«Фоккер» – хищник, один из первых настоящих хищников в небесах. «Ньюпор» – травоядное. Из тех, что могут врезать копытом, сбросить бомбу в полете или вовремя подсмотреть вражеский маневр, но все же... Не приспособлен он к бою против себе подобных. Кажется, шансы не в мою пользу. Но как часто лис может поймать зайца, который его заметил? Я продолжил лететь по прямой, словно ничего и не случилось.
– Враг! – напомнил Рокоссовский.
– Знаю. Ждем!
Думал, надо будет что-то объяснять, чтобы молодой ефрейтор не нервничал или, не дай бог, не начал трясти самолет, но... Константин Константинович оказался из породы людей, что умеют держать себя в руках. Вот и хорошо.
Немец заходил на нас с высоты. Угол атаки не очень большой, но дополнительного ускорения хватало, чтобы сокращать дистанцию. Так-то «Шпандау» мог бы достать нас и с тысячи метров – в теории. Я как-то видел выкладки, и переход этой теории в практику получался в районе одной сотой процента. Именно поэтому пилоты кайзера предпочитали подбираться ближе. Сотня метров – классика воздушного боя Первой мировой. Элита, как тот же Рихтгофен, Красный барон, работали еще плотнее. Двадцать-тридцать метров, и им хватало одной-единственной очереди, чтобы поразить цель.
Погнавшийся за нами «Фоккер» оказался из последних. Девяносто метров, восемьдесят, а он продолжал сокращать дистанцию, даже не спеша выправлять угол атаки. Упорный. Что ж, еще один удачный вариант, когда он мог бы просто расстрелять боекомплект издалека – вычеркиваем... Дальше тянуть было нельзя. Я потянул РУС влево и на себя. На себя, чтобы компенсировать попытку «Гнома» тут же завалить нас носом в землю, а влево – чтобы начать уходить из прицела «Фоккера». Тот почти сразу повернул следом.
Сразу – для случайного наблюдателя. Для меня, который считал каждое мгновение его реакции, между нашими маневрами пролетела целая вечность. Две секунды! Уйдем, теперь точно уйдем! Как по учебнику!
***
Роман Романович Невинный, он же Немец, стоял, задрав голову, и наблюдал за полетом своего странного взрослого знакомого. Все же он на самом деле странный – ухватился за возможность летать, и даже сама смерть как будто ни капли его не пугала. Неужели это и есть мечта?
– Достанет его германец, ох, достанет! – рядом, точно так же наблюдая за гонкой в небе, замер надоедливый механик с известной фамилией.
– Не достанет, Поликарпов. Зря каркаешь!
– И чего это я каркаю! Вон же, германец снова нагоняет.
– И Старик снова уходит влево, – Немец даже улыбнулся. Насколько же плавно, насколько спокойно это было сделано: он бы так не смог.
– И?
– На две секунды быстрее врага, понимаешь?
– Быстрее, да! Но у того пулемет.
– Значит, не понимаешь. Смотри... Кто выбирает время для начала поворота?
– Старик. В смысле, пилот Крылов. Кстати, почему ты его так называешь?
– Неважно! Первый – Старик. Германец поворачивает следом, отставая на две секунды. Он быстрее, он режет угол, загоняя «Ньюпор» в прицел, но... Почему он еще не попал по нему? Почему даже не выстрелил?
– Потому что твой Старик потом повернул еще раз, уже направо.
– Именно! Снова он выбирал маневр, снова он был впереди германца на две секунды и... Ты же помнишь какой мотор стоит у нас, какой – у «Фоккера»?
– У нас «Гном-Рон», у них «Оберурсель», наверно.
– Не знаю названия, это уже ваша кухня, – отмахнулся Немец. – Главное, оба ротативные, оба при снижении тянут влево, а значит?
– Правый поворот резко не сделаешь! – понял Поликарпов.
– Точно! И так небольшое время, за которое «Фоккер» мог бы взять «Ньюпор» в прицел, сокращается еще сильнее – это раз. А два – обрати внимание, какие маневры делает Старик, а какие германец.
– Наш работает плавнее, – присмотрелся Поликарпов.
– И снова в точку. Плавнее движение – меньше потери скорости. А германец еще и сам себя загоняет: режет угол в начале, потом пытается поскорее выйти со второй дуги. Смотри, всего два повтора, и он уже отстает метров на двести. И теперь...
– Выше начал забираться, – встрепенулся Поликарпов. – Потом снова разгонится и снова же сядет на хвост Старику! Хотя нет...
Он тряхнул головой и под пристальным взглядом Немца включил мозги.
– И что?
– «Фоккеры» не очень быстро высоту набирают – пока он карабкаться будет, Старик совсем далеко улетит. Выходит, это не опасность, это агония, и... Получается, он справился?
Получается, справился. Немец, уже забыв про недавнее раздражение, пожал механику руку, а потом поспешил по своим делам. Сначала к доктору, где без лишних слов получил свое предписание для лечения. Правда, в Ковно, что в свете возможной потери крепости было не лучшим местом для остановки. Но после того, как он набил руку на бреве Старика, Немец не сомневался, что свое предписание он спокойно исправит сначала на Вильно, а потом и на Санкт-Петербург.
В этом мире его настигло странное чувство. Такого не было в будущем, а тут он словно видел возможности заработать. Видел людей, что могли стать инструментами, и тех, кто был бесполезен. Что-то такое, по слухам, умел его отец, и вот... Теперь этот талант проснулся в нем. Единственный, кого не получалось считать – это Старик, но он улетел, и это теперь было совсем неважно. Этот мир еще обязательно ему покорится!
***
Ушли от «Фоккера» как от стоячего, все-таки с аэродинамикой у немецких конструкторов не все ладно. Или дело было в том, что пилот еще не привык к новой машине, не доверял ей, а потому управлял ну уж слишком академично и предсказуемо. В любом случае оторвались и ладно. Я немного сбавил темп, чтобы «Ньюпор» перестало потряхивать, поправил курс, чтобы мы летели строго на юг – и теперь все, ждем Неман.
– Свистит! – закричал Рокоссовский со своего места. Я разобрал только со второго раза.
Потом прислушивался, пытаясь сам вычленить этот звук, и наконец – нашел. Немец, зараза, все-таки разок зацепил нас одной из случайных пуль, и теперь ткань на верхней плоскости крыла примерно в полуметре вправо от фюзеляжа радовала взгляд дырой размером с куриное яйцо. Неприятно, конечно, но деревянные лонжероны и проволочные расчалки не пострадали, на управление одиночная дыра тоже влияла не сильно. На фоне «Гнома» даже незаметно. Было опасение, что она может пойти дальше, но... Я даже привстал, чтобы получше присмотреться: дальше разрыв не шел.
– Лак держит, все нормально! – крикнул я Рокоссовскому и показал большой палец.
Для себя заодно отметил, что в местах касания ткани и каркаса все прошито и проклеено специальными лентами, так что даже если бы эта секция окончательно разошлась, то полностью подъемной силы крыло бы не лишилось. Все было продумано: чем-то похоже на теорию непотопляемости кораблей на море с их изолированными отсеками. Тем не менее, я еще больше сбавил скорость, стараясь подобрать баланс между подъемной силой и нагрузкой на крыло.
Снова летим. Окончательно привыкнув к полету, я начал еще больше крутить головой. И вид вокруг был такой мирный, такой знакомый. Желтые квадраты августовских полей перемешивались с зелеными прямоугольниками лугов и полосками лесов. Все это было натянуто на выпуклости самых разных холмов, добавляя пейзажу флер детской сказки. По крайней мере, пока не показались первые дымы, и почти одновременно с ними не донеслись звуки далекой канонады и винтовочных залпов. Война не давала о себе забыть и вскоре добавила ко всему этому траншеи и тянущиеся куда-то в тыл колонны неизвестного русского полка. Три километра в длину – теперь, после рассказа поручика Котлинского, эта цифра намертво отложилась в голове.