Я поняла, что брата нет, когда услышала тишину.
Не обычную — не ту сонную, вязкую тишину большого дома, где каждый звук поглощается дорогими коврами, тяжёлыми портьерами и вековыми стенами. Эта была другой. Мёртвой. Она лежала в коридоре возле комнаты Яра, как выпотрошенное тело, из которого кто-то аккуратно вынул все внутренности, вылизал кровь с пола и оставил только пустую оболочку, чтобы мы не сразу догадались, что произошло.
Я остановилась у двери, всё ещё держа в руках чашку с остывшим какао. На поверхности плавала белая плёнка, к краю прилип крошечный зефирный скорпион — Ярик любил выстраивать их в ряд и первым съедать самого кривого, потому что «уродцы не должны мучиться дольше остальных». Я раньше смеялась. Сейчас от воспоминания меня вывернуло вдоль позвоночника ледяной судорогой, и пальцы разжались сами.
Чашка упала. Фарфор разлетелся по полу белыми осколками, коричневая жидкость брызнула на мои босые ступни, но я ничего не почувствовала. Только тишину. Она набилась мне в рот, в уши, под кожу и раздувалась внутри, пока не стало нечем дышать.
— Яр? — Никто не ответил.
Я толкнула дверь.
Комната выглядела так, будто брат вышел всего на минуту. На кровати лежала раскрытая книга о скорпионах, поверх страниц — увеличительное стекло. Один носок валялся под креслом, второй висел на спинке. Голубой хрустальный меч аккуратно стоял возле зеркала, хотя Яр никогда не убирал его добровольно, и мы с мамой по очереди грозились выбросить оружие из окна, если однажды кто-то из нас напорется на него ночью.
На письменном столе мигал телефон.
Я подошла на негнущихся ногах и коснулась экрана. Семнадцать пропущенных от меня. Пять от мамы. Два от Зорича, которого я позвала после первых десяти минут поисков. Ярик никогда не уходил без телефона. Он мог забыть куртку зимой, обувь, собственную голову, если бы она не была прикреплена к шее, но не телефон — там находилась игра, в которой он выращивал колонию императорских скорпионов и относился к этим цифровым тварям серьёзнее, чем отец к половине Нейтралитета.
— Яр, — повторила я уже громче, будто он мог спрятаться под кроватью и сейчас выскочить, довольный своим идиотским розыгрышем. — Выходи. Я не буду ругаться.
Молчание.
Меня начало трясти. Мелко, изнутри, словно кости вдруг покрылись инеем и теперь стучали друг о друга, пытаясь согреться. Я опустилась на колени и заглянула под кровать. Пусто. Распахнула шкаф. Сдёрнула одежду с вешалок, перебирая её руками, как безумная, хотя прекрасно понимала, что мальчик не мог спрятаться между своими рубашками и куртками. Проверила ванную. Балкон. Даже сундук с игрушками, в который он не помещался уже несколько лет.
Только потом увидела зеркало.
Оно было чистым. Слишком чистым. Ни единого отпечатка, хотя Яр постоянно прижимался к нему ладонями и носом, разглядывая собственные глаза, когда они меняли оттенок. На полу перед зеркалом лежала одна маленькая чёрная чешуйка. Я подняла её двумя пальцами и поняла, что это засохший кусочек крови.
Воспоминание ударило так резко, что меня отбросило назад.
Я снова увидела Яра с мечом. Его тонкую фигуру перед зеркалом, слишком прямую спину, склонённую голову. Услышала собственный срывающийся голос: «Он разговаривает, Сэм». И ответ брата — спокойный, снисходительный, почти ласковый: «Он ребёнок. Просто играет».
Я позволила ему убедить себя.
Не потому, что поверила. Потому что хотела поверить. Потому что рядом стоял мой старший брат, сильный, всезнающий, способный заглянуть в будущее и чужую голову, и мне до жалкого, постыдного всхлипа захотелось переложить свой страх ему в руки. На, Сэм, подержи. Скажи, что он ненастоящий. Скажи, что я устала, что мне померещилось, что в нашем доме нет ничего страшнее воспоминаний о том, как родители уничтожали друг друга.
Он сказал.
А я с благодарностью позволила ему ошибиться.
Меня согнуло пополам. Лоб ударился о край кровати, и боль вспыхнула перед глазами белым светом, но этого оказалось недостаточно. Я ударилась ещё раз. Сильнее. Ещё. Пока кожа не лопнула и по переносице не потекло горячее.
— Это я, — прошептала я, размазывая кровь по лицу. — Я видела. Я знала… я знала, чёрт меня раздери.
Дверь распахнулась. Зорич возник рядом, перехватил меня за плечи и оттащил от кровати прежде, чем я успела снова разбить голову.
— Прекрати.
— Пусти меня! — Я рванулась, но он стиснул сильнее. Его неподвижное лицо казалось вырезанным из серого камня, и только глаза выдавали, что внутри ищейки тоже что-то рушится.
— Камилла, прекрати.
— Я видела! — закричала ему в лицо, захлёбываясь воздухом и слезами. — Я говорила Сэму, что Яр с кем-то разговаривает! Я привела его сюда! Показала! А потом позволила убедить себя, что сошла с ума!
— Где зеркало?
— Что? — Зорич резко обернулся.
Стена напротив была пустой.
Я застыла. Только что зеркало находилось там. Я видела его. Видела засохшую кровь на полу, видела меч рядом. Теперь остался один меч, прислонённый к голой стене, и бледный прямоугольник на обоях, будто зеркало сняли несколько часов назад.
— Оно было здесь, — прошептала я.
Ищейка медленно отпустил мои плечи.
— Какое зеркало?
— Его зеркало. Огромное, в чёрной раме. Оно всегда стояло здесь.
— Я бы знал.
— Что именно ты бы знал?
— Что в комнате сына Главы находится предмет, которого нет ни в одной описи. — Меня затошнило. Я оглянулась на стену, и на мгновение показалось, что бледный прямоугольник дрогнул, будто поверхность воды под ветром.
— Позови отца.
— Уже.
— Нет, — я схватила Зорича за форму, притянула к себе. — Не Главу. Позови папу. Слышишь? Мне нужен мой папа.
Собственные слова разодрали горло изнутри. Я давно не произносила их с такой беспомощной уверенностью, будто достаточно позвать — и отец обязательно явится, огромный, красивый, страшный, с ледяным бешенством в побелевших глазах, а весь мир торопливо вернёт ему украденное, лишь бы не оказаться под его сапогами. В детстве это казалось непреложным законом: папа может всё. Убить чудовище. Поднять мёртвого. Остановить кровь одним прикосновением. Только потом я узнала, что иногда чудовищем становился он сам, мёртвым оказывался тот, кого уже не воскресить, а кровь текла именно из ран, оставленных его руками. Но сейчас мне снова хотелось быть маленькой и глупой. Хотелось верить в отца так же слепо, как когда-то верил Сэм, пока эта вера не вспорола ему живот и не вывалила внутренности прямо под ноги.
Если папа не вернёт Яра, значит, законов больше нет. Никаких. Останется лишь Ад, в котором наша семья снова будет искать друг друга среди обугленных тел.
Он посмотрел на меня так, будто я попросила оживить мёртвого. Наверное, в каком-то смысле именно это и сделала. Морт мог поднять весь Нейтралитет, перекрыть границы, содрать кожу с виновных. Но мне сейчас нужен был не он. Мне нужен был мужчина, который когда-то вешал флаг со скорпионом на башню, потому что маленький сын считал только отца достаточно сильным для такого задания.
— Я вызвал его, — сказал Зорич тише. — Он придёт.
— А Сэм?
— Тоже. — Сердце сжалось до боли. Мне захотелось увидеть старшего брата и одновременно выцарапать ему глаза. Прижаться к нему, уткнуться в широкую грудь и закричать, что он должен всё исправить. А потом бить кулаками по лицу, пока под пальцами не хрустнут его идеальные кости.
Потому что он мне не поверил.
Потому что я сама позволила ему не поверить.
◆ ◆ ◆
Я ушёл сам.
Повторял это про себя снова и снова, пока Ами тащила меня за руку через толпу. Не похитила. Не заставила. Не заколдовала. Я сам открыл дверь, сам прошёл мимо охраны и вложил ладонь в её пальцы.
Просто, если я перестану это повторять, станет слишком страшно.
Люди толкались вокруг, пахли потом, кофе, мокрой одеждой. Они не смотрели на нас. Ами сделала что-то с их глазами, и теперь все отворачивались прежде, чем замечали женщину в светлом пальто и мальчика, который едва успевал за ней.
— Ты делаешь мне больно, — сказал я.
Она ослабила пальцы, но не отпустила.
— Прости.
— Агары умеют просить прощения? — Ами резко посмотрела на меня. Под капюшоном её глаза казались почти чёрными, хотя я знал, что они синие. Грозовые, как небо перед бурей, тогда как у Сэма вместо неба оставались две выжженные им самим чёрные бездны.
— Кто научил тебя этому слову?
— Я не маленький.
— Этого я и боюсь. — Она снова потянула меня вперёд. Я оглянулся, но знакомой улицы уже не видел. Дома вокруг стали ниже, грязнее. В витринах отражались чужие лица, однако в каждом стекле за моей спиной стоял он.
Высокий мужчина в чёрном.
Сначала я думал, что это отец. Потом — Сэм. Иногда лицо менялось так быстро, что я больше не понимал, кого вижу. Только глаза всегда оставались одинаковыми — пустыми, серебряными, как два маленьких зеркала.
«Не оглядывайся», — произнёс он внутри моей головы.
Я оглянулся снова.
Никого.
— Он идёт за нами, — сказал я.
Ами остановилась так резко, что я врезался в неё. Присела передо мной, стиснула ладонями плечи и посмотрела прямо в глаза.
— Не отвечай ему.
— Я не отвечаю.
— Ты сейчас солгал. — Я опустил голову. Сердце стучало громко и неровно. Мне стало обидно. Все постоянно думали, что имеют право командовать мной. Мама спрашивала, поел ли я. Ками проверяла домашние задания. Папа присылал охрану даже в туалет. Сэм появлялся три раза в год и всё равно считал, что может погладить меня по голове, будто этого достаточно, чтобы оставаться моим братом.
Только он никогда не говорил, что я маленький.
«Потому что ты не маленький, Ярослав. Ты единственный из них видишь правду».
— Он хороший, — пробормотал я.
Лицо Ами изменилось. На одну секунду стало совершенно другим — старше, испуганнее. Потом вернулось обратно, но я уже увидел.
— Что он тебе обещал?
— Ничего. — Она сильнее сжала мои плечи.
— Яр, послушай. Я тоже умею лгать так, что мне верят короли. Я знаю, как ложь пахнет, как смотрит, как дышит. И сейчас она дышит твоим ртом. Что он обещал? — В горле встал комок. Я ненавидел её в эту секунду. За то, что она увидела. За то, что заставляла сказать вслух самое жалкое.
— Что у меня будет своё.
— Что именно?
— Не твоё дело. — Ами закрыла глаза. Её пальцы дрогнули, и мне стало стыдно. Она ведь пришла, когда я позвал. Никто другой не услышал, а она услышала. Ночью появилась возле зеркала в моей комнате и спросила, с кем я разговариваю. Я не хотел рассказывать, но отражение приказало уйти с ней. Сказало, что она отведёт меня туда, где всё начнётся.
— Семью? — спросила Ами. — Он обещал тебе семью, которая будет принадлежать только тебе?
Я резко отвернулся. По щекам стало горячо.
— У меня есть семья.
— Я знаю.
— Не знаешь! — крикнул я, и несколько прохожих всё-таки посмотрели в нашу сторону, но тут же забыли. — Мама принадлежит Сэму. Она всегда ждёт его, даже когда сидит рядом со мной. Папа принадлежит Ками. Он зовёт её принцессой, а меня — мужчиной, когда хочет, чтобы я не плакал. Даже день рождения у меня забрала Лика!
Последние слова сорвались визгом. Я замолчал, испугавшись самого себя. Слёзы уже текли по лицу, и я стирал их кулаком, злясь, что отец оказался прав: мужчиной я пока не стал.
Ами не засмеялась. Не сказала, что я говорю глупости. Она обняла меня.
Совсем ненадолго, прижав моё лицо к своему плечу. От неё пахло странными цветами и Сэмом. Запах брата въелся в её кожу, и от этого я заплакал сильнее, захлёбываясь, как маленький.
— Они любят тебя, — прошептала она мне в волосы.
— Всех любят больше.
— Любовь не делят кусками, Яр.
— Врёшь. У вас с Сэмом она именно такая. Вы откусываете друг от друга куски, а потом злитесь, что вам всё равно мало. — Ами отстранилась. Посмотрела ошарашенно, и я испытал злое удовольствие. Пусть знает, что я всё видел. Как она смотрит на него. Как Сэм пытается не смотреть. Как мама оживает, когда появляется мой старший брат, а отец выходит из комнаты, будто его попросили уйти, хотя никто не произнёс ни слова.
Взрослые считают детей слепыми, потому что сами не хотят видеть очевидное.
— Ты слишком умный, — тихо сказала Ами.
— Нет. Просто для остальных я прозрачный. — Её взгляд стал больным. Так на меня иногда смотрела мама, когда думала, что я не замечаю. Будто пыталась вспомнить, в какой момент забыла дать мне что-то важное.
— Послушай меня, маленький скорпион, — Ами снова взяла меня за руку. — Тот, кто разговаривает с тобой из зеркала, ничего тебе не подарит. Он заберёт единственное, что действительно принадлежит только тебе.
— Что?
— Тебя самого. — Стало холодно. Не на улице — внутри живота. Я посмотрел в витрину. Мужчина в чёрном стоял прямо за Ами и улыбался.
«Она хочет забрать тебя себе. Как все остальные».
— Замолчи, — прошептал я.
— Что он говорит?
— Ничего. — «Она отдаст тебя Шторму. А он отдаст отцу. Они запрут тебя, раскроют голову и будут копаться внутри, пока от тебя ничего не останется».
Я выдернул руку из пальцев Ами.
— Ты ведёшь меня к Сэму?
— Нет.
— К отцу? — Она задержалась с ответом всего на секунду. Этого хватило.
— Ты обещала!
— Я обещала вывести тебя из дома до того, как оно войдёт в кого-то из вашей семьи. Я не обещала, что мы никогда не вернёмся.
— Не хочу возвращаться! — Я отступил, задевая спиной стекло витрины. По поверхности пошла рябь. Ами побледнела и бросилась ко мне, но отражение оказалось быстрее.
Холодные пальцы сомкнулись вокруг моего запястья с другой стороны стекла.
Боль была такой, словно руку засунули в мясорубку. Кости закручивались одна вокруг другой, кожа натянулась и начала лопаться. Я закричал. Люди продолжали идти мимо, не замечая, как мальчика пожирает собственное отражение.
Ами вцепилась в меня обеими руками и рванула на себя. Её лицо менялось десятки раз за секунду: белые волосы становились чёрными, кожа темнела, глаза полыхали всеми цветами. Она кричала что-то на незнакомом языке. Стекло треснуло. По моей ладони потекла кровь, и отражение слизнуло её с внутренней стороны витрины длинным серым языком.
Потом хватка исчезла.
Я рухнул на колени. Ами прижала мою изломанную руку к своей груди. Кости под кожей двигались, возвращаясь на место, но боль не проходила. Я выл, уткнувшись в её пальто, и звал папу.
Не Сэма. Не маму. Папу.
Ами плакала вместе со мной. Беззвучно, яростно, с ненавистью глядя на витрину.
— Теперь понимаешь? — прошептала она. — Оно не твоё, Яр. Это ты уже почти его.
Я кивнул, захлёбываясь слезами.
— Папа найдёт нас?
— Обязательно.
— Он тебя убьёт.
— Скорее всего.
— А Сэм? — Она посмотрела на меня, и в её тёмно-синих глазах оказалось столько боли, что моя собственная на мгновение стала меньше.
— Сначала убьёт, — ответила Ами. — Потом, возможно, спросит зачем.
Она подняла меня на руки. Я был уже слишком большим, но не стал спорить. Прижался к ней и закрыл глаза, продолжая тихо скулить, пока кости срастались под кожей.
Через несколько минут мы сели в машину. Ами усадила меня сзади, пристегнула и накрыла курткой. Я смотрел на неё сквозь слёзы, чувствуя, как пульсирует раздробленная рука.
— Не смотри в окна, — приказала она. — Ни в стекло. Ни в зеркала. Закрой глаза и думай о семье.
— О ком? — Она завела двигатель.
— О том, кто любит тебя сильнее всех. — Я хотел сказать, что не знаю. Потом вспомнил папу на крыше нашей башни. Огромного, страшного Главу Нейтралитета, который держал в зубах верёвку и крепил мой флаг под дождём, пока я командовал снизу. Он ругался, обещал скормить меня скорпионам и всё равно переделывал три раза, потому что герб висел недостаточно ровно.
Я закрыл глаза.
Машина тронулась.
Долго я выдержать не смог. Приоткрыл веки и посмотрел в боковое стекло.
В отражении рядом сидел мальчик с моим лицом. Он повернул ко мне голову.
Я не улыбался.
А он улыбнулся.