Открылась водительская дверца, и из машины не без труда выбрался мужчина в черном костюме, который был ему малость великоват. Седые волосы и изборожденное глубокими морщинами лицо резко контрастировали с пронзительными голубыми глазами. Я бы не взялся определить его возраст. Либо ему было хорошо за пятьдесят, либо некогда он провел немало времени на улице. Так уж улица действует на людей. Старит тебя, как ничто другое на свете.
Я услышал скрип ботинка на твердой подошве. Правую ногу этот человек приволакивал в такт с тем, что выглядело как неуклюжая болезненная хромота. Когда он обходил вокруг капота машины, направляясь ко мне, я увидел, что правая нога у него вывернута внутрь и согнута. Проволочив ее по асфальту, мужчина в черном костюме резко выбрасывал вперед левую, сгибался в поясе и рывком продвигался дальше. Голова у него была опущена, и он опирался о капот, чтобы не упасть. Пока глаза его были нацелены вниз, я бросил взгляд на его ногу и увидел у него на лодыжке кожаный ортопедический бандаж, пристегнутый, судя по всему, к поперечной стальной пластине под подошвой ботинка, прямо возле каблука.
– Мистер Флинн? – поинтересовался он чистым, немного певучим голосом.
– Спасибо, что подъехали за мной, – сказал я, протягивая руку.
Седой подался вперед и взял ее. Пожатие у него оказалось крепче, чем я ожидал.
– Я Д-д-д-джордж, – сказал он. – Мистер Х-х-хаэлл п-п-послал меня… П-п…
Его губы неподвижно застыли и задрожали, когда он попытался произнести еще одно слово, начинающееся на «п».
Мой дедушка по материнской линии тоже страдал заиканием. Когда мне было лет шесть или семь, я приходил к нему в гости и играл с ним. Где-то на кухне у него всегда были припрятаны конфеты, и смысл нашей игры сводился к тому, что я должен был их найти. Он мог покачивать или кивать головой, пока мы искали очередную конфету, чтобы сообщить мне, приближаюсь ли я к этому потайному месту или же удаляюсь от него. Это была его любимая игра, потому что ему не требовалось ничего говорить. Когда мы все-таки с ним разговаривали, мама постоянно ругала меня за то, что я заканчиваю за него предложения. В конце концов я прекратил это делать, научившись проявлять терпение.
Так что я ждал, пока Джордж закончит, все еще держа его за руку. С каждой секундой его хватка становилась все сильнее, и рукопожатие стало причинять боль. Лицо у него приобрело более насыщенный оттенок розового, а с губ пулеметной очередью сорвалась тонкая струйка слюны, когда он уже приблизился к тому, чтобы произнести ускользающее слово. В конце концов Джордж малость сократил свою фразу и повторил ее еще раз.
– …п-послал меня ПОДХВАТИТЬ вас! – наконец справился он.
– Спасибо, Джордж, – ответил я.
Седой отпустил мою руку и с клацаньем своего ортопедического приспособления зашаркал вдоль машины, предложив:
– Д-давайте-ка открою д-д-дверь.
– Не трудитесь, Джордж. Я уже сам открываю дверцы машины с тех пор, как мне стукнуло двадцать семь, – сказал я.
Он хохотнул и погрозил мне пальцем, после чего повернулся и начал обходить «Линкольн», чтобы вернуться за руль.
Я забрался на заднее сиденье еще до того, как Джордж добрался до водительской дверцы. Судя по всему, по пути ко мне он врубил кондиционер на полную. Это было восхитительно – как будто, выйдя из сауны, завернуться в прохладный шелк. Просунувшись между передними сиденьями, я не удержался, чтобы не взглянуть на педали. Педаль акселератора выглядела как обычно, а вот широкая тормозная была опущена и снабжена толстой резиновой накладкой, чтобы Джорджу было удобней на нее нажимать.
Ленни Хауэлл по-прежнему оставался хорошим парнем.
Джордж уселся за руль, завел мотор и полез в карман за носовым платком. Вытер пот с лица и выговорил:
– Н-ну и н-ночка…
В этом я просто не мог с ним не согласиться.
Мы проехали вдоль северной части Манхэттена по Генри-Хадсон-паркуэй, с молотящим на полную кондиционером и луной на реке слева от меня, миновали Вашингтон-Хайтс, Гарлем, а в районе Инвуда автострада стала уходить все дальше от берега, в то время как город буквально кипел от жары. Джордж свернул на Кросс-Кантри-паркуэй, направляясь в сторону Нью-Рошелла. Он в основном помалкивал, лишь разок спросил, удобно ли мне. Я же был просто рад избавиться от влажного пекла – волосы у меня почти высохли.
Поразмыслив о названном мне имени – Джулия Розен, – я так и не пришел к какому-то выводу. У нас с моим бывшим партнером Джеком Холлораном не было секретов друг от друга, и если б это было дело Джека, я сразу припомнил бы это имя. Единственным другим объяснением было то, что речь шла о каком-то давно забытом деле, упрятанном в архив юридической фирмы «Форд и Китинг». В свое время я влез во всю эту юриспруденцию благодаря случайной встрече с судьей, работавшим в то время на полставки, – Гарри Фордом. Мы с ним подружились, а когда я на пару с Джеком основал фирму «Холлоран и Флинн», Гарри получил должность судьи на полный рабочий день и отказался от своего партнерства в «Форд и Китинг». Тогдашний партнер Гарри, Артур Китинг, примерно в то же время ушел на заслуженный отдых, и мы с Джеком купили у них несколько незакрытых на тот момент дел. Причем вместе с двадцатью или тридцатью делами в разной степени рассмотрения также получили на хранение все их старые бумаги. И как раз по той причине, что согласились взять на себя и весь этот балласт, получили скидку на те дела, на которых еще можно было хоть как-то заработать.
Могла ли Джулия Розен в какие-то давние времена быть клиенткой адвокатов Форда и Китинга? Я глянул на часы – 00:40. Слишком поздно, чтобы звонить Гарри. Даже если это и вправду было одно из его старых дел, не хотелось дергать его в такой час. Все это вполне могло подождать до утра. Но чем бы это ни было, тот факт, что здесь был каким-то боком замешан Коупленд, заставлял меня нервничать.
– Я очень н-н-надеюсь, что вы сможете п-п-помочь мистеру Хауэллу, – произнес Джордж.
– Я тоже надеюсь. Как он – держится?
Джордж просто покачал головой. Этого было достаточно.
– А остальные родственники? – спросил я.
– Не так уж и п-плохо, – последовал ответ после некоторой паузы. – Это только м-миссис Хауэлл. А она д-девочке не родная, знаете н-небось?
– Читал об этом в газете. Мистер Хауэлл женился второй раз.
Когда Джордж ответил, слова его прозвучали внушительно, несмотря на заикание:
– Знаете, м-м-может, это и к лучшему? То, что настоящая мать девочки лежит в земле… Н-ни один родитель не д-должен терять реб-бенка!
В одной из первых статей «Пост» упоминала, что матери Кэролайн Хауэлл уже некоторое время как нет в живых.
Съехав с автострады, вскоре мы оказались на Мейн-стрит в Нью-Рошелле. В этот час движение было не особо плотным. Направлялись мы в коттеджный поселок под названием Премьер-пойнт, расположенный по соседству с куда более известным Премиум-пойнт. В то время как тот содержит полсотни богатейших миллиардеров мира в строго охраняемом, закрытом сообществе, Премьер-пойнт состоит при нем бедным родственником. Это тоже огороженное жилое пространство с частными улицами и вооруженной охраной, но купить себе местечко на самой нижней ступеньке имущественной лестницы по здешним понятиям можно всего за каких-то семь-восемь миллионов долларов. Конечно, у вас не будет ни личной вертолетной площадки, ни собственного поля для гольфа, но у Премьер-пойнт все равно есть свои прелести.
Я понял, что мы приближаемся к въезду в него, по скоплению фургонов новостных каналов со спутниковыми антеннами, пристроившихся на открытой стоянке напротив ворот. В соответствии с давней предпринимательской традицией на этой же площадке уже раскинула свои шатры передвижная кофейня и притулился фургончик с тако, дабы телеведущие и репортеры не померли с голоду по ходу исполнения своих служебных обязанностей. Темные фигуры, расплескивая кофе, бросились к своим камерам. Им удалось несколько раз заснять нашу машину, когда мы подъехали к началу частной дороги и остановились напротив сторожки. Из окон ее исходил теплый свет, и мы молча сидели, ожидая, когда выйдет охранник. Джордж перевел рычаг селектора на «парк» и скрестил руки на груди. Я предположил, что он привык ждать, пока ночной дежурный не оторвет свою задницу от кресла перед телевизором в сторожке. Ночные сторожа никогда ничего не делают быстро, на то они и ночные сторожа.
Завибрировал мой сотовый – Гарри Форд. Поздний звонок мог означать одни лишь неприятности.
– Привет, Гарри. Хорошо, что ты позвонил…
Он тут же прервал меня:
– Эдди, мне только что вручили судебное требование для ознакомления с материалами одного старого дела. Я просто честно предупреждаю, что тебе тоже могут такое всучить.
Гарри было далеко за шестьдесят, он был одним из первых чернокожих судей высшей инстанции в истории Нью-Йорка и человеком, который выпивал с полдюжины стаканов бурбона, прежде чем залечь на боковую в конце дня. Я прекрасно слышал этот бурбон у него в голосе.
– Поздняк метаться. Я уже его получил. Собирался сам звякнуть, но не хотел тебя будить. По этому поводу стоит переживать?
– Это старое дело, которым я занимался около пятнадцати лет назад. Паршивое дело. Джулию Розен осудили за умышленное убийство. Она якобы сожгла дом, в котором спала ее маленькая дочь.
Было и что-то такое еще у него в голосе… Но на сей раз не связанное с тем, что Гарри был выпивши. Сожаление – а может, и чувство вины.
Большинство судебных адвокатов, если вы нальете им стаканчик, с удовольствием расскажут вам о своих величайших победах. Это как фронтовые байки. Адвокаты любят такие байки: о том, с какими трудностями они столкнулись, как преодолели их, как перехитрили своих оппонентов и разбили их в пух и прах. Зная то, что я знаю сейчас, я бы и злейшему врагу не позволил нанять такого защитника. Если вы повстречаете воистину великого судебного адвоката, рассказывающего о своей карьере, то он не станет надувать щеки и хвастаться своими победами – речь пойдет о процессах, которые он проиграл.
Рано или поздно проигрывает каждый. Просто в памяти большинства обычно остаются те вердикты, за которые они и боролись. Так почему же для других куда более значимы поражения? Почему именно они и остаются в памяти у лучших из адвокатов? Все просто. Им не насрать. Им не все равно. Дайте мне адвоката, которому до сих пор не дает покоя обвинительный приговор по делу о магазинной краже, из-за которого его клиент отсидел месяц в Синг-Синге[5] двадцать пять лет назад. Именно таких людей вы и хотели бы видеть в своем углу ринга. Гарри – как раз из таких адвокатов. И мне повезло учиться под его началом. Без Гарри не видать мне никакой юридической карьеры – он взял меня на работу клерком, а затем довел за ручку до самостоятельной адвокатской практики. Без него я до сих пор разводил бы людей на улице, а не в зале суда.
У Гарри тоже было несколько неудачных дел. Он уже рассказывал мне о большинстве из них. И я не мог припомнить, чтобы когда-либо обсуждал со мной нечто подобное.
– Сейчас я еду на встречу с клиентом. Послушай, Гарри, не хочу тебя дергать, но тот курьер работал на Макса Коупленда.
Он ничего не ответил.
– Ты вел это дело от начала и до конца? – спросил я.
– Естественно. Джулия уверяла меня, что ее дом поджег какой-то мужчина, одетый во все черное. Говорила, что либо не разглядела его лица, либо у него вообще не было лица. Она была типа как в тумане. У нее была серьезная травма головы. Присяжные ей не поверили.
– И никакого следа того мужчины?
– Ничегошеньки. Никто его не видел. Думаешь, Макс Коупленд его все-таки нашел? – предположил Гарри.
– Не знаю. Хотя у него явно что-то есть… Послушай, сейчас я не могу долго разговаривать, но с утра обязательно тебе перезвоню.
– Перезвони лучше попозже, мне еще нужно перечитать дело к завтрашнему дню, – сказал он и отключился.
Рабочий день у адвокатов и судей ненормированный, но я давненько не видел, чтобы Гарри не спал всю ночь, читая какое-то судебное дело. Он наверняка уже прочел его, а если и нет, то не было никакой нужды перечитывать это дело к утру. У меня возникло впечатление, что Гарри просто хочет как-то отвлечься от этого судебного требования.
Я знал, что оно его всерьез обеспокоило. У Коупленда имелась привычка гнобить прежних адвокатов своего клиента. Какие бы новые доказательства или, может, новые свидетели ни требовались Коупленду для подачи апелляции, это особой роли не играло. Объектом нападок станет Гарри. Коупленд попытается доказать, что обвинительный приговор был необоснованным, поскольку у Джулии Розен был слабый адвокат, – в таких случаях он всегда напирал на неэффективность защиты. И в прошлом порушил уже немало карьер, успешно выигрывая апелляции. Теперь его целью предстояло стать Гарри.
А это уже делало Коупленда моей целью. Я не собирался позволять Гарри влипнуть в дерьмо из-за такого подонка, как Макс Коупленд.
Джордж дружески помахал рукой охраннику, который почти сразу же вышел из сторожки, одетый в темную рубашку с коротким рукавом. На поясе у него был «Глок», а на голове – бейсболка с логотипом компании «Служба безопасности Хауэлла». Луч фонарика на миг нацелился мне в лицо, не позволив разглядеть черты лица охранника.
Потом тот повернулся к нам спиной, вырубил фонарик и махнул в сторону въезда, после чего по двухполосной дороге с высокими белыми заборами из штакетника по обеим сторонам мы въехали в Премьер-пойнт.
Я опустил стекло, ощутив соленый запах Ист-Ривер. Через десять минут мы свернули вправо, на узенькую частную дорогу, тоже обнесенную деревянными заборчиками. По обе стороны от въезда на нее возвышались каменные столбы, и я приметил кое-что еще. Сначала подумал, что это дорожный знак с названием усадьбы – я видел и другие подобные знаки на этой частной дороге, вроде «Мыза», «Приют охотника» или «Сентябрьская нега». Однако указатель на въезде во владения Хауэлла не оповещал об их названии. Когда мы подъехали ближе, я увидел синие буквы «Продается».
Пока мы ехали по узенькой аллее, я гадал, что треснет первым – подвеска «Линкольна» или мой позвоночник. Дорога была просто усеяна выбоинами. И маленькими, и просто-таки огромными, и Джордж, несмотря на все свои усилия, собрал их все до единой. Я подумал, что поскольку участок был выставлен на продажу, Леонард Хауэлл не хотел начинать ремонт дороги, если мог продать его и без каких-то дополнительных затрат.
Примерно через минуту впереди возник огромный домина. Почти в каждом окне горел свет. Он был слишком велик, чтобы назвать его просто домом, но все же недостаточно, чтобы в этой части города считаться особняком или усадьбой.
На гравийной площадке перед домом было припарковано с полдюжины фургонов и легковых автомобилей. Легковушки были все одной марки – сплошь «Форды». Фургонов было два. Один в раскраске полиции Нью-Йорка, другой – Федерального бюро расследований.
Джордж подкатил к дому. Я увидел какую-то фигуру, стоящую в дверном проеме, – не более чем силуэт. По форме ног и волосам понял, что это женщина. Уличные фонари не горели, лишь из окон лился теплый неяркий свет.
Я вышел, повернулся лицом к машине и захлопнул дверцу.
И тут же услышал чей-то голос:
– Стоять, ФБР! Руки на крышу, быстро!