В гулком вестибюле квестуры, пахнущем табаком и сыростью, Ардашева встретил дежурный полицейский в заношенном мундире. С трудом поняв французскую речь визитёра, он бросил на него недовольный взгляд и, не сказав ни слова, удалился по длинному, тускло освещённому коридору.
Климу ничего не оставалось, как ждать его возвращения. Он устроился на жёсткой деревянной скамье. Время тянулось мучительно медленно. Мимо него провели плачущую женщину, а следом проковылял на костылях старик с перевязанной головой. Затем, стуча подковками сапог, проследовал наряд городских стражников. Из-за закрытых дверей доносились обрывки криков, приглушённые споры и монотонный стук пишущей машинки.
Дежурный вернулся через десять минут.
– Господин делегат занят неотложным делом, – безразличным тоном сообщил он по-итальянски. – Велел вам подождать.
Ардашев молча кивнул, догадываясь о смысле сказанного. Он прекрасно понимал, что это дешёвая игра, попытка с самого начала показать, кто здесь хозяин. Он достал из кармана портсигар, щёлкнул крышкой и, несмотря на запрещающую надпись на стене, закурил, медленно выпуская дым. Никто не сделал ему ни единого замечания. Судя по всему, в Италии правила не чтили даже в полиции.
Лишь через три четверти часа, когда уже второй окурок был выброшен за дверь, тот же самый «мундир» вновь подошёл к нему и, с долей уважения в голосе, пригласил пройти.
Кабинет делегата оказался небольшой комнатой. Сквозь широкие деревянные планки опущенных венецианских жалюзи в помещение пробивалось южное солнце, рисуя на полу полосатую тень. На стене висело простое распятие и официальный портрет короля Умберто I.
За столом, заваленным бесчисленными папками, сидел мужчина лет сорока пяти с усиками-трапецией и бритым подбородком. Заметная проплешина, потный лоб и недоверчивые глаза напомнили фотографию, которую несколько минут назад Клим увидел в газете. Делегат Чезаре Червелло демонстративно достал из круглой коробочки мятный леденец, отправил его в рот и, не предлагая незваному гостю сесть, произнёс:
– Слушаю вас, синьор… Мне доложили, что вы настаивали на срочной встрече… Parlez-vous français?[25]
– Да, разумеется, – спокойно перешёл на французский дипломат. – Клим Ардашев, чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел России.
Он извлёк из внутреннего кармана сюртука конверт, вынул оттуда сложенный вдвое лист и положил его на стол перед полицейским.
Червелло взял документ. Плотная гербовая бумага и большая печать с двуглавым орлом не оставляли сомнений в его подлинности. Он быстро пробежал глазами по тексту: «…уполномочиваю титулярного советника, чиновника по особым поручениям Министерства иностранных дел Российской империи господина Ардашева Клима Пантелеевича представлять интересы консульства по делу… купца I гильдии Чаплыгина Платона Ерофеевича…»
«Стандартная дипломатическая процедура», – мысленно усмехнулся сыщик, но следующие строки заставили его нахмуриться. В доверенности говорилось, что поверенному вменяется в обязанность «…обеспечение и защита всех личных, имущественных и законных прав…» российского подданного.
Чезаре Червелло поднял взгляд на Ардашева. Он прекрасно понял, что скрывается за этой обтекаемой фразой. Это был официальный пропуск в дело, оформленный так, что комар носа не подточит. Тяжело вздохнув, он указал рукой на стул.
– Прошу садиться, синьор Ардашев.
Клим, забрав документ, расположился напротив.
– Итак, господин делегат. Купец первой гильдии, человек с безупречной репутацией, брошен в тюремную камеру. Я хотел бы знать, какие для этого имеются основания.
– Основания, уж поверьте, самые веские, – Червелло опёрся локтями на стол, и его голос обрёл уверенность. – Во вторник вечером, 26 числа, конте[26] Винченцо Монтесано был найден мёртвым в кабинете палаццо в Испанских кварталах, в переулке Семи Скорбей, что сразу за Виа Толедо. Зрелище, доложу я вам, не для слабонервных. Старик был в буквальном смысле пригвождён к спинке дубового кресла, точно бабочка, нанизанная на булавку. Лезвие вошло в сердце. Мгновенная смерть.
– Орудие преступления установлено?
– О, да. И это весьма примечательный предмет. Не стилет и не кухонный нож. Это старинный средневековый кинжал, так называемый баллок, с характерной формой рукояти. Висел на стене кабинета. Вернее, таковых было два. И ваш соотечественник схватил один из них и ударил графа.
– А каков, по-вашему, мотив?
– Корысть! Он несколько дней обивал пороги палаццо. Монтесано владел уникальной коллекцией эпохи Ренессанса. Русский купец страстно желал приобрести одну вещь. Но они не сошлись в цене.
– Что за вещь?
– Распятие, некогда принадлежавшее самому Лоренцо Медичи. Бесценная работа. И знаете, синьор Ардашев, оно исчезло. Из всего собрания пропала только эта штука. К тому же Чаплыгин был последним, кто посетил графа тем вечером, это подтверждает пожилой швейцар палаццо Паскуале Эспозито, вышедший выкурить трубку у самого входа. Он отчётливо видел, как русский купец стремительно выбежал из ворот, едва не сбив его с ног. Вполне очевидно, что ссора переросла в драку, затем ваш соотечественник швырнул Монтесано в кресло и, сорвав со стены кинжал, пригвоздил несчастного к спинке. Убийца скрылся, прихватив то, за чем пришёл.
– Это всего лишь гипотеза, господин делегат. Но для обвинения российского подданного такого ранга нужны вещественные доказательства, а не только показания слуги.
– У нас есть улика! – Червелло победоносно откинулся на спинку стула, отчего тот жалобно скрипнул. – В кабинете, на полу, под залитым кровью креслом, мы нашли вещь, оброненную в спешке убийцей, – серебряную таблетницу. Искуснейшая русская работа, с эмалью. Внутри – пилюли от сердца. Ваш Чаплыгин ведь немолод, не так ли? Да вы бы видели, как он затрясся, когда мы вошли в его номер. Тут всё предельно ясно.
– Таблетницу можно потерять где угодно. А испуг уже немолодого иностранца, не ожидавшего полицию, легко принять за панику виновного. На основании моих полномочий, господин Червелло, я требую немедленного доступа к материалам дознания, списку изъятых улик и протоколам осмотра места происшествия.
На лице делегата появилась усмешка. Он покачал головой.
– Нет уж, синьор Ардашев. При всём моём уважении к вам и господину консулу, я вынужден отказать.
– Вы отказываете официальному представителю Российской империи?
– Я соблюдаю закон Итальянского королевства. Существует такое понятие, как segreto istruttorio – тайна следствия. До передачи дела прокурору материалы дознания закрыты для посторонних. Кем бы они ни являлись.
– Но фотографию с места происшествия позволите посмотреть?
Сыщик вздохнул и, вынув из серой папки карточку, бросил перед Климом:
– Вот. Но больше ни на что не рассчитывайте.
На снимке застыл человек, сидящий в деревянном кресле с расширенными от ужаса глазами. Он был немолод, слегка плешив, брил подбородок и, видимо, фиксатуарил редкие уже усики.
Ардашев спросил:
– А кровь на одежде господина Чаплыгина обнаружили?
– Нет, – убирая назад фото, отрезал полицейский.
– Странно.
– Это почему же?
– Кинжал вошёл чуть ли не по самую рукоять. Чтобы вогнать его столь глубоко, надо было навалиться на сидящего в кресле. А это неминуемо привело бы к касанию, и, следовательно, одежда нападавшего была бы запачкана кровью.
– А вы что ж, сыщик или судебный медик? – ехидно улыбнувшись, осведомился делегат.
– Нет, но это мне подсказывает здравый смысл.
– Мне он тоже говорит, что ваш соотечественник – убийца, причём обладающий недюжинной силой. Ему и наваливаться на жертву не надо, достаточно хорошо размахнуться и всадить клинок.
– Что ж, в таком случае я требую немедленной встречи с ним. В этом вы не можете мне отказать.
Червелло погонял во рту леденец и сказал:
– Свидание с арестованным я вам обеспечу. Идите, побеседуйте с душегубом. Посоветуйте ему чистосердечно сознаться и помолиться за душу убиенного Винченцо Монтесано. Однако должен вам заметить, что ни консульские бумаги, ни ваши усилия ему уже не помогут. Правосудие в Неаполе бывает неспешным, но в таких очевидных случаях оно бьёт так же верно, как тот кинжал.
– Я рад, что мы достигли взаимопонимания хотя бы в этом.
С тяжёлым вздохом, словно ему приходилось выполнять самую неприятную в мире работу, Червелло выдвинул ящик стола, достал типографский бланк в треть почтового листа и, макнув перо в чернильницу, вывел нужные строки.
– Можете ехать хоть сейчас, – произнёс он, не отрываясь от бумаги. – Тюрьма Викария при Кастель-Капуано. Любой извозчик знает.
– Сколько разрешите посещений? – коротко спросил Клим.
– Одно. Продолжительность: тридцать минут. Ни секундой больше. Таков порядок для дел об убийстве. Нужно будет ещё – приходите. Выдам.
Он расписался, дыхнул на печать, оставил оттиск и протянул бумагу Ардашеву.
Клим аккуратно убрал документ во внутренний карман сюртука.
– И последнее, господин делегат. Я был бы вам исключительно признателен, если бы вы оставили мне ваш телефонный номер. Вдруг придётся срочно с вами связаться?
В глазах Червелло промелькнуло раздражение, но отказывать в подобной просьбе было бы нарушением профессиональной этики. Он дёрнул плечом и сказал:
– Записывайте. Хотя сомневаюсь, что вам будет о чём сообщить. Разве что о раскаянии и чистосердечном признании вашего купца?
Ардашев вынул записную книжку, и Червелло продиктовал несколько цифр. Затем вдруг спросил:
– А вас где искать? Вы, насколько я понял, прибыли из России?
– Из Ниццы. Я остановился в отеле «Бристоль».
– О! Это один из самых роскошных отелей! – восторженно выговорил сыщик.
– Возможно, – пожал плечами дипломат. – Однако я благодарю вас за уделённое время. – Клим встал и коротко кивнул.
– Не за что, синьор, – поднявшись, проговорил сыщик и добавил: – Завтра в десять часов тело графа будет выставлено в палаццо для прощания семьи и ближайших друзей. Судья только сегодня разрешил вернуть труп с экспертизы. Надеюсь, вы принесёте не только венок с покаянной надписью от вашего консульства, но и самые искренние извинения.
– Всенепременно. Честь имею, – бросил на прощание Ардашев и покинул кабинет. Он прошёл мимо той же жёсткой скамьи и дверей, из-за которых всё так же доносились крики и стучала машинка.
Выйдя на свежий воздух, чиновник по особым поручениям мысленно проговорил: «Ну что ж, в тюрьму так в тюрьму».