Вернувшись с Тэроса после трех лет заключения, Нейк Брей часто упоминал о том, как воспоминания о Тальясе помогали ему не сойти с ума. Когда узкая щель под потолком служила источником солнечного света, а его дыхание было единственным звуком, нарушающим пустую, пронизывающую тишину, собственные мысли казались ему оглушительными. Тогда он закрывал глаза и представлял бескрайний океан, лучи Валаата, выбивающиеся просветами через пелену облаков, крики парящих над шумящими волнами птиц и свежесть соленых брызг, оседающих на сухой коже. Нейк всегда говорил, что воспоминания – одна из высших ценностей на земле. Он учил Андрея собирать их как драгоценности, как эпизоды большой истории, как наследство, что навсегда останется частью души. И Андрей собирал.
Бывали моменты, когда он приказывал себе запомнить, не упустить ни одной детали, но в этот раз был уверен, что то, что видит, не забудет до последнего дня. Из-за двух спутников Кальсиона, что висели низко на горизонте и отражали свет Валаата, прибрежная гладь океана была освещена на милю вперед. Темный силуэт Марии выделялся среди темного неба и бескрайнего простора поднимающихся и сбегающих к берегу волн. Она заходила в воду медленно, очевидно привыкая к прохладе воды. В ночном свете ее оголенное тело отливало бронзой, и, если бы не широкие полоски белых непромокаемых бинтов на спине, можно подумать, что оно соткано из звездного света.
– Ты идешь? – Мария оглянулась, когда находилась уже по пояс в воде. С этого расстояния Андрей не видел ее лица, но был уверен, что она улыбается. – Вода не такая уж холодная.
Он сглотнул и, спешно стянув рубашку через голову, сбросил ее на берег вместе с брюками и почти с разбегу зашел в воду. О, ему хотелось, чтобы вода была холодной. Возможно, тогда бы она хотя бы немного уравновесила жар его тела. Когда он поравнялся с Марией, ему пришлось приподнять ее совсем немного. Ее ноги оказались вокруг его бедер, и она склонилась, чтобы его поцеловать. Она прижалась к его груди, ее руки обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в его волосах. Андрей подумал, что не ощутил бы холода, даже если бы вода была ледяной. Каждый раз, когда Мария касалась его, ему казалось, что в его венах пульсирует лава.
Он чуть прикусил ее губу и, тихо простонав ему в рот, Мария прижалась к нему всем телом. Она была совсем невесомой, вода распределяла тяжесть, но тепло ее тела, шум дыхания, когда она пыталась взять воздух между поцелуями, учащенное биение сердца – напротив его – напоминали Андрею, что все это реально.
– Твои глаза. – Мария чуть отстранилась и, пытаясь выровнять дыхание, провела большим пальцем вдоль его щеки. – Они почти черные из-за зрачков.
Андрей слабо улыбнулся и поцеловал ее в скулу, потом подбородок, шею.
– Говорят, зрачки расширяются, когда мы смотрим на тех, кто нам нравится.
– Чушь, – прошептала она. – Будь это так, то, посмотрись Питер в зеркало, от его радужки ничего бы не осталось.
Андрей тихо засмеялся, уткнувшись ей в шею.
– А еще здесь самое низкое небо, что я когда-либо видела, – еле слышно сказала Мария, запрокинув голову и не переставая гладить его по волосам. – Так много звезд. Целая бесконечность. На Кериоте из-за светового шума их никогда не было видно.
Андрей отстранился. Одно упоминание Кериота заставляло его снова и снова переживать худшие эпизоды в жизни. Предательство Лангбордов, подрыв базы, Рейнир Триведди и обещание уничтожить все, что тому дорого… Андрей не чувствовал биения своего сердца, когда представлял, что будет, если однажды Мария узнает об этом. Как посмотрит его воспоминания о том дне, услышит их разговор с Рейниром и клятву Андрея расправиться и с ней. Он не знал ее тогда, не представлял, как все может обернуться. И сейчас ему казалось, он умрет, если посмотрит ей в глаза и поймет, что ей обо всем известно.
– Ты скучаешь? – сглотнув, спросил он.
– По чему?
– По звездам. – Андрей надеялся, что в темноте она не заметит вымученность его улыбки. – По космосу и экспедициям.
– Иногда да, – признала Мария, озадаченно склонив голову набок и не переставая перебирать пальцами его волосы. – Я посвятила геологии полжизни, все это – часть меня и всегда ею будет. Но я не чувствую опустошения, если ты об этом. Я приобрела больше, чем потеряла.
Он вновь поцеловал ее в шею, и его губы коснулись тонкой цепочки. Он поддел ее пальцем и повертел в руках небольшой кулон. Металл поблескивал в ночном свете, но даже сейчас Андрей мог разглядеть на нем изображение рейхиса.
– Ты его почти никогда не снимаешь, – заметил он, отпустив цепочку и заправив Марии локон за ухо. – А я думал, ты проклинаешь наследство Понтешен и свои силы.
Она смотрела на него, но Андрею казалось, ее мысли за тысячу миль отсюда. За прошедшие несколько дней они ни разу не говорили о том, что произошло в Конгрессе, но Андрей знал, что ни он сам, ни она не переставали об этом думать. Новые силы Марии и эти внезапные головные боли, что начались у нее с того самого дня, угроза «Нового света», давление Поля Лореса и Конгресса – все это не давало ему спать.
– Проклинала, – вздохнула она через какое-то время. Ее голос был тихим и сливался с шумом волн. – Пока и то, и другое принесло мне только боль. Мои силы пугали меня и пугают до сих пор, но они наводят ужас не только на меня. Если они помогут в борьбе против Вениамина, значит, так тому и быть. Я сделаю все, что потребуется. – Она посмотрела ему в глаза. – Марк утверждал, что Вениамин и «Новый свет» имеют отношение к моим силам и силам Кристиана. Если это так, то пусть будут готовы к тому, что их оружие будет использовано против них самих.
Андрею хотелось верить, что это не было частью плана Вениамина. До этого момента старик, как и «Новый свет», всегда был на шаг впереди. Сердце болезненно ныло в груди. Андрей чувствовал, как откуда-то из глубины поднимается едкая тревога, но тут же осадил сам себя. Он не позволит испортить этот момент ни Нозерфилду, ни «Новому свету».
– Я почти всю жизнь провел на Кальсионе, – сказал он. – С тех пор, как Брей забрал меня с Салоса. Я, конечно, покидал его иногда, когда стал старше и уже не нуждался в процедурах и…
– Постоянном уходе, – догадалась Мария, – проведя пальцами по его волосам.
– Да, когда вакцина миссис Харис начала работать и дела стали улучшаться. Я смог отлучаться из резиденции на сутки, иногда даже на двое, но, веришь или нет, кроме отдаленных земель Адлербергов, я еще никогда не был за пределами центрального кольца.
Мария в ужасе округлила глаза.
– Я думала, ты путешествовал. У тебя наверняка была такая возможность. Хотя бы в пределах второго и третьего кольца.
– Никогда, – грустно улыбнулся Андрей, – как-то не приходилось. Хотя я всегда хотел побывать в системе Дарген, в резиденции Кортнеров, говорят, небо там зеленое…
– Оно и правда зеленое, – подтвердила Мария. – Из-за высокой концентрации азота. Но это ерунда. Есть вещи куда невероятнее. У планеты Далес в системе Каас девять спутников. Девять! Когда они выстраиваются в ровный ряд – это одно из самых прекрасных явлений, что мне приходилось видеть. А еще из-за них там никогда не бывает темно.
– Занятно, – пробормотал Андрей, целуя ее в ямочку между ключицами.
– А на Фанрисе – ледяной планете в четвертом кольце – звездное небо раза в четыре ярче, чем здесь. Мы бы могли отправиться туда на свидание. Мы бы замерзли намертво примерно через десять минут, но, видят Десять, оно бы того стоило, – прошептала она, задыхаясь между поцелуями.
– Определенно бы стоило, – хрипло отозвался Андрей. – Я всегда завидовал геологам. Должно быть, это лучшее чувство на свете – знать, как все устроено. Уметь объяснить то, что никто не понимает.
– Ничего подобного, – засмеялась Мария. – Ни я, ни даже Рейнир не мог объяснить всего. Вселенная полна сюрпризов. Чем больше узнаешь, тем больше необъяснимых вещей открывается впереди. Веришь или нет, – сказала она, попытавшись передать недавнюю интонацию Андрея, – я стала геологом не поэтому. Я мечтала увидеть мир, путешествовать, как бы безумно это сейчас ни звучало. Но у моей семьи не было средств даже чтобы просто покинуть Кериот. Меня никто не предупреждал, что путешествия идут вкупе с астрофизикой и постоянным шансом умереть.
– Зато теперь ты не просто знаешь, что мир безупречен, но можешь доказать это с помощью заумных формул, – улыбнулся Андрей, когда их глаза снова встретились.
– В том и дело, – прошептала Мария, проведя большим пальцем по его шраму вдоль виска, – он не безупречен. Во всем есть погрешности, хаос и исключения из правил. В природе нет ничего идеального, но в этом и есть истинная красота. А безупречность… ее не существует.
– Существует, – сглотнул Андрей. – Ты. Ты безупречна.
Мария вновь склонилась к его лицу и на этот раз поцеловала первая. Ее пальцы сильнее сжали его волосы, язык обвел контур его губ и проник к нему в рот, дыхание обожгло лицо. По его телу прокатилась волна жара. Нарастающее желание вмиг заглушило беспокойство. Десять, ему казалось, это никогда не прекратится. Если он будет так сильно хотеть ее каждый раз, когда она прикасается к нему, эта одержимость лишит его рассудка.
– Что-то происходит, – прошептала Мария, снова и снова перехватывая его губы. Ее грудь прижималась к его, и в прохладной воде он еще ярче ощущал жар ее тела. Андрей едва сдерживался, чтобы не войти в нее прямо сейчас. – Что-то происходит, – вновь повторила она, – слишком много мыслей, хаоса. Иногда мне кажется, что я схожу с ума, но рядом с тобой все замедляется. Когда ты рядом… – Она судорожно втянула воздух, едва его губы вновь опустились к ее шее. – Зря мы ушли так далеко от резиденции, – простонала она и сильнее обвилась вокруг его тела. – Надо вернуться…
– Слишком долго, – выдохнул Андрей.
Он подхватил ее под бедра и вынес из воды. Его смятая одежда валялась там же, где он ее и оставил, и, недолго думая, он опустил Марию прямо на нее. Ее руки скользнули на его плечи, когда он оказался сверху, она покорно откинулась назад, ее волосы рассыпались вокруг головы. Андрей сглотнул. Он любил ее длинные волосы. Теперь же они едва доставали до плеч, но так ему нравилось ничуть не меньше. Мария притянула его ближе, скользя руками по спине и вдоль ребер. Когда они опустились к его бедрам, он хрипло простонал и склонился ниже. Кровь болезненно пульсировала в венах. Андрей чуть отстранился и позволил себе замедлиться.
Посмотреть на нее снова и запомнить каждое мгновение. То, как блестит в ночном свете ее мокрое тело, ее распахнутые глаза и затуманенный от желания взгляд, тонкие приоткрытые губы, рваное дыхание, когда он касается ее там, где хочет, как ощущается под пальцами гладкая кожа. Он любил в ней все: волосы, каждый дюйм тела, каждый взгляд, жест, запах. Андрей провел языком от ее плеча до ключиц, ощутил вкус соли и почувствовал, как она выгнулась навстречу и ее бедра столкнулись с его.
– Пожалуйста, – взмолилась Мария, впившись пальцами в его спину, – пожалуйста, сейчас.
Нет, он просто не мог и дальше этого выносить. Пальцы его руки зарылись в песок, а другой – сжались на ее талии. Если бы мог, он растянул это мгновение, но, казалось, минута промедления – и все закончится, даже не начавшись. Ее колени сжались по обе стороны от него, Мария снова потянулась вперед, ее рот приоткрылся, но она не успела выдохнуть ни слова. Он грубо вошел в нее – грубее и резче, чем собирался, и вместо них с ее губ сорвался стон облегчения.
Его пробила дрожь. Так резко и сильно, что на мгновение он испугался, что потерял контроль над собственным телом. Но это было только начало. Когда он вошел в нее глубже, ослепляющая волна желания прокатилась от груди до пальцев ног так, что его рука едва не подогнулась. Андрей сжал челюсти, сдерживая грудной стон. Мария обвила руками его шею и вытянулась ему навстречу. Ее тихое, срывающееся на стоны дыхание у его щеки казалось ярче и реальнее всех остальных звуков. Их мокрые тела сталкивались каждый раз, когда снова и снова он входил в нее, не ускоряя темпа. Холодный песок царапал пальцы, собирался под ногтями и лип к коже, но Андрей едва это замечал. Ему казалось, его вены разорвет от мучительного напряжения. Пальцы Марии с такой силой впились в его плечи, что он не сомневался, что от них останутся синяки. Он был уверен, они будут и на ее бедре, когда сжал на нем руку, подталкивая ее вперед. Андрей ударился в нее с такой силой и разрушительным самозабвением, что потемнело в глазах. Все словно заволокло невидимой пеленой, вакуумом, перекрывающим все звуки вокруг, кроме их тяжелого дыхания. Мария прижалась к нему и задрожала, цепляясь за его волосы, спину, плечи. Он почувствовал, как падает, летит в невесомости, будто вдруг сорвался с большой высоты, а потом его вновь выбросило в реальность. Запахи, звуки, цвета – все в мгновение прорвалось сквозь пелену, когда, сделав еще несколько глубоких толчков, он кончил с рваным стоном.
Мария что-то тихо сказала, взяв его голову в ладони, мягко притянув к себе и коснувшись губами его век. Андрей выдохнул и склонился, чтобы вновь поцеловать ее, почувствовать, как растворяется в ней и ее близости. Каждый раз он думал, что не может желать ее сильнее, и каждый раз ошибался.
– Через неделю, – прошептала Мария, – мы увидимся у Багговут через неделю. – Она вновь прижалась к нему в долгом поцелуе. – Это чтобы ты помнил обо мне.
Андрей беззвучно засмеялся. Он чуть отстранился и, поймав ее улыбку, поцеловал в уголок губ.
– Не представляю, что должно произойти, чтобы я смог забыть тебя. Но даже если это и произойдет, то точно не в этой жизни, Эйлер. – Он встретил взгляд ее серых глаз и осознал, что говорит чистейшую правду. – Не в этой жизни.
Когда операционка Бреев проводила Корнелию в гостевую спальню, то оставила лишь несколько инструкций. Она сказала, как при необходимости вызвать ее или других слуг, где расположены ванная и гостевая кухня, где можно найти комнаты отдыха и спальню ее брата. Покои Лукаса были в нескольких пролетах, и при желании Корнелия могла пройти к нему и поговорить, но сейчас ей не хотелось даже его видеть.
Идиот. Он затащил их обоих в эту клетку, прямиком в лапы к Деванширскому, Понтешен и Диспенсеру – вероятно, к одним из их самых опасных врагов, и до сих пор свято верил, что все они могли стать союзниками. Даже теперь, когда они оба были заперты в резиденции Бреев. Андрей Деванширский ясно дал понять, что намерен защищать Корнелию и Лукаса перед Конгрессом лишь до тех пор, пока они оба будут плясать под его дудку. Так он и его дружки должны были убедиться в их непричастности к делам Вениамина Нозерфилда и «Нового света», но в отличие от Лукаса, который от отчаяния был готов поверить во что угодно, Корнелия прекрасно понимала, что натянутый поводок никогда не слетает по доброй воле. Их с братом будут использовать и шантажировать до тех пор, пока они не перестанут быть полезны.
Уже утром Лукас должен был отправиться с Марией и Хейзером к Далми, а через пару дней ей самой предстояло составить компанию Питеру. У нее упало сердце от одной этой мысли.
Каждый раз, когда она думала о нем, ее пробирала холодная дрожь. Корнелия вспоминала крики судей, требующих у нее и Лукаса ответить за действия Вениамина, панику в Конгрессе, грохот обрушающихся сводов. Ложа Адлербергов была в паре пролетов от нее. Когда все произошло, они с Лукасом, как и все, рванули к выходу, но не смогли преодолеть и сотню футов. Они оказались в самом эпицентре давки, их зажало в толпе, и от нехватки воздуха Корнелия начала задыхаться. Ее парализовал самый настоящий ужас. Она пыталась выбраться, протиснуться вперед сквозь бесконечный поток спин и рук. Ей казалось, что в этой давке ей переломают все ребра. Она приподнимала голову, чтобы глотнуть воздуха, но в носу, рту и горле оседала лишь пыль, что летела с обрушающегося потолка. А потом Корнелия почувствовала, как чья-то горячая рука стиснула ее запястье и резко потащила вперед.
Корнелия ничего не видела. Ни Лукаса, ни очертаний Конгресса, ни даже спин перед ней. В глазах плыли черные пятна. Кто-то продолжал упорно тащить ее вперед, и она, понимая, что вот-вот потеряет сознание, безвольно брела туда, куда ее вели. Проталкиваясь через тиски сжатых тел, тянулась за горячей сильной рукой, как за спасительным тросом, пока толпа не выплюнула ее из зала Конгресса. Корнелия жадно втянула ртом воздух и приподняла голову. За пеленой пыли она разглядела лишь черную макушку, но по низкому голосу, что доносился до нее в гуле толпы, тотчас поняла, чьи пальцы так сильно сжимали ее руку. Питер Адлерберг вытащил ее из Конгресса и не отпускал до тех пор, пока они не преодолели еще одну давку у лестницы и не оказались на этаже ниже. Только тогда он выпустил ее запястье, Корнелия, жадно хватая ртом воздух и задыхаясь от кашля, едва не рухнула на пол.
Адлерберг не произнес ни слова и уже рванул обратно в толпу, когда она в самый последний момент намертво вцепилась в его рукав.
– Лукас, – в отчаянии прошептала Корнелия, – там остался Лукас, он был со мной. Умоляю, найдите его. Он не уйдет оттуда без меня. Он не выберется…
Питер даже не слышал ее. Он дернул руку, но Корнелия только сильнее вцепилась в его рукав. Она поклялась себе, что лучше умрет прямо здесь, чем отпустит его до тех пор, пока Адлерберг не пообещает вытащить ее брата.
– Умоляю, – повторила Корнелия. Она не помнила, когда плакала в последний раз. Кажется, это было в далеком детстве, но сейчас она едва не задыхалась от слез. – Пожалуйста, Питер!
Его имя, впервые слетевшее с ее губ, подействовало на него как яд. Адлерберг оглянулся, и ей показалось, что его синие глаза налились кровью. Он в ярости попытался вырвать руку, но ее хватка была такой же мертвой и беспощадной, как и его взгляд. Питер едва не зарычал от бешенства. Когда он с новой силой рванул рукой, пальцы Корнелии сползли до локтя и, не удержавшись на ногах, она непроизвольно рухнула перед ним на колени.
Она подняла голову и замерла. Ей казалось, она слышала собственный голос где-то вдалеке, будто сама уже была мертва, а ее душа в отчаянии металась рядом с телом. Она не чувствовала ни жара, ни холода, хотя ее кожа и волосы были мокрыми от пота, не ощущала собственного дыхания. Но ее слова, доносившиеся откуда-то со стороны, были оглушительнее разрушающихся сводов Конгресса.
– Все что угодно, мистер Адлерберг. Спасите моего брата, и я отдам вам все что угодно, все, что попросите… – пообещала она, так и оставшись перед ним на коленях и даже и не попытавшись подняться на ноги. Жалкая, беспомощная, никчемная, омерзительная самой себе, она тряслась всем телом. Искривленные от ожесточения черты лица Питера плыли перед глазами. – Я стану вашей и буду должна вам до конца жизни. Вытащите его, умоляю, и я сделаю все, что попросите. Все что угодно, – горячо повторила она. – Даю вам слово. Свое и моей семьи. Умоляю вас, мистер Адлерберг. – Корнелия приподняла голову, желая поймать его взгляд, разглядеть синие глаза за пеленой слез. – Пожалуйста, Питер…
Питер опешил лишь на несколько мгновений, а потом, что-то грубо прошипев в ответ, все же вырвался и бросился в зал Конгресса. Корнелия так и осталась стоять на коленях, смотря, как он растворяется в толпе.
– Мисс, уходите! Уходите отсюда! – Кто-то неравнодушный встряхнул ее за плечи и потянул прочь, но она сбросила его руки и рванула в гущу людей вслед за Адлербергом. Если он не вытащит Лукаса, она сделает это сама. Нет, она не потеряет еще и брата! Она бросилась к лестнице, но в последний момент крепкая хватка одного из стражников не позволила ей сделать и шагу. Поток бежавших из зала Конгресса сносил ее с ног. Руки, спины, лица, лица, лица… Она прорывалась вперед, как дикая кошка, пока издалека поверх других голов вновь не увидела макушку Питера. Корнелия мысленно возблагодарила Десять за его двухметровый рост. Он старался двигаться быстро, но это явно давалось ему нелегко. Его волосы были насквозь мокрыми, а лицо красное и влажное от пота. Корнелия чуть не разрыдалась – и на этот раз от облегчения, когда увидела, как Лукас Нозерфилд буквально висел на нем, едва передвигая ногами.
Увидев ее, Питер выругался сквозь сжатые челюсти. Корнелия не разобрала ни слова, но ни на секунду не сомневалась, что он проклинал ее за то, что она все еще была здесь.
– Убирайтесь! – заорал он, толкнув к ней полуживого Лукаса, который, казалось, вот-вот потеряет сознание. – Сейчас же!
Корнелия подхватила брата и потащила прочь.
– Кори, – еле слышно прошептал Лукас, едва приоткрыв веки, и навалился на нее всем телом. Он еще пытался держаться на ногах, но шатался, будто уже был одной ногой в забытьи.
– Спасибо, – пробормотала Корнелия, прижимая его к себе, – спасибо, спасибо, спасибо, – беспрерывно повторяла она в пустоту. А потом где-то над головой послышался оглушающий грохот, и часть голосов оборвалась. Корнелия успела заметить, как Питер смертельно побледнел и в ту же секунду бросился наверх, в зал Конгресса.
Корнелия прижимала к себе Лукаса, следуя за толпой покидающих здание и не переставая повторять свои бессмысленные благодарности. Она плакала, сжимала руку Лукаса, перекинутую через ее плечо, и шептала их снова и снова, как молитву, пока они, наконец, не преодолели бесконечные лестничные пролеты и не оказались на улице. Свежий ночной воздух тут же ударил в лицо, но Корнелия не почувствовала холода. Лукас рухнул на землю недалеко от входа, и она, упав на колени рядом с ним, принялась лихорадочно ощупывать его, мысленно молясь о том, чтобы он не был ранен. Она сорвала с него жакет, провела руками по его рукам, туловищу и ногам и едва не разрыдалась от облегчения. Корнелия прижала пальцы к его шее и нащупала стабильный, ровный пульс. Лукас был без сознания, но его жизни очевидно ничего не угрожало.
Где-то над головой прогремел взрыв или что-то похожее на него, и Корнелия в ужасе замерла, приподняв голову и наблюдая, как гигантские сколы крыши разлетаюся в стороны и исчезают где-то далеко в темноте. Площадь, куда высыпались все успевшие бежать из зала Конгресса, была переполнена. Все смотрели туда же, куда и она, а потом сотни голосов взорвались новой волной криков и плача. Положив к себе на колени голову Лукаса и не переставая машинально гладить его по волосам, Корнелия сидела на месте и не могла заставить себя оторвать взгляд от гигантских тяжелых дверей здания Конгресса, из которых не переставали высыпать те, кому удалось спастись. Они кричали, плакали, разбегались в разные стороны, в панике метались по площади, пытаясь найти родных. Душераздирающие крики доносились до нее со всех сторон. Практически у всех, как и у нее самой, была изорвана и перепачкана одежда. У кого-то виднелась кровь. Но Корнелия почти не смотрела в их сторону. Ее взгляд был намертво прикован к дверям.
Через какое-то время, когда на площади появились десятки операционок, принявшись оказывать первую помощь, крики, плач и стоны поутихли. Одна из них занялась Лукасом, и Корнелия впервые за долгое время поднялась с земли, пошатываясь на затекших, окоченевших ногах. Ее трясло от холода, но она отказывалась уходить, по-прежнему вглядываясь в двери Конгресса.
Позже стали выносить раненых, а через пару часов, ближе к рассвету, – мертвых. Их было так много – больше, чем живых. Бесконечный поток тел. Большинство из погибших задохнулись еще в толпе – так ей сказали. К тому моменту Корнелия окоченела так, что едва могла шевелиться. Она стояла чуть в отдалении на одном и том же месте, обнимая себя на плечи, слегка покачиваясь на ветру и не переставая вглядываться в двери центрального входа.
Когда на горизонте за густым утренним туманом выглянули первые лучи звезд, Корнелия почти не чувствовала ног и рук. Она видела спину и окровавленную макушку Нейка Брея, выносящего раненых, Андрея Деванширского, когда он, качаясь от слабости, вытащил на себе Кристиана Диспенсера, и Изабель Кортнер, что неслась к ним через всю площадь. Она видела прихрамывающую Муну в окружении отца и брата и снова Деванширского, когда спустя какое-то время он вынес на руках Марию Эйлер. Он прижимал ее к себе так, будто в случае, если вдруг ее сердце перестанет биться, был готов умереть в тот же самый миг.
А потом, прихрамывая, вслед за ними показался Питер Адлерберг, и Корнелия вдруг обнаружила, что все время до этого момента не могла вдохнуть полной грудью. Питер шел тяжело, но ровно, несмотря на холодный ветер. Его рубашка и брюки были сплошь покрыты кровавыми пятнами, но Корнелия не заметила, чтобы он был ранен, и почувствовала невероятное облегчение, когда поняла, что кровь была чужой.
Смотря пустым взглядом перед собой, Питер добрел до середины площади и замер на месте, словно не мог осознать, что делать дальше, будто ему было некуда идти. Корнелия и не помнила, как приблизилась к нему на ватных ногах и тихо позвала.
– Милорд Адлерберг, – окликнула она. – Милорд Адлерберг…
Питер медленно оглянулся на ее голос. Алеющие лучи рассвета освещали его со спины. Они стояли друг от друга меньше чем в метре. Его черные волосы были влажными от пота и побелевшими от пыли, лицо и шея покрыты серыми пятнами, а опухшие, красные глаза пустым взглядом скользили по ее лицу. Корнелии казалось, что он смотрел на нее и не узнавал. Или еще хуже – узнавал, но ему было плевать. Словно она была призраком или пустым местом. Он смотрел на нее дольше минуты, в упор и ничего не говорил.
– Питер, – еле слышно, почти одними губами прошептала Корнелия и непроизвольно потянулась к нему.
Ей казалось, он потянулся в ответ. Всего на мгновение перед тем, как его рука схватила ее за горло так сильно, что она почувствовала, как от боли и нехватки воздуха у нее на лбу вздулись вены. Она даже не успела отшатнуться. Корнелия со всей силы вцепилась в его пальцы, но Адлерберг этого будто даже и не заметил.
– Что угодно?! – дрожа от ярости, прошипел он, склонившись к ее лицу. Корнелия в ужасе сжалась, беспомощно хлопая ртом и пытаясь ухватить хотя бы глоток воздуха. В его синих глазах вспыхнула нечеловеческая ненависть. – Что угодно?! – Питер склонился еще ближе, и его тяжелое дыхание обожгло ей щеку. – Готовьтесь, мисс Нозерфилд! Этот долг вам никогда не отплатить! – Выплюнул он ей в ухо. Его пальцы разжались, и Корнелия с трудом удержалась на ногах, схватившись за горло и со свистом втягивая воздух. Она кашляла, задыхалась и в конечном итоге рухнула на землю от слабости. А когда, отдышавшись, нашла последние силы, чтобы встать на одеревеневших ногах, от Адлерберга уже и след простыл.
Корнелия еще держалась за шею и ощущала болезненные следы от его пальцев, когда спустя время вновь увидела его и то, как к нему подошла хромающая Муна Хейзер, взяла в ладони его лицо, провела пальцами по лбу, а потом обняла. Питер не обнял ее в ответ, он словно окаменел, ничего не замечая и смотря куда-то вдаль. «Мне так жаль, Пит, мне так жаль», – снова и снова повторяли ее губы. За ней подошел Алик и крепко обнял его вслед за сестрой и беззвучно произнес одно-единственное слово – «брат».
– Держись, сынок, – послышался низкий голос Нейка Брея, когда он потрепал Питера по плечу. Рядом с Адлербергом собралось около десятка человек. Все они по очереди подходили к нему, обнимали, брали за руки, повторяли слова сожаления. Питер не ответил ни на одно из них и, лишь когда к нему подошел Андрей, позволил другу притянуть его голову к себе и уткнулся ему в плечо. Его плечи дважды содрогнулись. Андрей сжал его волосы на затылке, что-то разгоряченно прошептал на ухо и по-мужски, в точности как и Брей, потрепал по плечу.
Питер отстранился лишь тогда, когда из дверей Конгресса вынесли очередное безжизненное тело. Он выпрямился и сжал челюсти, делая короткие, неглубокие вдохи. Его глаза были красными, но сухими. Корнелия стояла в отдалении и не могла пошевелиться. Ни Хейзеры, ни Деванширский, ни сам Питер не замечали ее. За все время никто даже случайно не оглянулся в ее сторону. Она тряслась не то от холода, не то от ужаса, но не могла заставить себя перестать на них смотреть. Она смотрела, смотрела, смотрела…
Смотрела, как уносят тело Кьяры Адлерберг. Как к Питеру сбегаются члены семьи, как алеющий рассвет расцветает над горизонтом, как опустошается площадь.
Даже после того дня она видела это снова и снова – каждый раз закрывая глаза, чувствовала болезненные тиски пальцев Адлерберга, сжимающие ее горло, и слышала его дрожащий от бессильной ненависти голос.
Все что угодно?! Готовьтесь, мисс Нозерфилд. Этот долг вам никогда не отплатить!
Она хотела разрыдаться, выпустить всю боль и пожирающий изнутри ужас, но, кажется, тогда, стоя перед Адлербергом на коленях и умоляя его спасти брата, она выплакала все слезы на годы вперед.
Следуя сегодня за Лукасом в резиденцию Брея, Корнелия чувствовала лишь леденящий страх. Она не слышала ни собственных мыслей, ни то, о чем говорили Мария, Кристиан, Андрей и остальные. Оцепенев от ужаса, все несколько часов она неподвижно просидела на месте, до побеления костяшек сжимая в замок под столом ледяные пальцы. Она боялась даже взглянуть в сторону Питера и решилась задержать на нем взгляд лишь раз, когда изъявила желание отправиться к Далми вместе с Лукасом.
На удивление Питер посмотрел на нее без какого-либо выражения. Он обращался к ней с братом, как и ко всем, – в своей привычной, ожесточенно-развязной манере, словно между ними ничего не произошло. Словно в последний раз они встречались у них в резиденции на Родосе. И тогда она поняла, что никому из присутствующих не известно о том, что произошло между ними в Конгрессе. Питер никому не рассказал о том, как она в слезах ползала у него в ногах, как он вытащил Лукаса и из-за этого не успел спасти сестру, как она дала ему свое проклятое обещание. Корнелия никогда в жизни не призналась бы брату в том, как продалась Адлербергу в обмен на его жизнь, а значит, об их с Питером тайне не знала ни одна живая душа.
Все время совета в окружении друзей он вел себя непринужденно, и под конец Корнелия даже перестала чувствовать, как бешено колотится сердце каждый раз, когда через шум крови в ушах до нее доносились обрывки его голоса. В следующий раз она осмелилась поднять на него глаза лишь в самый последний момент перед тем, как он покинул гостиную, когда внимание всех было отвлечено. Их взгляды встретились, и ее тело пронзила острая боль, будто она в мгновение рухнула с большой высоты.
Все что угодно, мистер Адлерберг. Я стану вашей и отдам вам все, что попросите. Я буду должна вам до конца жизни.
Губы Питера перекосились в страшной, презрительной улыбке, будто он слышал ее мысли. Он слегка мотнул головой в сторону больших голографических часов в другом конце гостиной, словно намекая, что ее время сочтено. А потом отвернулся и вышел прочь.
Корнелия почти не могла дышать, даже просто вспоминая об этом. Оставшись одна, она, меряя комнату большими шагами, принялась бить дрожащими пальцами по наручному браслету. Во всем мире существовал лишь один человек, которому она могла рассказать обо всем и не бояться, что раскрытые секреты уничтожат ее раньше, чем солнце зайдет за горизонт. А потому, когда перед ее лицом вспыхнуло долгожданное окно, она принялась лихорадочно диктовать текст сообщения.
Неизвестно, сколько времени у нее осталось. Неизвестно, что сделает с ней Адлерберг и как возьмет с нее долг, не известно, оставит ли после этого ее в живых. После всего, что между ними произошло, Корнелия не сомневалась лишь в одном.
Питер Адлерберг будет счастлив ее уничтожить, и он не успокоится, пока не возьмет свое.