Российская империя
Великий Новгород
– Сюда! Вот сюда, проезжайте, пожалуйста!
Невысокая женская фигурка в светлой куртке призывно замахала рукой, и водитель, коротко кивнув, крутанул руль и направил машину на встречную полосу. «Скорая» аккуратно протиснулась между автомобилями на перекрестке и замерла, заглушив мотор. А через несколько секунд стих и вой сирены.
Больше спешить было некуда.
Фельдшер – старичок в круглых очках и белом халате – выбрался с пассажирского сиденья, ловко подхватил сумку с инструментами и суетливо зашагал по асфальту. Но, не пройдя и половины пути, остановился и сокрушенно махнул рукой.
Зря торопились.
От страшного удара грузовик слегка развернуло к тротуару. Или водитель сам пытался уйти от столкновения, в последний момент разглядев летевший на полном ходу мотоцикл. Тот лежал чуть в стороне – видимо, отскочил, оставив на борту машины здоровенную вмятину. Переднее колесо с рулем и фарой будто срезало ножом, а выкрашенный в темно-синий цвет бак съехал с выгнувшейся рамы набок, лишь чудом не залив все вокруг бензином.
– Вот там… парень, молодой совсем. – Женщина в куртке – наверное, она и вызвала «Скорую» – потянула фельдшера за рукав. – Быстрее!
– Да куда торопиться, сударыня… – отозвался тот. – Ему уже без надобности.
Старик прослужил на улицах Новгорода без малого двадцать лет. Видел аварии и пострашнее этой. И не без основания считал себя человеком, способным безошибочно определить наиболее вероятный исход, лишь взглянув на искалеченную технику.
В случаях вроде этого на тело можно уже не смотреть. После такого не поднимаются – ни сейчас, ни через полгода… никогда. Успей грузовик отвернуть еще немного, сработай тормоза на мотоцикле как следует – тогда, пожалуй, еще оставались бы шансы.
У распростертого на асфальте парня в шлеме и куртке из толстой кожи шансов не было никаких.
– Упокой Матерь его душу, – вздохнул фельдшер. И развернулся к санитару. – Пиши бумагу, Демьян. Нечего тут…
– Никак, рано писать, Егор Вячеславович. – Плечистый коротко стриженный детина склонился над неподвижным телом. – Дышит еще… Живой, зараза!
– Да быть такого не может! – Фельдшер бросился к мотоциклисту, едва не зацепив плечом женщину. – А ну-ка…
Санитар не ошибся: парень действительно не спешил отправиться на тот свет. И не только дышал, но и шевелился, а сейчас даже попытался приподняться на локтях.
– Лежи, дурья башка! – проворчал фельдшер, прижимая изувеченное тело к асфальту. – Тебя ж поломало всего!
Бесполезно. Столкновение и удар о борт грузовика должны были превратить внутренности парня в одно сплошное месиво, но под перепачканной грязью и машинным маслом курткой скрывалась мощь подъемного крана. Через несколько мгновений к фельдшеру присоединился санитар, однако даже вдвоем они едва справлялись с мальчишкой, в котором было от силы семь десятков кило.
– Лежи, кому говорят! – прохрипел фельдшер, наваливаясь на парня всем весом.
На окровавленном лице в прорези шлема вдруг распахнулись глаза. Серо-синие, грозные и холодные, как лед на Волхове в самой середине зимы. И старик не увидел в них ни страха, ни боли – только упрямое недовольство человека, который уж точно не собирается умирать.
– Держать строй!
Голос оказался странный: низкий, глубокий и чуть хриплый, больше похожий на рычание огромного хищного зверя. Под стать силе, с которой искалеченный парень раз за разом сбрасывал крепкого, похожего на медведя санитара, рискуя переломать себе остатки целых костей.
– Демьян, поднажми! Сейчас я его…
Фельдшер кое-как дотянулся до брошенной на асфальт сумки, на ощупь отыскал внутри шприц с транквилизатором и с размаху всадил в бедро прямо сквозь ткань штанов.
А парень будто и не почувствовал – все так же продолжал дергаться и порывался встать.
– Ни шагу назад, Хаос вас забери! – Грозный рев вырвался из-под треснувшего ровно посередине шлема и эхом прокатился между машин. – Держать строй!
Я уперся рукоятью молота в землю и опустился на одно колено. Прямо передо мной лежал преторианец в почерневшей и искореженной от жара броне. Совсем молодой парень, не больше двадцати человеческих зим от роду. То ли оружие, то ли магия сломали и изуродовали тело, но лица пламя почему-то не коснулось. Оно белело в окантовке шлема восковой маской, на которой застыла упрямая и мрачная решимость.
Сражаться. Биться до самого конца, прорубая себе путь и шагая за мной по мертвым камням. Всех, кто остался у ворот цитадели, даже в смерти волновало лишь одно: что им уже не суждено войти внутрь, чтобы принять последний бой рядом со Стражем.
И я не посмел отказать в этой чести – даже павшим.
– Поднимайся, Солон, – тихо проговорил я, касаясь смятого нагрудника стальной перчаткой. – Твой бой еще не окончен… Ваш бой еще не окончен!
Мой голос гремел, набирая силу, и преторианцы один за другим вставали, стряхивая с брони изрубленные тела врагов.
Когда я открыл глаза, эхо от лязга и грохота металла еще не успело утихнуть – хоть и звучало только в голове. Вместо выжженного неба Эринии надо мной в утреннем полумраке белел потолок. Я видел его каждый день, однако все равно несколько мгновений никак не мог понять, как оказался здесь.
Сон вернул меня обратно – туда, где я снова чувствовал на своих плечах вес штурмового доспеха. Снова держал в руках оружие – и снова мог обрушить на врагов всю мощь пламени, заключенную внутри.
Она в последний раз рванулась и наконец улеглась где-то глубоко в груди, оставив неприятную горечь на обсохших губах. Одеяло промокло насквозь – и дело наверняка было не только в жаре на улице. Во сне мое тело порой разогревалось до смертельных для обычного человека температур. Настолько высоких, что я всерьез рисковал ненароком спалить все вокруг.
Повезло. Белье уцелело. Только там, где лежала моя рука, на ткани остался темный отпечаток ладони – первородное пламя снова рвалось наружу.
В этом теле ему явно было тесновато.
Может, сегодня получится?
Я рывком сел, не обращая внимания на пульсирующую боль в висках, и пододвинул к себе блюдце со свечой, стоявшее на тумбочке рядом. Осторожно коснулся свечи кончиками пальцев и выдохнул, мысленно концентрируя энергию на торчащем из воска черном фитиле.
Сила никуда не делась. Она все так же металась внутри, но управлять ею не получалось. Я каждый день сидел над свечкой по несколько часов, но то ли пока не хватало возможностей тела, то ли магия – Дар, как ее называют местные, – работала совсем не так, как я привык. Поток норовил рассыпаться, и мне приходилось раз за разом увеличивать напор, чтобы донести хоть малую часть.
– Давай же… – проговорил я, стискивая зубы. – Гори, Хаос тебя забери!
Сначала ничего не происходило, но через несколько мгновений фитиль тускло мигнул красным, выплюнул тонкую струйку дыма и наконец вспыхнул. Крохотный огонек озарил мою ладонь, отбрасывая на стены палаты вытянутую неровную тень.
Есть! Наконец-то!
Я вытер пот со лба. Рука поднялась с трудом, будто отказываясь совершить даже простое движение. Но я все равно заставил себя отпихнуть комок одеяла, скатился на пол и сразу же отмахал полсотни отжиманий.
И потом еще столько же – в отказ, через боль.
Доставшееся мне тело и до аварии наверняка представляло из себя не самое внушительное зрелище, однако работать с ним оказалось куда проще, чем с Даром: кости срослись за пару недель, потом подтянулись и мускулы, и я уже давно начинал с тренировки каждое утро.
Никогда не узнаешь наперед, как, когда и с кем придется сражаться. И раз уж магия пока едва дается, не стоит пренебрегать и малым. Воину положено содержать оружие в порядке – пусть даже и самое хрупкое и несовершенное.
Закончив отжиматься, я в последний раз оттолкнулся от пола ладонями, с прыжком поднимаясь, повторил основные ката и только потом направился к умывальнику и открутил кран до упора.
– Игорь. – Я плеснул себе в лицо горсть ледяной воды. – Игорь, сын Данилы. Данилович.
Говорить буквально пришлось учиться заново, хоть прежний владелец тела и оставил мне в наследство язык – в том числе и письменный. Разум упрямо пытался использовать привычную структуру фраз, и с некоторыми терминами и оборотами местной речи пришлось повозиться.
Благо времени оказалось достаточно. К моим услугам была неожиданно богатая и разнообразная для военного госпиталя библиотека, а по вечерам сердобольные медсестрички тайком пускали меня в ординаторскую – к здоровенному телевизору. Картинка оставляла желать лучшего, каналов было всего четыре, но все же вполне достаточно, чтобы понять, где я оказался.
Точнее – когда.
– Двадцать шестое августа, – проговорил я, глядя в зеркало. И на всякий случай принялся вслух вспоминать заодно и местную географию. – Российская империя. Москва. Господин Великий Нов…
– Ну здорово, – раздался за спиной ехидный голосок. – Только проснулся – опять сам с собой разговаривает.
Упражняясь перед зеркалом, я не заметил, как дверь моей палаты приоткрылась, и внутрь заглянула черноволосая девчонка лет тринадцати на вид. Впрочем, задерживаться она явно не собиралась. Нахмурилась, смешно вздернула носик, буркнула что-то вполголоса – и исчезла в коридоре.
– Катя. Катюшка, – улыбнувшись, произнес я. На этот раз, конечно же, уже про себя, одними губами. – Сестра. Княжна Екатерина Даниловна Кострова.
Ее сиятельство вредина изо всех сил пыталась показать, что терпеть меня не может. Впрочем, ничего удивительного: люди во все времена не слишком-то жаловали незаконнорожденных детей, а для Кати прежний обладатель моего тела был живым напоминанием о том, что отец – покойный князь Данила Михайлович Костров – когда-то любил не только законную супругу, но и какую-то там дочь кочегара.
Будь ее воля, сестра наверняка и вовсе бы меня не навещала. Каждый раз она закатывала глаза, хмурилась, ехидно посмеивалась над тем, как я морщусь, вспоминая слова. Но, как и подобает воспитанной особе, никогда не отказывалась принести чай или фрукты из магазина неподалеку. И именно она была рядом, когда я впервые сделал несколько шагов. Мучительно медленных, пока еще неуклюжих – зато без костылей. Сам.
Я снова взглянул в зеркало, согнал с лица парня в отражении слишком уж добродушную улыбку, закрутил кран и потянулся за полотенцем. Стоило поспешить – Катя вряд ли отмахала почти две сотни километров от родовой вотчины у Пограничья до Новгорода без сопровождения, и ее физиономия в дверях означала скорое появление второго гостя.
С которым я все еще по привычке держал ухо востро: дядя, может, и не обладал выдающимся умом, однако и дураком тоже определенно не был. И пусть отсутствие у меня воспоминаний родня дружно списывала на аварию, вопросы все равно приходилось задавать осторожно.
И выяснить мне удалось не так уж и много. Судя по всему, какое-никакое участие в судьбе Игоря принимал только отец. Покойный князь Данила Михайлович признал незаконного сына, назначил ему с матерью достойное содержание и даже не поленился устроить мальчишку сначала в гимназию, а потом и в кадетский корпус. Остальные же Костровы предпочитали его просто не замечать.
Но в госпиталь после аварии все-таки приехали. А потом и во второй раз, и в третий… Лишних вопросов я не задавал: когда едва можешь говорить, а поход до душевой в конце коридора превращается в полноценный марш-бросок, невольно начинаешь ценить даже самые крохотные крупицы заботы.
Да чего уж там – последние недели две я, пожалуй, даже ждал очередной встречи с родными.
Я едва успел вернуться обратно на койку, когда дверь снова скрипнула, и проем чуть ли не полностью загородила внушительная фигура. Почтенный дядюшка был около двух метров ростом, а из-за огромных плеч казался еще крупнее. Как и в прошлый раз, он облачился в армейские ботинки на высокой шнуровке и темно-зеленые штаны с карманами. Из гражданского на нем была разве что косоворотка – льняная рубашка свободного кроя. Совсем простая, без узоров и каких-либо других украшений, явно сшитая дома, в вотчине у самого Пограничья.
Дополняли облик борода и длинные седеющие волосы, выбритые у висков, а сзади собранные в небольшой хвост. И татуировки – орнамент с древними рунами осторожно выглядывал из-под стоячего воротника на шее, однако я почему-то ничуть не сомневался, что когда-то рука мастера покрыла темно-синими узорами чуть ли все тело. Без косоворотки Олег Михайлович Костров, пожалуй, куда больше бы напоминал какого-нибудь древнего воина, чем сиятельного князя.
– Ну, здравствуй, Игорь. – Громадная фигура дяди кое-как протиснулась в дверь. – Как самочувствие?
– Бывало и получше, Олег Михайлович. – Я на всякий случай не спешил демонстрировать, что уже почти восстановился от последствий аварии. – Но жить буду.
– Да я и смотрю. Вон какой здоровый стал. – Дядя сделал пару шагов и, особо не церемонясь, стиснул пальцами мою руку чуть выше локтя. – Чем таким вас тут кормят?
Я только усмехнулся. Местный персонал – от поварих до титулованных целителей – нес службу почти безупречно, однако изменениями во внешности я был обязан вовсе не им. Но тренировки и способности Стража, пусть даже в урезанном виде, все еще работали, понемногу превращая новое тело хоть в какое-то подобие прежнего.
В мои планы не входило обрастать горой бесполезного мяса, но чуть прибавить, пожалуй, не повредит.
– Кормят хорошо, – улыбнулся я. – Не иначе, заметили, какие ко мне гости приходят, Олег Михайлович.
– Да ладно уж тебе…
Похоже, дяде почему-то стало неуютно. Будто он вдруг внезапно начал чего-то стесняться – то ли необходимости навещать меня в больнице, то ли самого факта нашего с ним знакомства… А может, и того, что не приехал раньше, сразу после аварии, когда я куда больше напоминал кое-как сложенный в кучу набор костей, чем живого человека.
– Михайлович, Михайлович… Называй ты меня уже просто – дядя Олег! – не выдержал дядя. – Мы ж с тобой, в конце концов, родственники. Ты сын моего брата.
– Бастард, – на всякий случай уточнил я.
– Бастард… Да и черт с ним, что бастард! Скажи… – Дядя на мгновение смолк, будто подыскивая нужные слова. Явно соображал, как зайти издалека. Но так ничего и придумал и, помявшись чуть ли не полминуты, выпалил: – Ты хочешь уехать с нами на Пограничье?
Я почувствовал, как мои губы сами по себе расплываются в улыбке. Вряд ли дядя мог представить, насколько его предложение окажется своевременным. Хотя бы потому, что я уже и сам подумывал в самое ближайшее время удрать из госпиталя.
Неважно куда – лишь бы больше не сидеть в четырех стенах!
– Еще как хочу, Олег Ми… дядя Олег! – Я не без труда подавил невесть откуда взявшееся желание вскочить и обнять дорогого сородича. – Хоть на Пограничье, хоть к черту на рога.
– Ты это… раньше времени не радуйся. – Дядя шагнул вперед и уселся на койку рядом со мной. Старые пружины жалобно застонали под его богатырским весом. – Новая жизнь, считай, – а тут все бросить придется. Образование, опять-таки…
– Ничего, – усмехнулся я. – Переживу как-нибудь.
Бросать мне – по вполне понятным причинам – было попросту нечего. Да и Игорю, пожалуй, тоже: мать давно умерла, а из кадетского корпуса парень выпустился еще в июне, и за лето большая часть однокашников успела разъехаться по училищам или гарнизонам.
Меня после выписки из госпиталя тоже ждала подобная участь. Государева служба не самая плохая перспектива. А для Одаренного бастарда, пожалуй, и единственная – особенно если повезет удачно занять теплое местечко в Москве или в столице одного из княжеств.
Но меня чуть ли не с самого первого пробуждения в новом теле почти физически манило Пограничье – заветная полоска земли, отделяющая империю от загадочной и опасной Тайги. Даже проштудировав всю местную библиотеку вдоль и поперек, я так и не смог понять, где заканчивается правда и начинается вымысел: хищные твари, деревья высотой в несколько многоэтажных домов, стихийные аномалии, артефакты, древние механизмы, скрытые в темной чаще…
И магия. Она, если верить книгам, буквально пропитывала там все.
Тайга определенно казалась подходящим местом для того, кем я был раньше – и кем собирался стать снова. И если бы где-то внутри моей головы скрывался компас, его стрелка уже давно непременно указывала бы на север.
– Жизнь там не сахар, – проговорил дядя, будто уловив отголоски моих мыслей. – Вот уж не думал, что ты так быстро согласишься.
– Ну, уговаривать меня точно не придется. – Я поднялся с койки. – Готов выезжать хоть сейчас.
– Ты смотри, какой прыткий. – Дядя одобрительно заулыбался. И вдруг снова нахмурился, с тоской покосившись на дверь. – Катюшке надо сказать… Она ж не знает еще.
– Чую, обра-а-адуется, – с усмешкой протянул я. – Места себе от счастья не найдет.
– Ладно тебе язвить. – Дядя сдвинул седые кустистые брови. – Катя хоть и девчонка, зато с севера. Это здесь князья в костюмах и золоте ходят, а у нас все иначе. И работы невпроворот и люди… другие.
– Другие? – Я приподнял бровь. – Это какие же? С тремя ногами?
– Ног у всех одинаково – как человеку положено, – строго отозвался дядя, пропустив шутку мимо ушей. – А вот голова разная. Не такой народ на Пограничье, как в Новгороде. Жизнь суровая – и люди там суровые, простые. Злобы в них, может, и нет никакой, и подлости без повода не сделают, но если дашь слабину – сожрут. А ты, Игорь, к такому не привык.
– Да ладно уж тебе, дядь Олег. – Я развернулся и оперся лопатками на прохладную стену. – Нас в кадетском, знаешь ли, тоже не баловали.
Никаких воспоминаний о проведенных в корпусе годах у меня, понятное дело, не осталось. Однако военный быт я представлял себе весьма и весьма неплохо. И наверняка зеленый молодняк в училищах гоняли, как козу, принадлежащую какому-то Сидору.
Так, кажется, говорят местные.
– А ведь верно, – заулыбался дядя. – Ты ж не абы кто, а княжеский сын все-таки. И сам человек военный. А значит, и с оружием обращаться умеешь, и к дисциплине приучен. Примет тебя дружина, никуда не денется.
Я молча кивнул. Примет – уж в этом я точно не сомневался.
– Мне, конечно, много всего надо рассказать… Но ничего, успеем еще. – Дядя рывком поднялся с койки и хлопнул меня по плечу. – До Пограничья почти две сотни километров – времени хватит.
– Дядь Олег, мне бы за вещами заехать.
Я только примерно представлял, где обосновался Игорь после выпуска из корпуса. Но наверняка у него было что-то кроме старого мотоцикла и кожаной куртки. Если не сбережения, то хотя бы одежда. Пара ботинок, зимние сапоги, свитера, дневник, который я бы не отказался при случае проштудировать от корки до корки. Документы. Какие-нибудь памятные вещи.
Носки, в конце концов.
– Заедем. – Дядя открыл передо мной дверь. – А сейчас давай-ка на третий этаж. Выпишем тебя – и дело с концом.
И дело с концом. Выходя в коридор, я на мгновение замер, будто прямо вдоль порога палаты проходила незримая линия, окончательно разделяющая меня прежнего и юного парня, чью жизнь и тело я взял, сам того не желая.
Он погиб – для того, чтобы я не исчез навечно. И мог снова пройти путь к вершинам могущества Стража. Пусть меня с врагом теперь разделяют тысячелетия, однажды мы снова встретимся. И когда этот день настанет – я буду готов.
Но для начала я верну то, что забрал, хоть и не по собственной воле. И отблагодарю тех, кто был ко мне добр.
Жизнь за жизнь – и этот долг я выплачу.
Как и подобает воину.