Гермес. Вот кого он мне напоминал. Греческого бога плодородия, музыки и обмана. Всего порочного. С волнистыми волосами цвета пшеницы, голубыми глазами и аристократическими чертами лица. Единственным несущественным изъяном в его богоподобной внешности стала торчащая прядь волос. Этот завиток казался мне личной победой. Доказывал, что он смертный, такой же, как мы, а не совершенно оторванный от остальных.
Олли нахмурил брови.
– Эй, что случилось? – Он взял меня за руки и отвел от края террасы. – Ты сидишь слишком близко к краю, и вид у тебя такой, будто сейчас расплачешься.
Я и правда была готова расплакаться. Родители бросают меня в Швейцарии. Они вообще собирались мне об этом сообщить? Или я однажды просто проснусь в пустом доме?
Ладони вспотели. Если бы я чувствовала хоть что-то, кроме глубочайшего потрясения, то наверняка оказалось бы, что они похолодели от паники. Я хотела рассказать ему все. Но в то же время не говорить ничего. Все-таки Оливер фон Бисмарк – единственный человек на свете, который не считал меня кем-то незначительным. Я не стану обременять его своими проблемами. Наше совместное лето должно быть веселым. Легким.
Я заставила себя рассмеяться, встала на ноги и отряхнула зад от мелких камушков.
– Правда?
– Ага. У тебя подводка потекла. Только не говори, что это новый тренд. Прошлым летом было модно наращивать волосы в носу. Тебе никогда не понять, каково после жутко долгого перелета увидеть, что на взлетной полосе полно фурри [2]. Я подумал, что приземлился не на той планете.
Едва не рассмеявшись, я отвернулась, чтобы вытереть тушь, которой меня силком накрасил мамин визажист. На меня разом обрушилась вся мощь внимания толпы. Я никогда к нему не привыкну. Впрочем, это и не нужно. Такое случалось только в сопровождении Оливера. Он словно обладал собственной силой притяжения, и, когда подходил ближе, никто не мог ей противостоять.
– У меня глаза щиплет. Наверное, потому, что подошла слишком близко к файер-шоу внизу. – Я бесцельно брела среди любопытных светских персон. – Чем хочешь заняться?
Мы всегда исследовали разные места, пробирались на кухни и воровали пирожные, когда официанты отворачивались. У нас было негласное соглашение проводить все лето вместе. Наши родители владели домами у озера, которые разделяли три участка. Каждый год я с замиранием сердца ждала, что Оливер вдруг передумает и поедет в летний лагерь с друзьями из столичного округа. Но он всегда возвращался ко мне.
Олли нагнал меня, глядя с высоты своего невероятного роста.
– Сначала потанцуем. – Он взял меня за руку и потянул на танцпол.
Я с тихим вздохом уперлась в его грудь, не готовая поднять взгляд и посмотреть ему в глаза. Оливер был умопомрачительно красив, но в то же время он был моим лучшим другом. Вернее, единственным.
Я не сомневалась, что к своим пятнадцати годам Олли перецеловал множество девушек, и это подозрение ужасно меня злило. Я хотела разделить с ним свой первый поцелуй, но меня безумно пугала вероятность лишиться того, что мы имели.
– Потанцуем? – Я хмыкнула, пытаясь расцепить наши пальцы. – Ты ненавидишь танцевать, Олли.
– Боюсь, не могу упустить возможность тебя опозорить.
– Только сам опозоришься.
Неправда. При желании Олли мог бы участвовать в профессиональных соревнованиях. Как только он научился ходить не падая его бабушка пруссачка, шестикратная победительница фестиваля в Блэкпуле [3], научила его базовым танцевальным шагам.
– Я слишком привлекателен – себе на беду. – Он отвел меня на середину танцпола и остановился. – Нужно же хоть что-то делать отстойно.
Оливер наклонил голову и посмотрел на меня. В его глазах виднелся озорной блеск, а на пухлых губах играла опасная ухмылка. Сердце разлетелось миллионом бабочек. Если родители уедут, это лето станет последним, что мы проведем вместе? От этой мысли стало дурно. Я подавила тошноту и взяла его протянутую руку. Как только он сжал мои пальцы, музыка стихла.
Я выхватила ладонь, надеясь, что раскрасневшиеся щеки не выдали волнения.
– Чудом спаслись.
Оливер расправил плечи и снова взял меня за руку, будто это совершенно естественно.
– Ты погоди.
Словно по команде, оркестр заиграл «Спящую красавицу» Чайковского. Смех Олли коснулся моих ушей, как перезвон ветряных колокольчиков. Я совершила ошибку, посмотрев на него в тот миг, когда он просиял. Он слишком очарователен. Как несправедливо. Он должен быть страшным, как смертный грех. Тогда принадлежал бы только мне, и я бы все равно его любила ничуть не меньше. Таков главный секрет Оливера. Его великолепная внешность не шла ни в какое сравнение с его внутренним совершенством.
Олли обнял меня, притягивая ближе.
– Ну ничего себе, да это же твое произведение.
– Мое произведение? – Я захлопала глазами, отчаянно стараясь оставаться в настоящем. Забыть о новости, которой меня огорошили родители перед приходом Олли.
– Да. Ты Спящая красавица, глупышка.
– Я вовсе не сплю… хотя вздремнуть было бы неплохо, – отшутилась я, чувствуя себя неловко от того, как пожилые пары расступались перед нами, внимательно наблюдая за нашими плавными движениями.
Наверняка со стороны казалось, что мы с Олли тренировались годами. Мы двигались вместе, словно река, впадающая в океан, кружась и сплетаясь телами. На одно прекрасное мгновение я вообразила, что он мой, а я – его. Что родители меня не предавали. И что я всегда знала, что такое любимый дом. С душой, а не просто с адресом.
– Тебя зовут Брайар Роуз, как принцессу. – Олли наклонил меня на вытянутых руках. – К тому же ты на нее похожа.
– Она вымышленный персонаж, Оливер. – Я подняла ногу, потянув носочек к небу.
Собравшиеся вокруг нас захлопали. Еще пять минут назад они даже не замечали, что я была на волосок от смерти.
– И что? Ты точная копия диснеевского персонажа. – Он окинул меня голодным взглядом. – Длинные светлые волосы, брови дугой, розовые губы. – Олли замолчал и нахмурился, внимательнее всматриваясь в мое лицо. – И ногтей нет.
На сей раз ответом ему стал искренний смех. Я хлопнула его по груди. Не может быть, что он рассмешил меня после таких новостей. Оливер, как всегда, сумел сделать невозможное.
– У меня есть ногти. – Я помахала руками в доказательство.
– Почти нет. Ты грызешь их, как пряники, подруга.
– В моей жизни полно стресса, ясно?
– Понимаю. Трудно быть такой красивой и умной, когда все вокруг настолько заурядные. У меня такая же проблема. Нам нужно основать клуб.
Из груди снова вырвался смех.
– Перестань. Раздражаешь.
– Я заставил тебя улыбнуться. – Его глаза заискрились весельем. – И знал, что смогу. Вот такой я неотразимый.
Не то слово.
Придя в себя, я снова взяла его за руку.
– Как прошел твой год?
– Хм-м. Ну-ка. – Оливер наклонил меня, и моя грудь оказалась прямо перед его глазами. Ладно, грудь – это слишком громко сказано. – С учебой все нормально. Отец строит еще три отеля в Японии, так что нечасто наведывался домой.
– Каково это было?
– Никто не заметил.
Я знала, что он шутит, как знала и о том, что он безумно любит свою семью. В наших кругах к своим семьям относились как к разменным картам, которые можно тасовать при необходимости. Вопреки всем обстоятельствам, фон Бисмарки в самом деле симпатизировали друг другу.
Я надула губы, поглаживая его запястье большим пальцем.
– Мне жаль, что ты провел год вдали от отца.
Оливер пожал плечами в своей привычной беззаботной манере.
– Бизнес есть бизнес. К тому же он купил мне подарок с посылом «прости, что бросил тебя в годы твоего становления». И он прямо-таки потрясный.
– Дай угадаю. Потайная дверь?
– Во-первых, она возглавляла мой рождественский список еще много лет назад. А во‐вторых, «Лев, колдунья и платяной шкаф» – это классика. – Олли закружил меня так стремительно, что я впилась пальцами в его плечи. – Он купил мне дом. На Дарк-Принц-роуд.
Олли из года в год сокрушался из-за того, что два его лучших друга жили на одной улице, а он – в причудливом старинном особняке площадью в полторы тысячи квадратных метров, расположенном на другом берегу реки Потомак в штате Мэриленд. Не дай бог они начнут устраивать беспредел без него, и неважно, что Закари Сан – чопорный зануда, а Ромео Коста не смог бы найти веселье даже с помощью GPS, компаса и Даши-путешественницы в контактах на быстром вызове. (Слова Олли, не мои. Я никогда с ними не встречалась, и, признаться, такая перспектива меня пугала. Честное слово, Олли однажды обмолвился, что семья Ромео оставила за собой столько трупов, что их хватит на целый круг Ада.)
– Дом? – переспросила я, пытаясь совладать с приливом зависти, которая обосновалась в груди.
При мысли о том, чтобы жить рядом с людьми, которые меня любят, на глаза навернулись слезы.
– Самый большой на улице. Мама говорит, я смогу там поселиться, когда мне исполнится восемнадцать, при условии, что я буду навещать их каждый вторник и разрешу Себу оставаться с ночевкой.
В тринадцать лет младшего брата Оливера интересовала только его семья и гребля. Мы с Себастианом хорошо ладили, но он казался мне слишком черствым и грубым для частого общения.
– Твои соседи пожалеют о том дне, когда там поселились.
– Миссис Коста уже звонила маме и умоляла ее передумать. В любом случае слишком поздно. Я уже построил там конюшню.
– Зачем?
Зная Оливера, можно было предположить, что она будет служить для чего угодно: от мастерской по изготовлению зловонных бомб до мини-пивоварни. Он старался исполнять свои прихоти, делая все, что пожелает, просто потому, что мог. Если бы Оливера отправили в школу-интернат, он бы, наверное, нанял кого-нибудь учиться вместо него или использовал кампус в качестве отправной точки для революции.
Олли наклонил руку, незаметно поправляя мою позу.
– Родители купили мне новую лошадь, и такое впечатление, что она каждый день выдает кучу навоза весом с себя. К тому же рядом водоем, и Себу до смерти хочется там потренироваться.
– Он все так же жутко хорош в гребле?
– Кажется, собрался на Олимпиаду.
– А как поло?
– Все хорошо. Мы выиграли на чемпионате страны. – Олли отмахнулся от своего достижения, пожав плечом. – Ну а ты, Обнимашка? – Он подмигнул. – Разбила кому-нибудь сердце в этом году?
Я не понимала, говорил ли он всерьез или дразнил меня. Само собой, он знал, что у меня нет друзей, не говоря уже о поклонниках.
– Изучаю латынь и китайский. Родители говорят, это поможет при поступлении в колледж. – Я постаралась припомнить что-то не слишком занудное и унылое, чем можно его впечатлить. – О, а еще я сама сшила это платье. Запорола пару стежков сзади, но в целом вышло аккуратно, правда?
– Безупречно.
Я махнула ногой назад, затем вперед.
– Спасибо.
Он снова закружил нас.
– Как и ты, кстати.
Я запрокинула голову и рассмеялась.
– Теперь ты просто так говоришь.
– Я никогда ничего не говорю просто так. – Улыбка сошла с его лица, и он плотно сжал губы. – Я предельно серьезен, Обнимашка.
Мы остановились за миг до того, как стихла музыка. Раздались восторженные аплодисменты. Я огляделась в изумлении. Люди окружили нас, создав уединенное пространство для танца. Я высматривала лица моих родителей среди неясных очертаний широких улыбок, но не нашла. А Феликс и Агнес фон Бисмарк с нежностью любовались сыном. Сердце билось о свою клетку. Где мои родители? Почему они никогда мной не гордятся?
– Идем. – Оливер схватил меня за руку. – Хочу тебе кое-что показать.
Мы пробрались сквозь плотную толпу, прокрались мимо служебного входа и побежали по узкой мощеной лестнице. Как и во всех средневековых особняках, хорошей погоде оказалось не под силу совладать с сыростью и холодом.
– Не так быстро. – Я подобрала подол, чтобы не споткнуться на лестнице. – Я на каблуках.
Они были невысокие, но все же. Я никак не поспевала за Оливером, пока он едва ли не тащил меня к месту назначения, держа за руку.
– Подруга, ты медлительнее дохлого ленивца. – Он развернулся, подхватил меня на руки, будто я легче перышка, и стал спускаться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Я обняла его за шею.
– Так, во‐первых, это грубо.
Из его груди вырвался смешок, но он не ответил.
Я понизила голос до шепота:
– А во‐вторых, куда мы идем?
– Себ нашел тайник с алкоголем, и он шикарный.
Мы спустились еще на один пролет. Не впервые крали выпивку на летней вечеринке. Начали делать это, когда мне исполнилось одиннадцать, и я случайно выпила мамино вино вместо яблочного сока. Мы никогда не напивались всерьез, но запретное всегда слаще всего.
Преодолев еще шесть лестничных пролетов, мы выбежали на улицу. Олли опустил меня и снова взял за руку. Мы помчались к винограднику, хихикая, тяжело дыша и спотыкаясь о собственные ноги. Путь в темноте указывали желтые фонари. От громкой музыки дрожала земля под ногами, к подолу платья, на которое я потратила несколько недель, прилипла грязь, а Олли по пути потерял галстук. Я спешила за ним, все так же крепко держа его за руку.
– Погоди и все увидишь. – Его слова уносил ветер, музыка стихала, а огни тускнели, пока мы убегали все дальше. – А еще он нашел целый ящик охрененно старых книг.
– Он взял книги?
– Ага.
– Он же не читает.
– Мы надеемся найти пошлые сцены.
Мы бежали несколько минут, пока не добрались до заброшенной конюшни в дальней части территории. Настолько далеко от торжества – от моих родителей, – что я снова смогла дышать. Точнее, как только перевела дух.
Казалось, Олли вообще не запыхался, только достал телефон и подсветил дорогу фонариком.
– Ой, черт. Чуть не забыл кое-что. – Он сунул телефон в рот, зажал его зубами и вытащил из внутреннего кармана смокинга помятую коралловую розу. С улыбкой сунул очищенный от шипов стебель в мои волосы и снова взял в руку телефон. – Роза для Брайар Роуз. – Он подмигнул. – Ты же не думала, что я забуду?
Я покачала головой. Знала, что он не забудет. Никогда не забывал. Оливер неизменно начинал каждое лето с того, что дарил мне розу, чтобы напомнить, кто я. Такова наша договоренность с тех пор, как я еще в семь лет пыталась сбежать из дома, чтобы увидеться с бабушкой и дедушкой. Родители никогда мне не разрешали. Говорили, что они дурно на меня влияют, охотники за деньгами и вообще «голодранцы».
Оливер плечом открыл раздвижную дверь конюшни. Нас поприветствовали пыльный бетон и открытые стойла. Как только мы вошли, в нос ударил запах старого дерева и высохшей мочи.
– Себ? – Голос Олли эхом отразился от стен.
– Я здесь. – Игривый звонкий голосок донесся из дальнего стойла.
Себ привалился к деревянной стене с открытой бутылкой вина в руках. Его пиджак лежал на заплесневелом тюке сена, брошенный туда без оглядки на стоимость. Накрахмаленная рубашка была полностью расстегнута, обнажая загорелую грудь, подтянутую после многолетних занятий греблей. Если Оливера можно принять за греческого бога, то Себастиан был как с картины эпохи Возрождения.
Как-то раз мама Олли пояснила, что это имя привлекло ее во время отпуска в Тоскане перед рождением ребенка. Они совершили экстренную посадку в Великобритании и решили ненадолго задержаться в Лондоне. Судьба привела ее к знаменитой картине «Мученичество святого Себастиана». Она посмотрела в глаза истерзанного святого, страдальческие и стойкие, и решила назвать сына в его честь.
Если бы не мускулы и массивное телосложение, Себастиан был бы почти по-девичьи красив. Он воспринимал свои длинные ресницы, игривые светлые локоны и большие глаза цвета ясного неба как приевшиеся аксессуары. Таков Себ. В нем всегда было что-то трагичное. Как и в святом. Высокомерное упрямство, вынуждавшее меня беспокоиться за него.
– Привет, Би Ар. – Себ направил фонарик мне в лицо. – Вижу, ты сняла те жуткие брекеты.
Я поморщилась от яркого света, заметив рядом с Себом ящик, полный книг.
– Следи за языком, когда говоришь с ней, если не хочешь лишиться зубов, – пригрозил Олли.
– Ну-ну. – Себ пропустил его слова мимо ушей и постучал по земле оксфордами от Berluti. – Позвольте предложить вам… – Он повернул бутылку вина за горлышко и с прищуром посмотрел на этикетку. – Бутылочку «Домен Лефлев Монраше Гран Крю»? – Он икнул. – Или что там от нее осталось.
Я отпустила руку Оливера.
– Э-э-э… конечно.
– Ты выпивал без нас? – Олли ворвался в стойло, выхватил фонарик и направил его брату в лицо. – Да что с тобой не так?
Себ прищурился.
– Изрядная доля изнурительной тревожности, неуверенности в себе и бреда величия. – Он зевнул, поднеся бутылку к губам. – А с тобой? – Себ всегда умудрялся говорить как тридцатилетний разведенный мужчина на грани раннего кризиса среднего возраста.
Оливер покачал головой.
– Господи, да ты нажрался.
Себ пожал плечами, сделав еще глоток, и со смехом плюхнулся на ворох шуршащих листьев.
– Предпочитаю выражение «в приятном оцепенении».
– Посмотрим, насколько приятно тебе будет провести ночь лицом в унитазе, пока блюешь через рот, ноздри и уши. – Оливер помог брату встать. – От тебя разит вином. Мама с папой будут рвать и метать, когда тебя увидят.
Его слова сразили меня прямо в грудь, пронзая ужасной, приторной завистью. Во-первых, потому, что у Олли и Себа были родители, которые правда заботились о них настолько, что готовы поднять шум из-за употребления алкоголя несовершеннолетними сыновьями. Грядут наказания, воспитательные беседы, последствия. Может, даже слезы. А во‐вторых, потому что я знала, что до этого никогда не дойдет. Олли ни за что не допустит, чтобы родители узнали. Он спрячет Себа и будет сам его выхаживать. Возьмет вину на себя, если придется. Оливер и Себастиан были горячо преданы друг другу.
– Ты вообще слушаешь? – Носком ботинка Олли пнул Себа.
Последний ответил громким храпом, подтвердившим, что он заснул. Оливер хмыкнул и вытащил бутылку из руки Себа.
Он повернулся ко мне и пожал плечами.
– Приступим?