Хорошо за полночь, вполне еще трезвый, я стоял возле здания, в котором помещался мой офис, одетый в свой лучший черный костюм, белую рубашку и зеленый галстук, в начищенных ботинках и даже более-менее аккуратно причесанный, ожидая машину, которой предстояло доставить меня в самый центр кошмарного сна наяву.
На Западной Сорок шестой улице вроде было тихо, бар на углу уже закрылся на ночь. Припозднившиеся гуляки дружно игнорировали выставленные на тротуары ресторанные столики, предпочитая сидеть внутри, восхваляя Господа за изобретение кондиционера. Я пробыл на улице всего пять минут, а моя свежая рубашка уже промокла на спине насквозь. Июль в Нью-Йорке всегда означает, что всё и вся на улице страдает от жары и сырости.
Преступность летом растет, поскольку люди слегка трогаются мозгами. Причем люди, которых никак не назовешь тронутыми в любое другое время года. Снижение статистических цифр преступности среди обычных правонарушителей, которым в такое пекло зачастую просто лень причинить себе или кому-нибудь еще серьезный ущерб, компенсируется за счет обычных мужчин и женщин, которые в эту жуткую жару вдруг слетают с катушек, с изумлением взирая потом на собственные руки, мокрые от крови и пота. Одно человеческое существо под влиянием момента неожиданно сотворяет что-нибудь совершенно немыслимое с другим. Июль в этом смысле – самый психованный месяц лета.
Уже две недели стояла рекордная жара, и даже темнота не приносила облегчения.
В отличие от большинства адвокатов, у меня не было при себе портфеля. Или хотя бы блокнота. Вообще-то я даже не был уверен, прихватил ли с собой ручку. В кармане моего пиджака лежал один-единственный документ. На четырех страницах, через один интервал. Договор на оказание юридических услуг. В конце его было оставлено место для подписи моего очередного клиента. Больше мне ничего и не требовалось. Преимущество работы в одиночку заключалось в том, что мне не было нужды делать много записей на случай, если кто-либо еще вдруг возьмется за одно из моих дел. Показания свидетелей, протоколы полицейских допросов, даты судебных слушаний, результаты отбора присяжных – все это я держал в голове, если не считать обрывочных заметок, поспешно накарябанных на первом попавшемся листке бумаги таким почерком, который вряд ли кто-нибудь еще разберет. Исключением были те дела, о которых все мы стараемся больше не вспоминать.
Обливаясь потом в своем костюме, я размышлял, не станет ли дело, за которое мне предстояло взяться, одним из тех, о которых я в ближайшие годы постараюсь прочно забыть.
Телефонный звонок поступил около двадцати минут назад, прямо на стационарный телефон в офисе, а не на мой сотовый. Поэтому я сначала не взял трубку. Номер моего мобильника имелся лишь у немногих избранных. Знали его мои лучшие клиенты, а также пара-тройка друзей и дежурные сержанты из полудюжины райотделов полиции, которые сообщали мне о любых потенциально вкусных для меня задержаниях и арестах.
Было уже хорошо за полночь, так что я знал, что это не моя жена или дочь. Чего бы ни хотел звонивший, это могло подождать.
Я позволил включиться автоответчику.
«Офис Эдди Флинна, адвоката, сейчас закрыт; пожалуйста, оставьте сообщение после…»
«Мистер Флинн, я знаю, что вы меня слышите. Пожалуйста, возьмите трубку». Мужской голос. Немолодой – на пятом, а то и на шестом десятке. Явственно прослеживались усилия правильно выговаривать слова и скрыть старый нью-йоркский говорок рабочего класса – бруклинский ирландский.
Последовала пауза, пока он ждал, когда я возьму трубку. Я плеснул в свой бурбон еще немного водички и присел на кровать. Спал я в маленькой комнатке в задней части своего офиса. Благодаря паре недавних, по-настоящему хороших гонораров я был близок к тому, чтобы скопить достаточно денег на покупку квартиры, но на данный момент мне вполне хватало раскладушки в задней комнате.
«У меня не так много времени, мистер Флинн. Давайте поступим следующим образом… Я назову вам свое имя, и у вас будет десять секунд, чтобы ответить. Если вы этого не сделаете, я повешу трубку и вы больше никогда обо мне не услышите».
Судя по всему, я вполне мог обойтись и без этого мужика. Он мешал мне пропустить стаканчик на сон грядущий. В последнее время я позволял себе только одну порцию в день. Мое нутро требовало ее уже в шесть часов вечера, но я обнаружил, что мне это необходимо как раз перед тем, как завалиться спать. Большой стакан, выпитый не спеша, помогал заснуть, а иногда даже избавлял от ночных кошмаров. Нет, решил я – как бы этот козел ни назвался, я не стану снимать трубку.
«Леонард Хауэлл», – произнес голос.
Это имя сразу показалось знакомым, но в столь поздний час соображаю я уже неважно. После долгого дня в суде на предварительном слушании, встреч с клиентами и того факта, что нормально поесть в перерывах у меня так и не вышло, пребывал я в несколько прибалдевшем состоянии. Не факт, что с ходу сообразил бы, как меня самого зовут.
Через четыре секунды я вспомнил, откуда мне известно имя звонившего.
– Мистер Хауэлл, это Эдди Флинн.
– Рад слышать твой голос. Ты наверняка уже понял, зачем я звоню.
– Я смотрю новости и читаю газеты. Сочувствую, что так выш…
– Тогда тебе должно быть ясно, что я предпочел бы не обсуждать все это по телефону. Хочу спросить, не будешь ли ты свободен чуть позже? Думаю, мне понадобится юридическая консультация. Прости за прямоту, у меня не так много времени, – сказал он.
У меня был миллион вопросов. И ни один из них я не мог задать по телефону. Старый друг семьи нуждался в помощи. Это было все, что мне требовалось знать на данный момент.
– Как насчет четырех утра – свободен? – спросил Хауэлл. Ему не было нужды произносить все остальное вслух. Что-то там всерьез пошло наперекосяк.
– Да. Но в четыре меня не устроит. Если я и смогу чем-то помочь, то лучше подскочу к вам прямо сейчас. Как уже сказал, я слежу за новостями. Я помню вас по нашему прежнему району – вы собирали футбольные ставки для моего отца. Вы всегда ему нравились. Послушайте, я и вправду сожалею насчет вашей дочери. Если это чем-то поможет, то я и сам нечто подобное проходил. Знаю, каково это.
Поначалу Хауэлл ничего не сказал. Чего-то такого он явно не ожидал.
– Я помню твоего отца… И тебя тоже. Отчасти потому-то и звоню. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Кто-то, кто понимал бы мою ситуацию, – наконец прозвучало в трубке.
– Прекрасно ее понимаю. Хотел бы я, чтоб это было не так, но я понимаю. Моей дочери было десять лет, когда ее похитили.
– И ты вернул ее, – сказал Хауэлл.
– Да, вернул. Мне уже приходилось играть в подобные игры. Если вам реально нужна моя помощь, то я должен подъехать прямо сейчас. Где вы?
Он вздохнул, ответил:
– Я дома. Я пришлю машину. Где тебя подхватить?
– Возле моего офиса. Я буду ждать перед входом.
– Водитель будет там через полчаса, – пообещал Хауэлл, и щелчок в трубке возвестил, что он завершил разговор.
Я припомнил все, что помнил о Ленни Хауэлле. Хотя теперь ему не особо нравилось, когда хоть кто-то называл его Ленни. Он был намного старше меня, и его репутация была хорошо известна в моем прежнем районе. Поначалу он был обычным хулиганом – мелкие правонарушения и кражи. Был Ленни из бедной семьи и рос в трудных условиях. Его старик обычно давал ему колотушек прямо на крыльце своего дома. Пока мой отец однажды не увидел, как это происходит, и не отозвал отца Ленни в сторонку для мужского разговора с глазу на глаз. С тех пор тот Ленни и пальцем не тронул. А Ленни больше не совершил ни одной кражи. Вместо этого стал работать курьером в нелегальном букмекерском бизнесе моего отца. И под его началом постиг все премудрости этого занятия. Я немного знал его – Ленни был первым, кто научил меня простенькому уличному разводу. Однажды Ленни немного погорячился с одним морским пехотинцем, который не смог выплатить долг за неудачную футбольную ставку. Этот морской пехотинец задал Ленни хорошую трепку, а затем сказал, что ему следует записаться в армию. Этому вояке понравился юный Ленни, и он взял его под свое крыло. Служба в военно-морском флоте явно спасла Ленни от многолетней отсидки. Все его старые привычки остались позади. Мне знакомо это чувство – в двадцать с небольшим, будучи профессиональным мошенником, я бросил это занятие ради карьеры адвоката. Хотя в последние несколько лет начал понимать, что никогда не выйдет по-настоящему оставить свое прошлое позади.
Три дня назад я смотрел по телику, как Ленни Хауэлл дает пресс-конференцию. Все основные новостные каналы транслировали этот сюжет. Слева от него сидел начальник полиции, а справа – его новая жена Сьюзан, носившая обручальное кольцо всего каких-то четыре года. Камень, который венчал это кольцо, отбрасывал яркие блики в свете фотовспышек, и, учитывая его размеры, я лишь подивился, как это она ухитрялась до сих пор носить его, не сломав свой тоненький пальчик. Если б я уже тогда консультировал Хауэлла, то посоветовал бы ему выступать на телевидении без того, чтобы его дражайшая супруга маячила на соседнем кресле.
Он в основном помалкивал. Говорить ему особо не было нужды. Когда Хауэлл снял очки и посмотрел прямо в камеру, его опустошенный взгляд говорил сам за себя. Когда же он все-таки заговорил, голос у него звучал прерывисто и напряженно. Его слова запомнились мне, потому что я и сам бывал в его ситуации, и эта боль была мне очень хорошо знакома.
«У кого бы ни была моя дочь, моя Кэролайн, – пожалуйста, не причиняйте ей никакого вреда. Верните мне Кэролайн, и с вами ничего не случится. Я обещаю. Мы просто хотим вернуть ее».
Кэролайн Хауэлл было семнадцать лет. Она пропала без вести девятнадцать дней назад. Пресс-конференции на эту тему проводились регулярно, но ее отец появился на них впервые. Хауэлл знал о пропавших людях больше кого-либо другого. В течение последних двадцати лет он успел отслужить в морской пехоте и поучаствовать во всех крупных военных конфликтах. Вернулся с войны героем и перешел на службу в правоохранительные органы. А за последние десять лет успел сколотить немалое состояние, заправляя компанией «Предупреждение рисков Хауэлла» – охранной фирмой, предлагавшей услуги личных телохранителей, переговоры в случае захвата заложников и оценку потенциальных угроз.
Мало кто в стране знал больше о похищении людей, возвращении заложников и переговорах с похитителями. А теперь их жертвой стала его собственная дочь.
Я вспомнил, как Хауэлл обращался с экрана телевизора с просьбой к тем, кто похитил Кэролайн, – он говорил все правильные вещи, слово в слово придерживаясь намеченного сценария. Вновь и вновь повторял ее имя, но я видел это у него в глазах. Слышал эхо потери у него в голосе. Когда-то моя речь звучала точно так же. Мою дочь тоже похитили несколько лет назад. Это испытание длилось всего два дня, но те дни до сих пор преследуют меня. Я не смог бы вырвать ее из лап русской мафии, если б мне очень сильно не помогли[3].
Всякий раз, когда я видел лицо Хауэлла по телевизору или его фотографии в газете, у меня в груди возникало жгучее чувство пустоты. Это было все равно что смотреть на свою собственную старую фотку. Не так давно я был таким же, как он.
Мне пришлось смахнуть капельки конденсата с циферблата часов, чтобы посмотреть на время. С момента того звонка прошло двадцать четыре минуты. К бару под названием «Брюс» подкатил красный фольксвагеновский седан. Водитель перегнулся через пассажирское сиденье и пристально посмотрел на меня. Это была не та тачка, какую я ожидал, – предполагал увидеть «Мерседес» или какую-нибудь навороченную «бэху». Хауэлл не прислал бы ничего подобного.
Выбравшись из «Фольксвагена», парень нацепил на голову белую бейсболку. На нем была выцветшая красная футболка с надписью «Служба доставки Арнака» на груди. С заднего сиденья он подхватил какой-то сверток, упакованный в коричневую бумагу, и положил сверху белый конверт. Захлопнул дверцу машины и направился ко мне через улицу, засунув сверток с конвертом под мышку, а в другой руке зажав блокнот.
– Эдди Флинн? – поинтересовался он.
Я чутка напрягся. Для доставки посылок было уже поздновато, а к Ленни Хауэллу этот малый явно не имел никакого отношения. Быстро оглядевшись по сторонам, я увидел, что на улице нет ни одного пешехода – значит, у этого парня не было дружков, которые бы его прикрывали. Он не был посыльным, я был в этом совершенно уверен. Я повернулся вправо, чтобы представлять для него не столь удобную мишень на случай, если у него имелся нож, заткнутый сзади за пояс джинсов.
Парень улыбался, но не по-настоящему. Улыбка была деланой. Руки у меня были свободны, и я был готов влепить ему по физиономии, если б он сделал какое-то резкое движение.
– Да, я Эдди Флинн, но я ничего не жду.
Положив сверток и планшет с зажимом на тротуар, парень выпрямился с конвертом в руке. И как только это сделал, я сразу понял, что это за тип.
Он протянул мне конверт. Я не взял его. Парень медленно двинулся вперед, остановился всего в нескольких дюймах от моего лица, пришлепнул конверт мне к груди и объявил:
– Вручено в собственные руки.
Я подхватил конверт.
Этот парень был судебным курьером. Люди, занятые этой работенкой, целыми днями выслеживают мужчин и женщин, а когда находят их, вручают им конверты, получения которых те всячески стараются избежать. Таким образом, подобным курьерам приходится изображать из себя почтальонов, доставщиков еды, туристов, спрашивающих как куда пройти, новых покупателей или клиентов. Я не ожидал никаких документов. Если он хотел найти меня, то мог бы явиться в обычное рабочее время – как и большинство его коллег. Нет, время вручения почти наверняка было оговорено тем, кто нанял этого парня. Они хотели, чтобы я получил эту бумагу на ночь глядя и промаялся над ее содержанием до утра. Разгладив рукой чистый ненадписанный конверт, я подумал, что это могло быть только одно – документы о разводе.
Я вскрыл его. Это оказалось не от моей жены Кристины. Это было судебное требование на предоставление всех документов по делу некоей Джулии Розен, которые было необходимо передать в офис судебной курьерской службы в течение четырнадцати дней. Из того немногого, что я смог почерпнуть из этого документа, все это вроде имело какое-то отношение к апелляции по делу «Народ против Джулии Розен».
Мне это ровным счетом ничего не говорило. Я был уверен, что никогда не представлял в суде никого с таким именем. В требовании говорилось, что оно подготовлено адвокатом апеллянта, хотя кто конкретно выступал от имени этой Розен, не указывалось – впрочем, как и почти всегда в таких случаях.
– Эй, а кто там у Джулии Розен в адвокатах? – спросил я.
Парень ничего не сказал и попросту повернулся ко мне спиной. В данных обстоятельствах это было неразумно с его стороны. Сунув судебное требование в карман пиджака, я проследил за тем, как судебный исполнитель наклоняется и подбирает с тротуара фальшивую посылку и планшет.
Стоя ко мне спиной, он вскользь заметил:
– До чего же повезло – я уже собирался подниматься к вам в офис и проделывать весь обычный танец с бубнами… Вы избавили меня от необходимости преодолевать пару лестничных пролетов. Приятных снов, приятель!
– Кто ее адвокаты? – повторил я.
Курьер не обернулся – просто направился к своей машине со словами:
– Это конфиденциальная информация. Сами же знаете, что я не имею права вам говорить.
– А разве ты не хочешь вернуть свой бумажник, Брэд?
Он остановился, ощупал свой задний карман и обернулся.
– А как вы…
В одной руке я держал его открытый бумажник, а в другой – водительские права.
– Тебе следует быть поосторожней и не поворачиваться спиной к незнакомым людям. Теперь я знаю, где ты живешь, Брэд, – сказал я, убирая права обратно в бумажник. – Если хочешь получить это назад, то давай выкладывай, кто дал тебе это требование и кто представляет интересы Джулии Розен.
С исказившимся от злости лицом парень отбросил в сторону фальшивую посылку и планшет. Сжал руки в кулаки.
– Сейчас ты у меня получишь… – пригрозил он, направляясь ко мне.
А затем поднял руки, выпрямив запястья и прижав кулаки к подбородку, словно задира-драчун из старого немого фильма. Тут-то я и понял, что боец из Брэда практически никакой. Первый урок, который я усвоил в спортзале Мики Хоули, двадцать лет назад, в самой заднице Адской Кухни[4], заключался в том, как вмазать кому-нибудь в челюсть, при этом не сломав себе запястье. Мики учил нас сгибать запястье примерно под углом сорок пять градусов, чтобы костяшки пальцев располагались на одной прямой с локтем. Этот угол задействует все мелкие мышцы вокруг запястья, обеспечивая надежную основу для правильного удара.
Я вполне мог бы продемонстрировать это Брэду. Влепить кулаком по его разъяренной физиономии. В некотором смысле мне этого даже хотелось. Брэд явно считал себя крутым. Я мог бы продемонстрировать ему обратное. Но я этого не сделал. Подумал, что с ним будет легче разговаривать, пока все зубы у него будут на месте. Вместо этого остановил его, применив нечто гораздо более действенное, чем удар правой. Помахав его бумажником, вытащил из своего собственного лопатника стодолларовую банкноту и продемонстрировал ему.
Он замедлил шаг, и его руки начали опускаться. Воспользовавшись полученным преимуществом, я задал ему пару вопросов:
– Каковы текущие расценки на подобное обслуживание в последнее время? Сколько стоит вручить кому-нибудь повестку? Двести долларов? Двести пятьдесят? Если учесть расходы вашей фирмы, налоги, бензин, страхование, что остается лично тебе? Я бы сказал, долларов восемьдесят… Я прав?
Брэд остановился в нескольких футах от меня. Оглядел меня с ног до головы, затем уставился на стодолларовую бумажку у меня в руке.
– Восемьдесят девять с полтиной, – буркнул он наконец.
Будучи адвокатом, я пользовался услугами судебных курьеров по всему Манхэттену. Я знал самых дешевых, знал самых лучших, и точно знал, сколько они берут и на что идут эти деньги.
– Я могу сделать одно из двух, Брэд. Решать тебе. Либо я могу первым делом с утра позвонить знакомому судебному секретарю, и она скажет мне, кто выписал повестку, причем обойдется мне это разве что в коробку пончиков, когда я в следующий раз заявлюсь в суд, – либо ты можешь избавить меня от хлопот, и тогда я положу эту стодолларовую купюру в твой бумажник, прежде чем вернуть его тебе. Выбирай, – сказал я.
Брэд утер рот, уставился на деньги.
– А что, если кто-нибудь узнает? Меня могут уволить, – с сомнением произнес он.
– Послушай, только не от меня. Я никому не собираюсь говорить, от кого получил эти сведения. Они решат, что я просто очаровал секретаршу, вот и все.
Я раздвинул отсек бумажника, в котором лежали наличные Брэда. Бумажник он содержал в образцовом порядке. Тот не был набит старыми квитанциями или визитными карточками. Его водительские права и пара кредитных карт, аккуратно уложенные одна на другую, торчали из отдельных кармашков. В самом большом отделении были аккуратно разложены по ранжиру сто сорок семь долларов наличными. В самой глубине лежала стодолларовая банкнота, за которой следовали двадцатка, десятка, три пятерки и две купюры по одному доллару. Я повернул бумажник к Брэду, засунул уголок своей сотни между его сотней и двадцаткой, произнес:
– Последний раз предлагаю…
– Коупленд. Адвоката зовут Макс Коупленд, – выдавил он.
У меня по спине пробежал холодок.
Я позволил Брэду проследить, как кладу свою сотню в его бумажник, который затем захлопнул и перебросил ему. Брэд поймал его и убрал в передний карман. Он больше не станет носить бумажник в заднем кармане брюк. По крайней мере, до тех пор, пока не купит к нему цепочку. Я проследил, как парень подбирает фальшивую посылку и планшет, садится обратно в свою машину и уезжает.
Брэд не стал проверять свой бумажник перед тем, как двинуть восвояси, поскольку собственными глазами видел, как я достал из кармана сотню и положил ее прямо туда, к его прочей наличности. Разжав правую руку, я развернул стодолларовую купюру Брэда, которую со знанием дела подрезал всего несколько мгновений назад. Брэд не видел этого, потому что я не хотел, чтобы он это видел. Я сунул руку в его бумажник, чтобы положить туда свою банкноту, но он не заметил, как я вынимаю оттуда его банкноту. Глядя на эту сотню, я подумал про Макса Коупленда.
Еще три года назад, плюс-минус несколько месяцев, очень немногие люди, не связанные с юридической профессией, знали хоть что-то про Макса Коупленда. Он не давал рекламы, его имя не фигурировало в «желтых страницах», у него не было веб-сайта или даже вывески перед входом в его офис. Адвокаты знали его только по репутации. Макс Коупленд представлял интересы клиентов наихудшего сорта, какой только можно вообразить, и делал это с кровожадным удовольствием. И лишь после того, как в «Вашингтон стрит джорнал» появилась та статья, общественность узнала его имя.
Статья называлась «Адвокат дьявола». Довольно точное определение, несмотря на банальность. Макс представлял интересы педофилов, детоубийц, серийных убийц и насильников. И делал это с единственной целью в голове – освободить их и вернуть на улицу. Я никогда не встречался с ним, да и не было у меня на то никакого желания. Люди с его репутацией вызывали у меня стойкое отторжение.
В конце концов, это не имело никакого значения – я никогда не представлял интересы Джулии Розен, и я был вполне уверен, что у меня нет никаких ее документов.
Из-за угла показались фары. Принадлежали они длиннобазному «Линкольну», явно сделанному на заказ, – черному, массивному, на девятнадцатидюймовых хромированных легкосплавных колесах и отполированному так, что эта чертова штуковина сверкала почище того камушка на пальце у Сьюзан Хауэлл.
Машина остановилась прямо передо мной. Пряча белый конверт в карман пиджака, я слишком поздно осознал, что лучше мне было бы не отвечать на звонок Леонарда Хауэлла. Может, дело было в этом судебном требовании, может, в прозвучавшем имени Коупленда – я точно не знал, в чем именно, – но у меня вдруг возникло сильное желание попросить водителя «Линкольна» передать Хауэллу, что, к сожалению, я передумал.
Ночь начиналась не лучшим образом, и почему-то я знал, что дальше будет только хуже.