Прежде чем зайти в закусочную, я позвонил по телефону. Дождя не было уже целых пять минут, но с водосточных желобов закусочной все еще струилась вода. Гарри Форд снял трубку после второго гудка.
– Еще не спишь? – сказал я.
– Угу. Никак не уснуть.
– Завтра какое-то громкое дело?
Он вздохнул:
– Нет. Я прочел то, про которое мы говорили, уже дважды. Все думаю про это судебное требование. Про Макса Коупленда.
– Зря я сказал тебе про Коупленда, – ответил я.
– А как иначе? Вообще-то это только к лучшему. По крайней мере, теперь я в курсе, что кто-то задумал спустить на меня всех собак. Коупленд настолько же предсказуем, насколько нечист на руку. Главная задача его апелляций – смешать с грязью адвоката защиты по первоначальному делу. Помнишь, что случилось с Сетом Боузманом?
Как не помнить… Подобные истории трудно забыть. Сет был судебным адвокатом в одной крупной юридической фирме на Манхэттене. У него были жена, двое детей, и он выплачивал крупную сумму по ипотеке за свой семейный дом – классический нью-йоркский особняк из красного кирпича. По субботам тренировал детишек из Младшей лиги[7] и даже получил должность заместителя судьи. Его фирма представляла интересы богатого риелтора по фамилии Поллак, которого застукали с мертвым шестнадцатилетним мальчиком в его квартире, и партнеры поручили Сету защищать его. Погибший мальчишка был ровесником сына Сета. До суда дело не дошло. Поллак признал себя виновным, заключив с прокуратурой досудебную сделку. Два года спустя он вышел на свободу, а Сет Боузман угодил в тюрьму. И все это благодаря Максу Коупленду, который подал апелляцию в защиту Поллака на том основании, что обыск в его квартире был формально незаконным и что из-за некомпетентного адвоката, навязавшего ему свою волю, он был вынужден оговорить себя. Полицейский обыск был и вправду объявлен незаконным, так что полиция Нью-Йорка осталась без единой улики. Поллак вышел сухим из воды. А для Боузмана дело кончилось разводом и очередью на пособие по безработице, когда его уволили из фирмы и он потерял должность заместителя судьи, а потом еще и лишился крыши над головой, когда просрочил несколько выплат по ипотеке, хотя в Синг-Синг угодил по той причине, что напал с кулаками на Поллака на улице.
– Ты верховный судья, Гарри. С тобой такого не случится, – сказал я.
– Сет Боузман тоже представить себе не мог, что с ним такое может стрястись. Дело в том, что я всегда считал Джулию невиновной. Иначе не стал бы представлять ее интересы. Но присяжные так не считали. Она заслуживает того, чтобы ее оправдали, – сказал Гарри.
Ничто не ранит сильнее, чем невиновный клиент, которого посадили за убийство. Этот клиент никогда по-настоящему не покидает тебя. Он всегда где-то рядом с тобой, когда ты отводишь своих детей в школу, рядом с тобой, когда ты лежишь на пляже и любуешься закатом, рядом с тобой, когда ты закрываешь глаза каждую ночь. Невиновность способна преследовать тебя так, как ничто другое.
– Это присяжные отправили ее за решетку. Не ты. Помнишь, что ты мне говорил? Как раз сделки с признанием вины и способны вовлечь тебя в самые крупные неприятности.
Печальный факт касательно уголовного права заключается в том, что очень многие невиновные люди признают себя виновными. Такое случается сплошь и рядом. Вообще-то система просто не работала бы, если б все действительно невиновные обвиняемые отстаивали свою правоту в суде. Просто не хватило бы судебных залов и судей, чтобы справиться с таким объемом работы. Почему люди признают себя виновными? Да потому что были бы дураками, отказавшись от сделки. Прокуратура делает предложение: если вы признаете себя виновным, то мы гарантируем максимум один год тюремного заключения – из которого с учетом условно-досрочного освобождения вы отсидите всего восемь или девять месяцев, но если вас признают виновным на суде, то вам корячится уже все восемь лет. Вы бы пошли на такой риск? Не столь много обвиняемых готовы довести дело до суда при подобном раскладе. Однако зачастую, отсидев где-то с месяц после вынесения приговора, обвиняемый вдруг приходит к мысли, что сделка в итоге не настолько уж хороша, и обвиняют своих адвокатов в плохих советах, заявляя, что они ни в чем не повинные люди, которых вынудили пойти на досудебную сделку под давлением со стороны.
– Еще как помню. Досудебная сделка с признанием вины – это бомба замедленного действия, способная закончиться судебным иском. Просто… Просто насчет дела Розен у меня изначально было плохое предчувствие. Что-то там было такое… Я бы хотел взглянуть на эти документы, прежде чем ты их передашь. Ты все еще хранишь свои старые дела на том складе в Бруклине?
– Да, всё там же. Если завтра получится, я заеду и заберу их. Скажи, ты недавно не общался с этой Джулией Розен? Не было каких-то намеков, что она собирается подать апелляцию?
Гарри вздохнул:
– Джулия Розен умерла еще в две тысячи одиннадцатом году. Если б она была жива, я первым поддержал бы эту апелляцию. Тот факт, что ее больше нет в живых, означает только одно. Вряд ли тебе нужно, чтобы я это объяснял.
Он был прав – никакие объяснения мне не требовались. Посмертные оправдания – далеко не самое обычное дело. Такое случается либо потому, что правоохранительные органы понимают, что допустили ошибку, и хотят привлечь к ответственности за убийство кого-то другого, либо по еще одной причине. Причине, которая и была применима в данном случае. Кто-то копал под Гарри. Коупленда наняли, чтобы тот подал апелляцию по этому делу, хотя на самом-то деле его задачей было уничтожить Гарри Форда. И не важно, что ты судья Верховного суда, – если кто-то утверждает, что некогда ты провалил судебное разбирательство по делу об убийстве, то вся твоя карьера, личная и профессиональная репутация идут прахом. Эта апелляция была способна положить конец карьере Гарри. А он жил ради этой работы. Лиши его должности судьи, и Гарри максимум через полгода соскользнет в могилу сквозь горлышко бутылки с бухлом.
– Как она умерла? – сказал я.
– По-моему, из-за печеночной недостаточности. Я был на похоронах. Она была одной из последних заключенных на острове Ист-Бразер. Вскоре после ее смерти тамошняя психиатрическая лечебница закрылась. На похоронах, кроме санитара и священника, был только я. Она заслуживала лучшего.
– Если Джулия мертва, то кто платит Коупленду? У кого же на тебя такой зуб?
– Даже отдаленно не представляю. Насколько я помню, у Джулии не было никаких родственников.
– Уверен, что скоро мы это выясним. Просто постарайся немного поспать.
– Шансы невелики. До завтра!
Гарри повесил трубку, а я покрутил шеей, потянул на себя дверь закусочной и вошел внутрь. Если вывеска над входом приглашала потенциальную клиентуру заправиться в этом заведении, то, судя по всему, имелись в виду пиво или кофе. Это было все, что там предлагалось. Что и объяснила мне официантка/повариха/барменша по имени Мэйси – дородная тетка в фартуке, который был бы впору обладательнице куда как более стройной фигуры, чем у нее. Лицо у нее ясно выражало все ее мысли и настроения, и по тому, как она перемалывала зубами жевательную резинку, я понял, что ей не нравится, что с моей мокрой одежды капает на пол. Я предположил, что пол протирали шваброй не чаще раза в сутки и на сегодня лимит был уже исчерпан.
Среди запахов застоявшегося кофе и хлорки витали звуки «Рок-радио». Полукруглую стойку окружали красные виниловые сиденья. За ней виднелись кабинки. Несмотря на запах, заведение выглядело не слишком уж чистым. Когда Спрингстин в очередной раз сообщил нам, что родился в США[8], Мэйси надула пузырь из жвачки.
– У нас есть пирог, – сообщила она, бросив на меня взгляд, который ясно говорил о том, что сама мысль о том, что придется идти в подсобку, чтобы принести мне кусочек, ей невыразимо тягостна.
– Кусок пирога и кофе, Мэйси, пожалуйста, – сказал я.
– Как насчет того, чтобы улыбнуться клиенту? – бросил ей бородатый детина в бейсболке и клетчатой рубашке, сидящий на другом конце длинной стойки, крытой дешевым пластиком.
Ответом на этот вопрос стали воздетый вверх средний палец и улыбка, которая легко могла бы сойти за последствия инсульта.
– Сам не знаю, зачем я сюда таскаюсь, – сказал малый в бейсболке.
Оглядевшись, я увидел, что почти все кабинки пусты. Двое мужчин читали газеты в дальнем левом углу. И, кроме единственного представителя фан-клуба Мэйси за стойкой, в этом заведении обнаружилась лишь еще одна женщина, сидящая в одной из кабинок спиной ко мне. Расположилась она как можно дальше от всех остальных. Брюнетка, с ремнем от сумки для лэптопа на сиденье слева от нее, ближе к стене. Тихонько сидя там, женщина насыпала в дымящуюся чашку изрядную порцию сахара.
Агент Харпер явно была сластеной.
Пока Мэйси надежно скрывалась на кухне, я повернулся к парню в конце стойки.
– Скажите, здесь есть туалет?
Он коротко глянул куда-то через плечо, а затем перевел взгляд на меня. Похоже, что вся его полезная энергия была уже исчерпана.
Я поблагодарил его и направился в направлении, указанном его вытянутым пальцем.
Это была единственная будочка, пристроенная к закусочной, которая одновременно служила туалетом и душевой. По крайней мере, там имелась сушилка для рук.
Я снял пиджак, галстук и рубашку. Выжал из них воду, сколько смог, затем попытался высушить рубашку сушилкой для рук. Это было практически безнадежное дело. То же самое и с моими брюками. Хотя когда я опять натянул их, они показались мне просто влажными, а не мокрыми насквозь.
Носки я выбросил в мусорное ведро. Бумажные полотенца для рук, засунутые в ботинки, вроде впитали в себя всю оставшуюся от дождя влагу. Опять надевать обувь на босу ногу показалось мне странноватым, хотя это было намного лучше, чем влезать в мокрые носки.
Когда я вышел из туалета, Мэйси, положив одну руку на стойку, а другую на бедро, пристально уставилась на меня.
– Нравятся сушилки для рук, приятель? – спросила она. Судя по всему, услышала характерный шум.
– Да вот пытаюсь хоть немного обсохнуть, – ответил я.
– Вы в курсе, что можете купить одну из наших футболок за четырнадцать девяносто пять? – продолжала Мэйси.
На стене позади нее, пришпиленная прямо к голой штукатурке, висела футболка с надписью: «Я заправился у Боба».
– Кто такой Боб? – спросил я.
– Боба давно нет в живых. Так хотите футболку или нет? – ответила она.
Я вежливо отказался. Взял свой кофе и кусок бледного пирога и устроился в кабинке позади агента Харпер, чтобы она не могла меня видеть.
Ночь была по-прежнему жаркой и влажной, за окном клубился летний туман, но, по крайней мере, в закусочной имелся кондиционер, поддерживающий комфортную температуру. Два или три раза откусив от пирога, я так и не сумел определить его вкус. То ли лимон с лаймом, то ли дезинфектант для туалета. Отодвинув тарелку в сторону, я решил, что лучше все-таки останусь в неведении.
По крайней мере, «У Боба» имелся бесплатный вай-фай. Со своего телефона я зашел на веб-сайт судебной службы и ввел данные для входа в систему. Судебное требование, лежащее у меня в кармане пиджака, промокло от дождя, но я все равно сумел разобрать номер апелляционного дела. Забил его в поиск и нашел искомое.
Коупленд оттоптался на Гарри по полной. Ничего конкретного, но, как говорится, закрыл все базы, охватив полный набор обычных оснований для подачи апелляции: некомпетентность адвоката, поверхностность изучения им всех сопутствующих обстоятельств, неэффективное представление интересов и профессиональная халатность. К материалам дела была приложена заверенная должным образом бумага с изложением обстоятельств дела.
Джулия Розен была признана виновной в умышленном убийстве своей малолетней дочери Эмили Розен в феврале 2003 года. В ходе судебного разбирательства подсудимая утверждала, что в ее дом проник неизвестный злоумышленник, одетый во все черное, который нанес ей телесные повреждения, а затем поджег его. Согласно отчету пожарной охраны, пожар начался в детской. В кроватке были обнаружены обугленные кости младенца. Огонь был настолько сильным, что они практически превратились в пепел. Никто из живущих в округе не сообщил, что видел какого-либо человека в черном. И тут я заметил кое-что, что дало мне намек на то, чего может касаться апелляция Коупленда. Через год после вынесения обвинительного приговора Джулия Розен была признана невменяемой и помещена в закрытую психиатрическую лечебницу на острове Ист-Бразер-Айленд.
Коупленд мог напирать на то, что при ее психическом состоянии Джулия изначально не должна была предстать перед судом, а Гарри накосячил, не показав ее психиатру. Я сделал себе мысленную пометку спросить об этом с утра у Гарри.
Мои брюки замечательно высыхали, как и пиджак. Через полчаса и еще двух чашек кофе добавки я почувствовал себя намного бодрей. Та небольшая часть моего сознания, которую я старался держать в узде, нашептывала мне, что если я выпью пару бутылочек пива с прицепом, то почувствую себя еще лучше, и я уже далеко не впервые попытался заглушить этот голос у себя в голове, переключившись мыслями на Хауэлла и Кэролайн.
Без десяти три.
Шоферюги поблагодарили Мэйси, собрали свои манатки и направились на стоянку. Я огляделся и обнаружил, что закусочная совершенно пуста, если не считать Харпер и Мэйси. Атмосфера стала клинически неподвижной. По радио играли «Тин Лиззи», и Фил Лайнотт ставил нас в известность, что ожидает подтверждения алиби[9]. С треском раскрыв книжку в мягкой обложке с изображением женщины в розовом бальном платье, Мэйси пробормотала что-то себе под нос насчет того, какие жалкие чаевые ей оставили, и уселась читать «Сердце чародея».
Девять минут до передачи денег.
Чуть наклонившись вправо, я увидел, что агент Харпер вставила в USB-разъем своего лэптопа какое-то черное пластиковое устройство – ту самую маленькую пластиковую штуковину, которую агент Вашингтон незаметно передал ей, когда она выходила из дома Хауэлла. С тех пор как я вошел в это заведение, Харпер ни разу не обернулась. Даже когда уходили дальнобойщики, или во время моего разговора с Мэйси. Насколько я мог судить, Харпер совершенно отстранилась от происходящего – полная сосредоточенность. Ноги у меня были поджаты под сиденье, правая поверх левой. Пока я вытягивал шею, пытаясь разглядеть, чем занята Харпер, левая нога у меня скользнула по гладкому полу, издав короткий скрип.
– Хреновый из вас шпион, Флинн, – произнесла агент Харпер, не оборачиваясь.
– Я думал, вы не знаете, что я здесь, – отозвался я.
Она развернулась на своем сиденье, одарила меня взглядом, который в точности отразил, насколько по-дурацки я себя в этот момент чувствовал, и сказала:
– Я засекла вас еще до того, как вы переступили порог. Видела, как Хауэлл высадил вас из машины на стоянке. Он вас уволил?
– Нет, почему вы так решили?
– Потому что вы приехали в особняк Хауэлла с его личным шофером, а теперь, промокший насквозь, пьете дрянной кофе в какой-то жопе мира и, похоже, потеряли свой чемодан.
– Я не хотел ждать в доме. Ну, понимаете – сообщения об обмене… Мне просто нужно было убраться оттуда. Мой чемодан сейчас там, не переживайте.
– Хауэлл участвует в передаче денег? – спросила она.
Я ничего не ответил – допил свой кофе и откинулся на холодный винил.
– Для чего эта флэшка? – наконец спросил я. – Я знаю, что это подарок от агента Вашингтона, но у меня не сложилось впечатления, что у вас такого рода отношения.
Харпер проигнорировала меня. Повернулась обратно к своему экрану.
– Вы отличная команда, – продолжал я. – Могу предположить, что Вашингтон не хочет, чтобы вы оставались за бортом происходящего. Я бы сказал, что устройство, торчащее из вашего лэптопа, позволяет вам находиться в курсе событий.
Она встала, обошла вокруг перегородки между кабинками и уселась напротив меня. Металлические молнии на ее кожаной куртке звякнули о столешницу. Это напомнило мне звук, который издала тогда цепочка наручников.
– Вы много чего замечаете, – сказала Харпер. – Так вы не в курсе, собирался Хауэлл участвовать в передаче денег или нет?
– В курсе, – ответил я.
– Но не собираетесь ничего мне рассказывать?
– Вот как я это вижу: у меня есть информация, у вас тоже. Почему бы нам не поделиться ею друг с другом?
– Что вы хотите знать? – спросила она.
– Я хочу знать, что сейчас происходит на том вокзале.
– На случай, если вы этого не заметили, я сейчас не на вокзале и в обмене не участвую, – ответствовала Харпер.
Настал мой черед окинуть ее недоверчивым взглядом.
– Как я уже сказал, Вашингтон явно держит вас в курсе. Я хочу, чтобы вы оказали мне такую же любезность.
– Зачем? – спросила она.
Я не мог назвать ей истинную причину. Я знал, что если на кладбище все пройдет гладко, Леонарда Хауэлла по возвращении, скорей всего, сразу же арестуют за вмешательство в ход правосудия, мошенничество и по множеству других обвинений. Какое бы чувство правильного и неправильного у меня ни оставалось, я знал, что ни один отец не должен расплачиваться за спасение жизни своей дочери. Такой исход меня никак не устраивал. Все, что Харпер могла поведать мне о фальшивой передаче денег, могло помочь защите Хауэлла.
– Я хочу услышать, что Кэролайн удалось вернуть целой и невредимой. Я тоже отец, – сказал я. – Почему вы хотите знать, поехал ли Хауэлл на этот вокзал, чтобы участвовать в передаче денег?