Черепная коробка трещит от мыслей, которые Соболев себе сейчас надумывает. Даже предположение, что я могла так поступить с нашим ребенком, абсурдно. Я ни минуты не сомневалась.
Ни секунды. Клянусь Алисой.
Таисия Соболева (Валеева)
– Ты отлично выглядишь, мам. Светишься вся. Я рада за тебя, – игнорирую гневный выпад в сторону Вани. Зятя, которого она боготворила ровно до тех пор, пока я не поделилась своей болью.
Сейчас понимаю, что, конечно, не стоило этого делать.
Глупо получилось.
Я была в раздрае, на эмоциях. Было так невыносимо, что срочно хотелось вывалить боль и смятение хоть на кого-то. Потоком, бурным течением, водопадом из слов и слез.
Ну, не на Мию же?.. Ива тоже мимо.
Будучи в таком состоянии очень важно оказаться рядом с правильными людьми. С людьми цельными. Неполоманными. Важно получить поддержку и сочувствие, чтобы принимать решения не в угоду обидам или слепой мести… Именно сочувствие, а не жалость. Здесь разница принципиальна.
Я ошиблась, приехав к маме. Не буду говорить громких слова о правильности своего поступка, но обратись я тогда к Яне Альбертовне – все бы закончилось по-другому.
Сердце замирает, а потом резко сжимается пружиной. Мясорубка из мыслей останавливается одной-единственной, самой верной: ничего уже не изменить.
Никогда.
Мама, приглаживая густые волосы, отвечает:
– Отлично выгляжу? Правда? Спасибо, дочь.
Быстро осматривает мое лицо, плечи, грудь и бедра. Молчит.
Я усмехаюсь.
Сидя на больничной кушетке, изучаю стройную невысокую фигурку. После смерти папы мама еще больше увлеклась здоровым образом жизни, записалась на танцы. Выглядит как всегда – уверенным в себе хирургом. Специалистом, каждый день спасающим человеческие жизни.
Такой, как она, хочется довериться. Хочется услышать, что все будет в порядке и бороться…
Перевожу взгляд на мамины руки. Тонкие пальцы трясутся, выдавая истинные эмоции. Мои, кстати, тоже. Мы не виделись с той самой ночи… И это самое длительное расставание в нашей жизни. Я, признаюсь, порой скучала. А она?
Хотелось бы, чтобы ответ был положительным. Несмотря ни на что.
Это никак не повлияет на сегодняшнюю Таю: независимую, взрослую и, надеюсь, сильную личность, но хоть капельку накроет трогательными объятиями и погладит по головке вчерашнюю девочку – маленькую и… искренне желающую, чтобы ее любили.
Достаточно юную, чтобы отвечать за ошибки отца, после смерти которого объявилась вторая семья. Еще одна дочь и еще одна любимая женщина.
Тогда, два года назад, мама была на эмоциях. Пережив что-то подобное, я даже больше прониклась к ней искренним уважением.
Мама очень сильная, а сила, подобно огню, выжигает все слабости под корень.
Я приняла, но не поняла.
Никогда не пойму.
Всякое существо на земле хочет любви. Всякое существо имеет на это право.
Моя беременность проходила сравнительно спокойно, если не считать бурных всплесков чувства вины и периодических мучительных метаний с рефлексией. Правильно ли я поступаю? Может, еще не поздно все исправить?
Долгими вечерами мне было чем заняться – я изучала много литературы, посвященной материнству. Тому, что совсем скоро мне предстояло и в чем я совершенно не разбиралась. Дополнительно посещала психолога. Недолго, потому что подготовка к родам – это не то время, когда стоит вскрывать гнойные нарывы в собственном «я».
– Как ты поживаешь? – спрашиваю, разглядывая ухоженное лицо с мелкими, еле заметными морщинками вокруг глаз.
– Как обычно. Дом, больница – больница, дом. А ты?
– Нормально, – пожимаю плечами.
– Что случилось? – кивает мама на мою забинтованную ногу и, заметив на столе снимки, идет прямиком к нему.
– Упала неудачно. Сказали, отек через несколько дней спадет. Буду как новенькая…
– Так и сказали? – Мама подносит один из снимков к свету, чтобы рассмотреть получше. Тут же превращается в серьезного врача. Вынимает из нагрудного кармана очки в тонкой золотистой оправе. – Действительно, все не страшно, Тая. Но тебе должно быть больно. Ногу обезболили?
– Нет…
– Я распоряжусь, сейчас медсестра подсуетится, – бросает на меня взгляд. – И вечером тоже.
Рассматривая удаляющуюся спину, вспоминаю про дочку, близко переживающую наше первое расставание, и подрываюсь с места:
– До вечера я здесь не протяну. У меня самолет, мам…
– Ясно, – она оборачивается и сжимает зубы.
Хочет что-то сказать, но тут же замолкает. Я тоже молчу.
Да где же Соболев?..
Тишина звучит особо остро с каждым мгновением. И она вовсе не о том, что нам с мамой здорово вместе помолчать. Нет. Эта тишина о другом: просто нам нечего сказать. Друг другу. Даже после долгой разлуки…
Увы.
– Снова уезжаешь, значит? Так… ты с ним? – спрашивает она уже чуть спокойнее, чем пять минут назад.
Мажет коротким взглядом по приоткрытой двери.
– Нет, мы не вместе.
Вздрогнув, сжимаю ладони в кулаки.
Просто невозможно. Зачем мне перед ней оправдываться?
– Я в городе по работе, – тем не менее спокойно продолжаю. – Возвращаться сюда не собираюсь, меня моя жизнь полностью устраивает.
Мама удивляется:
– По работе?
– Да, я устроилась дизайнером в одну фирму. Московскую, – не без гордости сообщаю. – У меня объект здесь…
– Московская фирма, значит, объект… – впервые за сегодня улыбается мама. Кажется, наконец-то довольна. – Всегда знала, что ты у меня далеко пойдешь.
– Там ничего особенного, – тут же выдаю и машу рукой.
Неловкая похвала попадает точно в цель…
Прикусываю губу, потому что вдруг чувствую прилив ностальгии.
Мама, папа, наша семья…
Детство, школа…
Все разом.
Оказавшись в городе, я даже дышать старалась через раз, чтобы только не вспоминать.
– Я все равно рада за тебя, – неловко признается мама. – Рада, что ты смогла, Тая. И в Москве прижилась. Горжусь тобой. Переступила через младшего Соболева и пошла дальше…
– Переступила, – шепчу замороженными губами. – И пошла дальше…
Мама довольно кивает.
– Все-таки я все правильно сделала. Аборт был необходим…
– Ма-ма! – вскрикиваю.
Обмираю, потому что в дверном проеме замечаю Ваню.
Нет. Ну не-ет. Пожалуйста.
И без того темное небо внутри меня обваливается. Обваливается вместе с тем, как на больничный пол с треском падает высокий пластиковый стакан, разбрызгивая тяжелые, светлые капли. На выкрашенные стены, на Ванины брюки, уже испорченные Ириской, и на светло-синие бахилы…
Судя по сладковатому запаху, это был мой любимый шейк из «Ростикса». Ума не приложу, где Соболев его взял здесь, в больнице.
– Вань, – мотаю головой, пытаясь хоть что-нибудь сказать.
Мама, ни на секунду не смутившись, поправляет белоснежный воротник и качает головой.
– Ва-ня, пожалуйста, – успокаивающе произношу, обнимая плечи руками.
Черепная коробка трещит от мыслей, которые Соболев себе сейчас надумывает. Даже предположение, что я могла так поступить с нашим ребенком, абсурдно. Я ни минуты не сомневалась.
Ни секунды. Клянусь Алисой.
– А что вы хотели, молодой человек? – назидательно выговаривает мама. С триумфом. – Не вижу повода для таких эмоций. Прерывание беременности на раннем сроке – не редкость.
– Хватит, – зыркаю на нее в ужасе.
Соболев, не обращая на маму внимания, отпинывает злосчастный стакан в сторону и смотрит на меня бешеными глазами.
Бешеными и пустыми – сочетание так себе.
Еще полчаса назад он шутил, показывал фотки нашей собаки и даже немного флиртовал. Успокаивал ласково, пока врач обследовал ногу. А сейчас смотрит так, будто я вселенское зло. Ненавидит…
Сжимаюсь в комок до состояния камня. Как-то разом понимаю, что это конец. Скрывать Алису больше точно не получится…
– Соболев, – не отвожу от него взгляда.
В моих глазах – в отличие от его – не пусто. Просто уверена, потому что я вкладываю туда все сожаление, какое могу собрать внутри.
Боже.
Мне правда жаль…
Глотаю застрявший ком в горле. Надо выпроводить маму и срочно все ему рассказать.
– Я все объясню, – хриплю.
Ваня хватает свое пальто и, поморщившись, громко цедит:
– Ну и сука же ты, Валеева! Просто конченая!!!
Вдыхая аромат манго и маракуйи, опускаю глаза и чувствую, как оглушительный стук двери, словно по щелчку, гасит мою внутреннюю лампочку.
«Он не поймет…» – думаю я обескураженно, представляя широкую спину в белоснежной рубашке, быстро удаляющуюся по узкому коридору.
Не поймет.
Но ему придется меня выслушать…