– Же-есть, – тянет Адель шепотом. – Я в шоке. Вот урод этот твой папаша, Эл! И как от такого дебила могло такое чудо родиться?..
– Адель, хватит!..
Грозно взглянув на сестру, я продолжаю монотонно кормить дочь манной кашей. Знаю, что манка – самая пустая и бесполезная еда, но зато моя девочка ее любит. А так как со вчерашнего дня Алиса сопливит, ничего не ест и, вообще, ведет себя слишком нервно, будто вот-вот разболеется, я хочу ее баловать.
– Я просто в шоке, – произношу уже тише. – Так долго пыталась сказать Ване про дочь, что, кажется, опоздала. Просто поверить не могу. Он про меня подумал… подумал, что я могла избавиться от его ребенка.
– Так ему и надо, – зло выговаривает Адель. – Пусть помучается.
– За что, Дель? Я ведь сама ушла, сама все скрыла от него.
– И молодец. Я тобой горжусь, как классно ты его приложила.
Тяжело вздыхаю, поднимаясь.
Мы мусолим эту тему второй год, и позицию сестры я знаю. В силу молодости и категоричности она считает, что я во всем права и Алисе такой папа не нужен.
Находиться в среде с таким анти-Соболевским настроем было довольно комфортно. Но только не сейчас…
– Люди вступают в брак по зову сердцу, Адель. Они чувствуют сердцем, понимаешь? Надеются, что пронесет, даже если видят «красные флаги». А вот разводятся уже по велению разума. Хорошенько все обдумав и закрыв сердце на замок.
– Вот и закрой, – злится она. – Не слушай свое сердце, Тай. Соболев твой все-все-все заслужил. Я бы еще яйцо ему в тачку засунула, чтоб оно там стухло вместе с его физиономией и бабой этой белобрысой.
Останавливаю пламенную речь предупредительным жестом.
– Я ведь все видела, Дель, – вспоминаю. – Когда мы только начали встречаться. Умом понимала, что все не так, как должно быть. Ваня… он не врал. Никогда. Не договаривал, пытался выкрутиться. Но я упорно шла за сердцем. Влюбленный, приставучий слепень…
– Что именно ты видела?
Подозрительный взгляд сестры приводит в чувство.
– Да все, – машу рукой.
В разговоре мы неожиданно ступаем на зыбкую почву. Почву из моих сомнений и вранья самой себе. Мне в одиночку страшно по ней пройти, не зажмуриваясь. Но впускать туда другого человека слишком опрометчиво.
– Как ты со своей ногой доковыляла до аэропорта?
– Вызвала такси.
– А Инга что? Не могла тебя подкинуть?
– С мамой я поругалась, – сжимаю зубы.
В голове до сих пор не укладывается. Она ведь специально сказала про аборт, на который отправила меня два года назад. Я на сто процентов уверена, что это не было случайностью. Она знала, что Ваня услышит.
Я пришла в ярость и наконец-то высказала все, что думаю. Да. Папа обманывал ее много лет, но ни я, ни тем более Соболев в этом не виноваты. Хватит мстить нам за то, что она почти двадцать лет жила в неведении.
А еще я наконец-то сказала правду: мама, как и я, видела в поведении отца «красные флаги». Постоянные командировки, левые оплаченные счета, телефонные звонки – она просто не могла она этого не замечать. Но тоже предпочитала не обращать внимания. Быть слепнем.
Следующие дни я посвящаю дочке.
Отпрашиваюсь у Макса, беру больничный и пытаюсь вылечить Алису от появившегося кашля. Он, несмотря на все мои старания, не проходит. В какой-то из дней даже усиливается.
Я ругаю себя. Ругаю, ругаю, ругаю…
Как в детстве. Маминым голосом.
Если прислушаться, то наш внутренний голос имеет те же интонации и тембр, что и у критикующего родителя. Увы. Так работает психика: стоит несколько раз в детстве услышать, что ты неуклюжая клуша, и до самой старости даже при самом случайном падении коварное подсознание будет проигрывать те самые слова нараспев.
Алиса болеет.
Мучительно кашляет. Просыпается по ночам. Мы делаем ингаляции и промываем носик. Посещаем участкового педиатра, сдаем все необходимые анализы, дожидаемся результатов. Они отличные. К концу недели нас направляют в пульмонологический центр, где кандидат медицинских наук, грузный мужчина лет пятидесяти, тоже не видит патологий.
В полнейшем бессилии я звоню Яне Альбертовне, хоть и избегала в последнее время любого общения с ней. Мы расстались, договорившись, что я расскажу Ване о дочке, но как это сделать, если человек назвал меня сукой и оборвал все контакты?
Не знаю… Да и не до этого сейчас.
Свекровь ругается, что я не позвонила раньше и отправляет нас к лучшему педиатру Москвы. Мы приезжаем в большой медицинский центр и без очереди попадаем на прием. Еще бы. Его стоимость равна оплате за три моих рабочих дня. Я отдаю деньги не задумываясь. Надо так надо.
Врач мне на удивление нравится. Долго расспрашивает об Алисе: как проходили роды, беременность, где мы наблюдаемся. Потом проводит осмотр, назначает необходимые обследования и рекомендует скорректировать лечение. В первую очередь отменить все сиропы от кашля. Я соглашаюсь.
Выхожу в коридор и с облегчением выдыхаю. Ровно до того момента, пока не замечаю девушку с ребенком – девочкой лет пяти-шести. Когда они направляются ко мне, понимаю, что отворачиваться глупо.
– Тая, – окликает Маша.
– Привет, – округляю глаза и замираю.
Дежурная улыбка старшей сестры Соболева спадает ровно в тот момент, когда она замечает Элли.
Мою Элли со светло-зелеными большими глазами и белоснежными кудряшками.
Мою Элли…
– Маш.
Сжимаю в руках дочку, наконец-то притихшую и внимательно разглядывающую своих родственников. Ксюша с интересом смотрит то на меня, то на маму. Затихает, чувствуя напряжение.
Маша делает шаг и касается ладошки Алисы. Не глядя на меня, пугающе безжизненным голосом произносит:
– Я в шоке, Тая… Даже не знаю, что сказать.
– Прости, – единственное, что могу сказать я. – Прости-те, – поправляюсь, вспомнив о Ване.
Дышу в сладкую макушку Алисы. Вокруг, как назло, никого.
Пустой коридор и нас четверо. Что за нелепая случайность?
– Я в шоке, – повторяет Маша и поднимает удивленное лицо на меня. Ее глаза… кажется, слезятся от искренней обиды за брата. И мои… тоже увлажняются. От неизбежного чувства вины, накрывающего с головой. – Нет… Я в ахере, Тая. Просто скажи мне? За что ты так с Ваней? Что такого тебе сделал мой брат?.. Что? За что так с ним?
На шум в коридор выбегает медсестра.
– Прости-те, – мотаю головой и, подхватив сумку с комбинезоном, быстро иду к лифтам.
Слава богу, я оплатила прием еще до его начала, иначе вряд ли бы вспомнила, какой стороной прикладывается карта к терминалу.
Улица. Парковка. Осенние лужи. Машина. Педаль газа.
Долгая дорога по серым московским улицам.
Подъехав к дому, медленно оборачиваюсь к мирно спящей в автокресле Алисе и вздрагиваю от звука входящего сообщения. Пальцы трясутся. Губы дрожат.
Планета – красивая и до сегодняшнего дня идеально круглая – деформируется.
Это он…
Нет никаких сомнений, что сделала Маша после того, как я сбежала.
«Я тебе сейчас позвоню. Трубку лучше взять. Предупреждаю сразу».
Человечество пока не научилось передавать ароматы с помощью СМС, но конкретно от этого пахнет паленым.
На звонок отвечаю, едва увидев имя мужа на экране.
– Да…
– Адрес, – цедит Соболев. – Быстрее…
Прошептав улицу и дом, убираю телефон и обессиленно падаю на руль. Не сдерживаясь, скулю в ладонь. Жалобно. Горько.
Тихо-тихо. Чтобы не разбудить дочку…