меня надобно? — я хотела сказать «вам надобно», но решила, что вряд ли боярская дочь на «вы» к служанке обращалась.

— Помощи твоей, Ульяна Федоровна, просить хочу. Я к сестрице твоей, Софии Федоровне, приходила, знаю, что искра у нее есть. Да только она меня заметить не захотела.

Вот! Может, и мне так надо делать — не замечать их, да и всё. Зачем я сейчас опять с кем-то заговорила? Прасковья же советовала не откликаться.

— Ты не бойся меня, Ульяна Федоровна! Я не упырь.

Так, что я знала об упырях? Это ведь что-то вроде вампиров? Они душили людей и выпивали их кровь. А ее заявление, что она не упырь, не показалось мне слишком убедительным.

Может, мне закричать? Тимофей со своей зазнобой недалеко, наверняка услышит и прибежит. А уж он-то со своими ручищами, пожалуй, и с упырем справиться сможет.

— Я просто приюта себе еще не нашла. Должно быть, не смогла уйти, пока весточку не передала. Очень мне ее, Ульяна Федоровна, передать нужно.

Я прямо в какого-то почтальона Печкина превращаюсь. Та лешачиха тоже весточку передать просила, только не понятно, кому.

— Кому передать? — осторожно спросила я.

— Дедушке моему Кондрату. Скажи ему, что не тать я!

Тать? Кажется, это преступник. Вор? Или убийца?

Я отступила на шаг.

— Не брала я запястья боярского! И деньги из ларца не брала!

Ситуация немного прояснилась. Значит, ее обвинили в воровстве, и она хочет, чтобы дед знал, что на самом деле она не воровка. В том, что она говорила правду, я не сомневалась. Вряд ли она стала бы разыскивать меня, чтобы солгать.

Но про какое запястье она говорит?

— Расскажи всё подробно и по порядку! — потребовала я.

— О прошлом месяце в тереме батюшки твоего боярин Юрьев с семейством по дороге в Москву на несколько дней останавливался. Был у его жены ларец. Я, когда в спальне-то, что им отвели, полы мыла, не удержалась, ларец открыла — уж больно он красивым был. Но, клянусь, ничего оттуда не брала! — она замотала головой, а в глазах показались слёзы.

Да нет, быть того не могло. Разве призраки плачут?

— Что было в ларце?

— Несколько монет было да запястье в виде змейки с зелеными глазами.

Должно быть, запястьем она называла браслет.

— И что случилось дальше?

— А на следующий день и деньги, и запястье пропали. Батюшка твой сыск стал проводить. А одна монета-то у меня под лавкой и нашлась. Только вот сама я ее и в руки не брала! И знать не знаю, как она туда попала.

Теперь стало еще понятнее. Кто-то взял деньги и драгоценности, а вину решил свалить на бедную служанку и ради этого одной из монет пожертвовал.

Я снова содрогнулась — теперь уже из жалости к ней. Такие люди, как она, были тут почти бесправны. И раз монета нашлась у нее, то вряд ли кто-то стал слушать ее оправдания.

Ее отдали под суд? Или она, не выдержав такого позора, сама с собой что-то сделала?

Ее фигура еще больше расплылась, но лишь потому, что теперь слёзы были и в моих глазах.

— Федор Ефимович всё требовал, чтобы я сказала, куда запястье дела. Да только что я ему могла сказать? А Аграфена Григорьевна велела кнутом меня бить — двадцать пять ударов назначила. Только я на пятнадцатом дух испустила.

Я шмыгнула носом. Ей вряд ли было больше восемнадцати лет — совсем еще ребенок.

— Да ты не думай, Ульяна Федоровна, я на твоих родителей зла не держу — видно, по-другому поступить они не могли. Пусть это всё будет на совести того, кто татьбу совершил. Я одного только хочу — чтобы дедушка знал, что я ни в чем не виновата. Он же от стыда за меня на улицу теперь днем не выходит. Такой позор на его седую голову. А он у меня хороший, с малых лет меня вырастил. Ты скажи ему, что я тебе сказала, он поверит, я знаю. Он хоть сможет в глаза людям смотреть.

Эта просьба была совсем другого рода. И мне захотелось сделать не только то, о чем просила Дарья. Мне захотелось снять с нее этот позор. Чтобы не только ее дед знал, что она не воровка. Но для этого нужно было найти настоящего преступника. А вот как это сделать, я пока не представляла.





Глава 19. Разговоры


С Тимофеем в этот вечер я так и не поговорила. Пока я слушала Дарью, он куда-то ушел с реки. А поскольку назад он не возвращался, я решила, что он отправился провожать свою девушку.

А я поняла, что ужасно замерзла, лишь тогда, когда Дарья исчезла — силуэт ее в течение нескольких секунд становился всё бледнее и бледнее (если это слово вообще было к ней применимо) и, наконец, растворился вовсе. Я сунула замерзшие руки в карманы и припустила к избе Прасковьи.

— Озябла? — хмыкнула хозяйка, когда я влетела в дом вместе с клубами морозного воздуха. — А вот нечего по ночам шататься.

Я сбросила тулуп и лапти и прильнула к теплой печи.

— Ох, бабушка, у меня к вам столько вопросов!

А она кивнула на стоявшую на столе крынку с кашей.

— Исть иди сперва! Вопросы обождут. И чего ты меня на «вы» величаешь? Я ж, чай, одна.

Я не сразу поняла, о чём она говорит. «Вы» это проявление элементарного уважения. Как я могла обратиться на «ты» к человеку, который раза в три, а то и в четыре был старше меня?

И только вспомнив все здешние разговоры, я поняла, что тут все, независимо от возраста и сословий, обращались друг к другу исключительно на «ты». Похоже, обращения «вы» по отношению к конкретному человеку в обиходе не было вовсе. Вот так, на мелочах, и прокалываются попаданки!

Я обдумывала это, пока жадно глотала кашу. Каша была вкусной, с большим количеством масла — я даже облизала ложку.

— Бабушка, а вы… ты деда Кондрата знаешь? У него еще внучка была, Дарья.

Пока я ела, Прасковья Лександровна наблюдала за мной с улыбкой, но стоило мне задать этот вопрос, как улыбка сбежала с ее губ.

— Знаю. Как не знать? А ты пошто о нём спрашиваешь?

Это был сложный вопрос. Я пока не готова была даже ей рассказать о том, что у меня эта самая «искра» появилась. Вдруг она испугается и меня из дома прогонит? Или сочтет нужным об этом даре Ульяниному батюшке рассказать?

— Слышала, как бабы на речке про него говорили, — соврала я. Вернее, почти даже и не соврала. Мы с Дарьей как раз у речки и разговаривали. — Говорили, что внучку у него Захаровы до смерти засекли.

Прасковья тяжко вздохнула.

— Ох, девка, чего теперь про это вспоминать? Темное это дело.

— Темное?

— Не верю я, что Дашутка чужое взять могла. Хорошая она была девушка. Я ж ее с малых лет знала. Добрая, уважительная.

— Значит, ее несправедливо обвинили? — не отступала я. — Значит, кто-то другой взял, а на нее свалил?

Прасковья рассердилась:

— Да откуда же я знаю? А теперь и вовсе не узнаешь. Она уж не расскажет никому. Ты лучше о себе подумай, переполошная! Что с женихом-то делать станешь? Не успеешь оглянуться, а Масленица-то тут как тут. Под венец пойдешь? А может, и ладно? Тимофей парень видный. Да и нрав у него спокойный, не злобливый.

— Как это не злобливый? — удивилась я. — Сказали же, что он первый на деревне кулачный боец.

— Ну, так что? Одно другому не мешает. Он же не в доме кулаками машет, не баб обижает. А только тогда, когда мужики стенка на стенку ради забавы идут.

Забава эта казалась мне странной. Но, с другой стороны, а как еще им тут развлекаться? Ни кино, ни театров, ни интернета. Поневоле захочешь кулаками помахать.

Но Прасковья была права — вопрос с Тимофеем нужно было решать срочно. Через три дня сваты за ответом придут.

Поэтому на следующий день я несколько раз выходила на улицу и гуляла по деревне. Ну, как гуляла? За водой к проруби ходила. Ведро-то теперь было одно. Но ходила не в одно время, а через промежутки в течение всего дня, надеясь встретить сына старосты.

Люди от меня уже не шарахались. Наверно, сватовство сыграло свою роль. Раз староста меня в семью взять был готов, значит, не считал меня ведьмой. Судя по всему, человек он тут был авторитетный.

Тимофея я увидела, когда вышла на улицу уже без ведра. Воды в дом я наносила уже столько, что ее лить было не во что.

Мой возможный жених ехал из лесу. Сразу вспомнились строки про «лошадку, везущую хворосту воз». Лошадка действительно везла дрова, но не хворост, а напиленные стволы березы. Сам Тимофей не сидел на санях, а шел рядом, наверно, чтобы лошади было легче. И такая забота о животине меня порадовала. Может быть, он и в самом деле человек добрый? Но, как бы там ни было, замуж за него я всё равно не хотела. Ни за кого замуж не хотела.

— Ну, здравствуй, суженый! — улыбнулась я, выходя за ворота.

На лице Тимофея отразился испуг. Наверно, если бы можно было легко развернуться с возом и поехать другой дорогой, то он так бы и сделал. Но на узкой дороге развернуться было невозможно. Да и вспомнил он, кажется, что нынче ведьмой я уже не считаюсь, а потому бежать от меня здоровенному мужику было бы стыдно.

Он натянул вожжи, и лошадь остановилась.

— Здравствуй! — выдохнул в ответ.

Сам он мне ничего говорить, кажется, не собирался. Я поняла, что никаких признаний от него не дождусь, и сама перешла к делу.

— Ты ведь на мне жениться не хочешь, правда?

— Не мне решать, боярышня, — пробасил он. — Коли батюшка велит, так супротив его воли не пойду.

Надо же, послушный какой! Только чего же он тогда по ночам на другие свидания бегает? Да и что-то в его облике натолкнуло меня на мысль, что всё не совсем так, как кажется. Голову он наклонил как упрямый бычок.

А может быть, он только вид делает, будто готов пойти со мной под венец? А сам уже готов вбрыкнуть и вырваться на волю? И я решила ковать железо, не отходя от кассы.

— И что же, от своей любимой отказаться готов?





Дорогие читатели, у Нади Лахман вышла взрывная новинка 16+

ВДОВА ВРАГА ДЛЯ ГЕНЕРАЛА-ДРАКОНА



– Лот последний! Беременная вдова казнённого преступника. Кто купит женщину, которой осталось жить до родов?

– Плачу втрое больше. Она моя, – прозвучал над площадью властный мужской голос.

Мир вокруг сжался до размеров тесной клетки. Воздух сгустился, превратив каждый вдох в пытку. Я со злым, отчаянным вызовом вскинула голову, глядя прямо в обжигающие льдом глаза.

Только не он...

***

В прошлой жизни я была горным спасателем. Вытаскивала людей из пропастей, но так и не смогла исполнить свою самую заветную мечту – стать матерью.

Зато в новом мире мне досталось сразу всё: долгожданная беременность, покойный муж-предатель, обвинение в преступлении, которого я не совершала, и смертный приговор.

А самое ужасное – меня выкупил на аукционе генерал-дракон Ашерон Харт. Мужчина, который когда-то любил прежнюю хозяйку тела, а теперь ненавидит настолько, что готов собственноручно её казнить.

И отдать ребёнка в чужую семью.

Вот только я не та Роксана, которую он помнит! И если генерал рассчитывает, что покорно склоню перед ним голову, то сильно ошибается. За своего малыша я буду драться так же яростно, как за собственную жизнь.

Но я допустила роковую ошибку: решила, что уже знаю, на что способен мой палач...





Глава 20. Теленок с кулаками


Он дернулся, будто я его ударила. Впрочем, наверно, так оно и было, только ударила я его словами. А он явно не ожидал их от меня услышать.

— Твое какое дело, боярышня? — он откликнулся лишь после долгой паузы.

Что значит «какое мое дело»? Он вроде как жениться на мне собрался.

Но то, что он не опроверг мое предположение о наличии у него зазнобы, уже говорило о многом.

— А может быть, я не хочу, чтобы мой будущий муж по ночам на свидание к другой бегал?

Я подошла к нему ближе — так, чтобы он не смог понукнуть лошадь и проехать мимо. А то с его «желанием» разговаривать он вполне мог так и поступить. Во взгляде его было что-то вроде легкой паники.

Наверно, он судорожно пытался понять, для чего я завела этот разговор, и что он должен мне на это ответить. А думать быстро он, кажется, не привык.

— Мы с Таей еще до тебя, боярышня, друг другу обещались, — наконец, выдохнул он.

— Обещались? Вы были помолвлены? — поскольку он посмотрел на меня непонимающе, я догадалась, что слово «помолвка» тут тоже не в ходу. — То есть, были обручены?

Кажется, опять не попала. Но суть он явно уразумел и кивнул.

— Тятя даже свое согласие дал, хоть и не сразу. У Таи-то семья небогатая, приданого за ней большого не дают. Зато она девка работящая, — тут он окинул меня скептическим взглядом, задержавшись на моих руках. — А потом боярыня нам тебя предложила. Где уж Таисье с боярышней равняться?

Теперь в его голосе прозвучала горесть.

— И твой отец заставил тебя свое слово забрать?

Он снова кивнул. Выглядел он по-настоящему удрученным.

— Но если ты любишь ее, то должен за нее бороться. Зачем же жениться на нелюбимой? — принялась убеждать я его. — Я же вижу, что я тебе не по сердцу.

Не то, чтобы я ожидала от него решительных действий прямо сейчас. Но хоть бы согласился со мной, хоть бы задекларировал намерение.

Но он стоял, опустив голову, переминаясь с ноги на ногу. Как несмышленый теленок, который готов идти туда, куда его поведут.

— Да ведь как бороться? Тятенька проклянет, люди осудят.

Я едва не взвыла. И вот на что ему такие кулачищи даны? Чтобы на игрищах забавы ради подраться? Да он любого, кто вздумал бы его осудить или над ним посмеяться, мог в бараний рог согнуть!

— Да с чего тятеньке тебя проклинать? Ну, посердится немного, а потом простит. А на людей чего оглядываться? Если с отцом помиришься, остальные и слова против сказать не посмеют. Может быть, вам с Таисьей сбежать да тайно обвенчаться?

Но он глянул на меня так, что я поняла — он ни за что так не поступит. Он из тех людей, кто не умеет обманывать. Но я решила сделать заход с другой стороны.

— А про нее ты подумал? Ты семьей обзаведешься, а она что же? Думаешь, деревня не знает, что вы с ней ночью на реке встречаетесь? Кто после такого на девке жениться захочет? На одиночество решил ее обречь?

У него желваки на лице заходили, и мне стало не по себе. Такие, как он, долго запрягают, но быстро едут. Вот рассержу его сейчас и на себе узнаю силушку его богатырскую.

— Не твое это дело, боярышня! — всё-таки сдержался он. — Думаешь, не понял я, что ты сама за меня замуж не хочешь? Гордыня, чай, не позволяет за мужика идти. Так почему бы тебе самой не сбежать?

Мне аж смешно стало, что такой мужичина, у которого косая сажень в плечах, решил за мою спину спрятаться. Сам против батюшки идти не осмеливается, а меня к этому подтолкнуть готов.

— И куда же мне бежать? — усмехнулась я. — Может, подскажешь?

— В пятнадцати верстах отсюда монастырь, — Тимофей понизил голос. — Ежели с рассветом выйти, до темноты успеешь дотуда дойти.

Надо же, умный какой! Но про монастырь он с волнением в голосе сказал. Может быть, потому что Таисья туда после его свадьбы уйти собиралась?

— А сколько тут до ближайшего города? — спросила я.

Хотела еще спросить название этого города, но не рискнула. Для настоящей Ульяны такой вопрос был бы слишком странным.

Тимофей посмотрел на меня с удивлением, но мое незнание, должно быть, списал на девичью дремучесть.

— Так город еще через две версты от монастыря.

Семнадцать верст — это восемнадцать километров. Если бы на дворе было лето, то такой путь за день вполне можно было бы пройти. Но зимой, в морозы, по заметенной снегом дороге… Да и идти наверняка придется через лес (он тут повсюду), а там волки. Нет, не вариант.

Я уже собиралась сказать своему почти жениху всё, что думаю про его трусость, когда услышала странный звук. Это было что-то вроде дребезжащего бренчания. И доносился он как раз из леса. Мы с Тимофеем посмотрели в ту сторону.

Из леса выскочила тройка белых лошадей, запряженных в расписные сани. А на козлах саней на месте кучера сидел не кто иной, как Коршунов.

Дорога тут была слишком узкой, чтобы разъехаться, и Тимофей торопливо взялся за вожжи, прикрикнул на свою лошадь, и та потащила груженые сани к дому старосты. А следом за ней зашагал и мой нынешний жених, освобождая дорогу жениху бывшему.

— Ну, здравствуй, Ульяна Федоровна! — Коршун сверкнул белозубой улыбкой. — Значит, тут ты теперь обитаешь?

Он окинул взглядом вросшую в снег избенку Прасковьи Лександровны. Я же смотрела на его экипаж, пытаясь понять, что издавало так удививший меня звук. И, наконец, поняла — это были металлические шарики с прорезями, которые были нашиты на конскую сбрую. Я даже не удержалась и коснулась их рукой.

— Неужто бубенцов не видала? — удивился Коршун.

А где бы я могла их видать? Разве только в музее.





Дорогие читатели, приглашаю вас в увлекательную новинку от Асты Лид

Развод. Дракон, отведай моей скалки





- Забирай, что дают и проваливай! - Заявил муж - дракон и выкинул меня на улицу. Но теперь в теле его жены – я, попаданка Регина Смирнова. И разводом меня точно не напугать!

Так что тирану за свою предшественницу – отомщу.

Вредный новый дом приручу.

Что значит бывший решил вернуться?

А ну вон отсюда!

Отведай лучше моей скалки!

История здесь





