Марина
Я надела платье.
Стояла перед зеркалом в шесть утра и ненавидела себя за это. За то, что послушалась. За то, что всю ночь думала о его словах. За то, что сейчас кручусь перед зеркалом, как девочка перед первым свиданием.
Тебе тридцать пять, Марина. Ты замужем. Он — заключённый. Ему двадцать один год, господи боже. Он годится тебе в младшие братья.
Но платье всё равно надела.
Серая ткань скользила по телу, как прохладная вода. Обнимала талию, подчёркивала бёдра. Ничего вызывающего — и всё равно в нём я чувствовала себя другой. Не женой Игоря. Не психологом. Женщиной.
Той, которую он видит.
Той, которую он хочет видеть.
Дорога до колонии показалась бесконечной. Я вцепилась в руль, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы были ледяными, а внутри — там, где-то под рёбрами — разгорался пожар. Предвкушение. Страх. Что-то третье, чему я боялась дать название.
Кабинет. Стол. Стул. Зарешечённое окно с видом на серый плац. Я разложила бумаги, включила диктофон. Руки дрожали так, что пришлось сцепить пальцы в замок.
Без пяти девять.
Шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные.
Моё сердце остановилось — и рвануло с места, как бешеное.
Дверь открылась.
Он вошёл — и я забыла, как дышать.
Каждый раз — как в первый. Каждый раз он бьёт под дых одним своим присутствием.
Он вошёл — и заполнил собой всё пространство. Не физически. Как-то иначе. Будто воздух сгустился вокруг него, будто свет потускнел, оставив только его — в центре, в фокусе, единственное, на что можно смотреть.
Охранники рядом с ним казались мелкими, незначительными. Он двигался иначе, чем они — текуче, хищно, как зверь, который знает каждый мускул своего тела. Тюремная роба — мешковатая, бесформенная — на нём смотрелась почти неприлично. Ткань натягивалась на широких плечах, обрисовывала рельеф груди, когда он дышал.
А он дышал глубоко, медленно. Будто наслаждался воздухом. Будто наслаждался моментом.
Его лицо... Господи, это лицо.
Двадцать один год — но ничего мальчишеского. Скулы — острые, будто вырезанные из камня. Челюсть — тяжёлая, квадратная, с тёмной щетиной, которая делала его старше. Губы — чувственные, чуть припухшие, с изломом в углу, который намекал на усмешку даже когда он не улыбался. Нос — прямой, с едва заметной горбинкой, будто когда-то был сломан. Шрам над левой бровью — тонкий, белёсый на загорелой коже.
И глаза.
Светлые. Прозрачные. Цвета зимнего неба над замёрзшей рекой.
Глаза, в которых можно утонуть.
Чёрный омут, затянутый тонким льдом. Ступишь — провалишься. Провалишься — не выберешься.
Он сел на стул. Позволил приковать себя к столу — лениво, снисходительно, будто делал одолжение. Мышцы на предплечьях перекатились под кожей, когда он положил руки на столешницу. Руки — большие, с широкими ладонями и длинными пальцами. Костяшки — сбитые, со следами старых шрамов. Руки, которые убивали.
Руки, о которых я думала всю ночь.
Охранники вышли. Дверь закрылась.
Мы одни.
И только тогда он поднял глаза.
На меня.
Медленно. С ног. Выше. Ещё выше. Колени. Бёдра. Талия. Грудь — он задержался там на секунду дольше, и я почувствовала, как твердеют соски под тканью платья. Шея. Губы. Глаза.
— Умница.
Одно слово.
Он произнёс его низко, глубоко, так что вибрация прошла по моему позвоночнику, как волна. Голос у него был... невозможный. Хриплый, бархатный, с ленивыми интонациями человека, который знает, что его будут слушать. Голос, от которого хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению.
Я почувствовала, как жар разливается по телу. Щёки горели. Шея горела. Грудь под платьем горела.
— Доброе утро, — выдавила я.
— Для меня — определённо.
Он откинулся на спинке стула, насколько позволяла цепь. Развёл колени — широко, по-хозяйски. Поза была почти неприличной. Поза мужчины, который точно знает, как он выглядит. И знает, что я смотрю.
Я смотрела.
На его бёдра под серой тканью. На то, как роба натянулась в паху. На плоский живот, который угадывался под мешковатой курткой.
Двадцать один год. Молодой жеребец в самом расцвете. Тело, созданное для того, чтобы его хотели.
Я оторвала взгляд — с усилием, будто отдирала приклеенный.
— Давайте начнём сеанс.
— Давайте, — он улыбнулся. Одними губами, но этого хватило, чтобы у меня подогнулись колени. — Только вы сначала выдохните. А то упадёте в обморок.
Я поняла, что задерживаю дыхание. Выдохнула. Вдохнула. Попыталась взять себя в руки.
— Расскажите мне о...
— О чём? — он перебил. — О детстве? О травмах? О том, почему я такой плохой мальчик?
«Плохой мальчик».
Он произнёс это иначе. Ниже. Интимнее. Так, будто мы были одни в спальне, а не в кабинете колонии.
У меня пересохло во рту. Я потянулась к бутылке с водой на столе — и увидела, как он следит за моим движением. За тем, как я подношу бутылку к губам. Как глотаю. Как капля воды скатывается по подбородку.
Я вытерла её тыльной стороной ладони.
Он облизнул губы.
Медленно. Демонстративно.
Жар между ног стал почти болезненным.
— Я задаю вопросы, — сказала я, ненавидя себя за то, как дрожит голос. — Вы отвечаете.
— А если я хочу сам задавать вопросы?
— Это не по правилам.
— Мне плевать на правила, Марина Андреевна.
Моё имя в его устах звучало как непристойность. Он растягивал гласные, смаковал согласные, будто пробовал на вкус.
Мариииина Андреееевна.
Я сжала бёдра под столом. Незаметно — или так мне казалось.
— Хорошо. Какой вопрос?
— Вы красили губы сегодня?
— Что?
— Губы. — Он смотрел на мой рот. В упор. Не скрываясь. — Вчера они были бледнее. Сегодня — розовые. Спелые. Так и хочется надкусить.
Надкусить.
Мои губы.
Он хочет надкусить мои губы.
Низ живота свело судорогой. Я почувствовала, как намокает бельё.
— Это не имеет отношения к работе.
— К чёрту работу. — Он подался вперёд. Цепь звякнула, натянулась. Его лицо приблизилось — я видела каждую ресницу, каждую тень, каждый блик в светлых глазах. — Мне интересна только вы. Как вы оделись. Как накрасились. Как сидите — сжав колени так туго, будто боитесь, что я увижу, какая вы мокрая.
Земля ушла из-под ног.
Он знал. Он, чёрт возьми, знал. Сволочь, наглый самоуверенный сопляк!
— Я не... — начала я.
— Не врите. — Его голос стал мягче. Опаснее. — Тело не умеет врать, Марина Андреевна. Вот здесь, — он кивнул на мою шею, — пульс. Бьётся так, будто вы пробежали марафон. Вот здесь, — его взгляд скользнул ниже, к груди, — соски. Твёрдые под тканью. Я вижу. И вот здесь...
Он не закончил. Просто посмотрел мне в глаза — и улыбнулся.
Я хотела провалиться сквозь землю.
— Это переход границ, — прошептала я. - сейчсас же прекратите эту идиотскую игру. Это... это не имеет отношения...
— Я вижу, — сказал он мягко. — Всё вижу. Как вы дышите — чаще, чем обычно. Как кусаете губу — вот сейчас, прямо сейчас. Как сжимаете ручку в пальцах — так, будто она может вас спасти.
Я разжала пальцы. Ручка упала на стол.
— Не может, — добавил он. — Ничто не может.
— Вы пытаетесь меня запугать?
— Нет. — Он наклонился вперёд. Цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись. — Я пытаюсь вам понравиться.
У меня перехватило дыхание.
— Что?
— Понравиться, — повторил он медленно, будто объяснял ребёнку. — Это когда один человек хочет, чтобы другой человек думал о нём. Часто. Всё время. Засыпал с его именем на губах.
Именно так я и засыпала вчера.
Откуда он знает?
— Вы думали обо мне ночью?
— Нет.
— Врёте.
— Не вру. К черту я не думаю ночью о работе!
— Врёте, — он улыбнулся шире. — У вас круги под глазами. Не спали. О чём-то думали. Или о ком-то.
Я молчала. Не могла ни соврать, ни сказать правду.
— Хотите знать, о чём я думал ночью? — спросил он.
Не хочу. Не хочу. Не хочу.
— О чём?
Слово вырвалось само. Против воли. Против разума.
Он улыбнулся — и от этой улыбки у меня подогнулись колени.
— О том, как вы выглядите без этого платья.
Кровь бросилась в лицо. В шею. В грудь. Я горела — вся, целиком, от макушки до пяток.
— Это... вы не имеете права...
— Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Но мысли мои — моя собственность. И я могу думать о чём хочу. О ком хочу.
— Это неуместно.
— Знаю. Поэтому и думаю.
Пауза. Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. Его плану.
— Хотите знать подробности?
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Вы снова кусаете губу, — он кивнул на мой рот. — Это значит «да». Тело не умеет врать, Марина Андреевна. В отличие от языка.
Я заставила себя перестать. Выпрямилась. Сжала зубы.
— Мы здесь для психологической работы.
— Мы здесь для того, что происходит между нами.
— Между нами ничего не происходит.
— Происходит. — Он подался ещё ближе. Его лицо — в полуметре от моего. Глаза — холодные, светлые, невозможные. — Вы это чувствуете. Я это чувствую. Охранники за дверью — и те, наверное, чувствуют.
— Что именно?
— Голод.
Слово упало между нами — тяжёлое, горячее.
— Вы голодны, Марина Андреевна. Не знаю, как давно вы ели по-настоящему. Как давно вас... пробовали. Но я вижу этот голод. Он в ваших глазах. В том, как вы облизываете губы. В том, как смотрите на мои руки.
Я смотрела на его руки. Не заметила, когда начала. Большие ладони, длинные пальцы, набитые костяшки.
— Представляете, что они могут сделать? С вами...
Я вскинула взгляд.
— Не... не понимаю, о чём вы.
— Понимаете. — Его голос упал до шёпота. — Вы всё понимаете. И хотите. Так сильно хотите, что вас трясёт.
Меня правда трясло. Мелкой дрожью, которую невозможно скрыть.
— Давайте сменим тему, — я схватила блокнот, как утопающий хватает соломинку. — Расскажите мне о вашей сестре.
Его лицо изменилось. Мгновенно. Будто захлопнулась дверь.
— Нет.
— Это важно для...
— Нет.
— Максим, мне нужно понять...
— Вам нужно понять, как я выгляжу, когда кончаю?
Я задохнулась.
— Что?
— Вы хотите понять меня? — он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, о чём вы думаете, когда смотрите на меня.
— Я думаю о работе.
— Вы думаете о том, каково это — быть подо мной.
Мир остановился.
Я смотрела на него — и не могла ни вздохнуть, ни моргнуть, ни пошевелиться.
-- Вы перешли определенно все границы! Хватит!
— Границы — для трусов. — Он откинулся назад, снова принимая эту развратную позу с разведёнными коленями. — А вы не трусиха. Иначе бы не вернулись. Не надели это платье. Не накрасили губы в цвет, который хочется слизать.
Слизать.
Слово упало между нами — горячее, мокрое, непристойное.
— Давайте поговорим о вашем деле, — я схватилась за блокнот, как за спасательный круг. — О том, что случилось с Сидорчуком. Мне нужно знать...
Я наивно меняла тему. Что он делает со мной этот пацан? Я имела опыт, я допрашивала и работала с заключенными! Он заставляет меня полностью терять контроль. Надо отказываться от работы с ним. Надо. Это было бы профессионально правильно. Но тогда я бы проиграла. С меня смеялись бы в департаменте, меня высмеял бы мой муж...Черт. все. Хватит. Я должна прервать его.
— Вам нужно знать, каково это — кончить так, чтобы забыть своё имя?
Я поперхнулась воздухом.
— Что?!
— Вы хотите понять меня? — Он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. В его глазах плясали черти. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, какие звуки я издаю, когда мне хорошо.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Слова не шли.
Перед глазами стояли картинки — непрошеные, жаркие, стыдные. Он — надо мной. Его тело — тяжёлое, горячее. Давит меня к этому столу в кабинете...Его руки — везде. Его голос — хриплый, срывающийся.
— Вы об этом думаете, — сказал он тихо. — Прямо сейчас. Я вижу.
— Нет.
— Да. — Он улыбнулся — медленно, хищно. — Ваши зрачки расширились. Дыхание участилось. Вы прикусили губу. Это значит, что вы представляете. Представляете меня. Нас.
— Никакого «нас» нет. Я не знаю, что вы себе придумали и в какие игры пытаетесь играть, но я пока что позволяю вам это делать.
— Пока нет...Нас...
Лн проигнорировал все, что я сказала после.
Пока.
Это слово повисло в воздухе — как обещание. Как угроза. Как неизбежность.
— Знаете, о чём я еще думал ночью? — спросил он.
Не отвечай. Не отвечай. Не отвечай.
— Не знаю и знать не хочу!
Голос собственный — хриплый, чужой.
Он улыбнулся шире. Волк, почуявший кровь.
— Ну как же? Это же ваша работа - знать о чем я думаю. А я думал о том, как вы выглядите, когда испытываете оргазм. Как запрокидываете голову. Как выгибаетесь. Как стонете — громко или тихо? Мне кажется, тихо. Такие, как вы, обычно тихие. Но я бы заставил вас кричать.
Между ног пульсировало так, что было больно.
Я вцепилась в край стола. Костяшки побелели.
— Прекратите.
— Почему? Вам не нравится?
— Нет. Мне совершенно не нравится! Но я позволю вам высказаться.
— Врёте. — Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. — Вам нравится. Вы ненавидите, что нравится. Но всё равно хотите ещё. Хотите, чтобы я продолжал. Чтобы говорил вам вещи, которые ваш муж никогда не говорил.
Он был прав. Игорь никогда... за десять лет ни разу...
— Не говорите о моём муже. Вы его не знаете и что он мне говорит вас не касается!
— Почему? Расскажите, когда он вас в последний раз трахал?
У меня перехватило дыхание.
— Замолчите! Князев!
— Границы — для тех, кто боится.
— Я не боюсь.
— Боитесь. — Он откинулся назад. Расслабился. Будто ничего не произошло. — Но это нормально. Страх — часть игры.
— Это не игра.
— Всё — игра, Марина Андреевна. Жизнь, смерть, любовь, ненависть. Вопрос только в ставках.
— И какие ставки сейчас?
Он улыбнулся. Медленно. Хищно.
— Вы. Вы — ставка. И я собираюсь выиграть.
Я должна была возмутиться. Встать. Уйти. Вызвать охрану.
Но я сидела. Смотрела на него. Чувствовала, как горит кожа, как пульсирует кровь в висках, как ноет что-то внизу живота — требовательное, постыдное, невыносимое.
Он меня поймал.
Я ещё не понимала как, ещё не видела сетей — но уже барахталась в них. Уже тонула.
— На сегодня достаточно, — сказал он.
Я моргнула.
— Что?
— Достаточно. — Он кивнул на дверь. — Зовите охрану.
— Но мы... мы ничего не обсудили.
— Обсудили. — Его глаза блеснули. — Обсудили самое важное.
Я встала на ватных ногах. Подошла к двери.
— Марина Андреевна.
Обернулась.
Он смотрел на меня — и в его взгляде было обещание. Тёмное. Опасное. Сладкое.
— Завтра наденьте юбку. Покороче.
Я открыла рот — сказать что-то резкое, поставить его на место.
Но он добавил:
— Хочу видеть ваши колени. Когда вы их сжимаете — это самое красивое, что я видел за три года.
Я вылетела в коридор.
И прислонилась к стене — потому что ноги не держали.
Сердце грохотало. А между ног пульсировало так, что хотелось сунуть туда руку — прямо здесь, в коридоре, в двух шагах от охранников.
Что ты со мной делаешь, Максим Князев? Что ты, чёрт возьми, со мной делаешь? Я же не знаю тебя! Что это за сумасшествие! От которого становится больно.
Домой я приехала в тумане.
Не помнила дорогу. Не помнила, как парковалась. Не помнила, как поднималась на шестой этаж.
В голове крутились его слова. Его голос. Его глаза — светлые, бездонные, затягивающие.
«Такая желанная, что у меня сводит всё тело».
Никто. Никогда. Ни разу в жизни.
Я приняла душ. Горячий, почти кипяток. Стояла под струями воды и пыталась смыть с себя этот день. Его взгляд. Его слова. Своё желание — липкое, постыдное, невозможное.
Не смылось.
Ночью, когда Игорь уже храпел в гостиной, я лежала в темноте и смотрела в потолок.
Думала о нём. О его руках — больших, сильных, со сбитыми костяшками. О его губах — чувственных, с этим дьявольским изломом в углу. О его теле под мешковатой робой — молодом, горячем, голодном.
Рука сама скользнула вниз. Под резинку пижамы. Туда, где всё ещё пульсировало. Я закрыла глаза.
Представила его. Надо мной...как он жадно дико целует мой рот своим ртом, как входит в меня...И через минуту — кусая подушку, чтобы не закричать — кончила так, как не кончала много лет.
С его именем на губах.
Максим.
Утром я открыла шкаф. Юбка висела на вешалке. Чёрная. Узкая. Выше колена. Нет. Я не доставлю ему такого удовольствия и ни в какие игры не стану играть. Все это ужасно...Просто ужасно. Завтра я замурую себя как чертовую египетскую мумию.