Никто еще ничего не сказал, никого не обвинил, но работающий на немцев мужик забегал глазами и затараторил.
– Все нормально! – частил он. – Никого не застрелили! Жив ваш офицер! Только не надо делать глупостей!
Немцы-охранники в отличие от него так быстро не сориентировались, и один из пленных солдат воспользовался моментом. Прыгнул на ближайшего – раздался еще один выстрел. Крик. Еще крик! Теперь уже все пленные бросились на охрану. Двое сразу упали, словив пули, но остальные добежали, и тут уже стало не до стрельбы. Выстрел! Я упустил из виду того самого первого солдата – он как раз закончил со своим противником, вырвал винтовку и метко попал прямо в грудь одному из немцев на вышке. Еще выстрел – как же точно он стреляет! Даже на самых выгодных позициях охрана ничего не смогла сделать.
– Уходим! Быстро! – стрелок помог своим добить оставшихся немцев, а потом махнул рукой в сторону леса.
Кажется, побег удался. Я невольно выдохнул – болел же за наших – и только потом дошло, что это не фильм, и меня все тоже касается. Это реальность! Тут убивают! К горлу подступила тошнота, но верх опять взяла не раз помогавшая в жизни привычка сначала решать, что делать дальше. Бежать за своими? А свой ли я для них? Вон того же немецкого помощника закололи походя, словно вошь. Оставаться? Тоже мало смысла: никто не станет разбираться, виноват я или нет. Еще варианты? Взгляд метнулся к стоящему на взлетной полосе «Авиатику».
А что? Летать он должен: фюзеляж – только-только осмотрели, двигатель – обслужили, бензин – залили. Если у меня и были шансы как-то выжить и добраться до более-менее спокойных мест, то только по воздуху.
Я медленно поднялся. Сначала на четвереньки, после на ноги, потом сообразил – пригнулся обратно – и со всех ног рванул к самолету. Ветер бросил в лицо запах пороха и крови – я пригнулся еще ниже и еще быстрее зашевелил ногами. До «Авиатика» было метров сто, но за эти сто метров я так выдохся, что сердце, казалось, выскочит из груди. А теперь нужно было как-то завести эту зверюгу... Здесь же еще нет ключей, ведь нет же?
Я запрыгнул на подножку слева от кабины и заглянул внутрь – ничего похожего на ключи не было. Уже легче. Тогда где запуск? Кажется, вон тот переключатель с надписью «Бош» – это магнето. Даешь питание, он дает искру, и если повезет, и хотя бы в одном из цилиндров окажется топливо, то двигатель запустится. На горячую! А вот если остыл... Тогда нужно сначала покрутить винт, чтобы поршни нагнали бензин с маслом в цилиндры. Кажется, так. И откуда только в памяти всплывают эти доисторические подробности?
Книжки деда? Или...
– Хенде хох! – я не успел ничего сделать, как у меня за спиной вырос тот самый немец-пилот. В кожаной куртке, меховых перчатках и шлеме. Взгляд злющий: кажется, он до последнего не собирался рисковать собой, но и допустить угона самолета тоже позволить никак не мог.
– Сдаюсь! – я поднял руки и тут внезапно заметил, как тот самый меткий солдат бежит в нашу сторону.
Мог бы выстрелить – он же так хорошо стреляет – но бежит... Нет патронов? Не хочет привлекать внимание? Да какая разница! Главное, помощь близко, вот только немец тоже что-то почувствовал, начал оборачиваться... Если увидит, подстрелит ведь. Еще один момент, когда нужно решать. Промолчать, сделать вид, что не понял, не успел... Или рискнуть всем. И я начинаю привыкать рисковать.
– Эй! Козлина тупая! А ведь опоздай ты на минуту, я бы точно угнал твой летающий ящик! – я орал все, что только приходило в голову.
И, кажется, сказал слово, которое пилот понял. Точно, французы же в то время как раз дразнили немецких пилотов, называя их самолеты летающими гробами или ящиками. И тут я туда же. Немец дернулся, а потом резко подошел ко мне и врезал прямо под глаз пистолетом. Вышло гораздо слабее, чем у того солдата в лесу, о чем я тоже сразу же и сказал.
– Тебе конец! – как оказалось, пилот не только понимал по-русски, но и даже сам мог что-то выдать. – Скажу, застрелил при попытке бегства. На вас все равно всем плевать.
– Или нет, – я, уже больше не скрываясь, смотрел немцу прямо за спину.
– Вас? – тот обернулся.
И это его «что» оказалось последним в жизни. Солдат с ходу вонзил штык ему прямо в центр груди, затормозил о пилота, и тот сполз на землю, уже не подавая признаков жизни. Еще один труп. Невольно мелькнула мысль, что чем-то это все похоже на старую работу. Там тоже любили мертвецов подкидывать.
– Спасибо, – осторожно сказал я, глядя на своего спасителя и пытаясь понять, чего от него ждать.
– Хорошая работа, – солдат успел заметить, как я отвлекал пилота, оценил и, словно мы встретились где-то на квартире у знакомых, совершенно спокойно протянул мне ладонь. – Поручик Илья Карпович Котлинский, неудачно наткнулся на немцев, попал в плен.
Значит, не солдат, а офицер. Причем офицер, который не побрезговал переодеться в форму нижнего чина, чтобы не выдать себя. И что характерно, его солдаты тоже промолчали. И атаку на конвоиров опять же поддержали без всяких сомнений. Я, конечно, не специалист в военных делах начала прошлого века, но выглядело это довольно необычно. Впрочем, необычность эта говорила только в пользу поручика.
– Иван Андреевич Крылов, – представился я.
– Родственник? – тут же заинтересовался Котлинский.
Я чуть не улыбнулся. Что в моем времени, что тут – вопросы у русских людей, когда я представляюсь полностью, возникают одни и те же. Кстати, насчет времени. Сейчас этот вопрос волновал меня даже больше, чем немецкие крики где-то за лесом.
– Тезка, – ответил я и тут же спросил главное. – Какое сегодня число?
Напрямую год спрашивать слишком подозрительно, а так... Меня по голове били, очень даже логичный интерес.
– Мы одиннадцатого вышли из Ковно, – ответ Котлинского пока не добавил деталей. – Значит, сегодня пятнадцатое.
Прекрасно. А год? Хотя бы месяц? Кстати, Ковно – это где-то в Прибалтике?
– Какие-то новости? А то я... – развел руками, как будто дальше и так все понятно.
– Про падение Варшавы слышали?
– Нет.
– Пятого августа 9-я армия принца Леопольда вошла в город. А вот Осовец еще стоит! У меня там брат служит. И Новогеоргиевск стоит, и Ковно, – голос Котлинского дрогнул. – И если будут стоять дальше, то и фронт удержим.
Ага, значит, сейчас август, пятнадцатое. Год не назвал, но сомнений и так почти нет. Эх, и почему мне не нужно было готовить для ЕГЭ историю? Вот история самолетов, их конструкция и в целом все, что с ними связано – тут я еще разбираюсь, а вот остальное...
– Обязательно удержим, – подбодрил я поручика.
– Удержим, если вы поможете, – решительно кивнул тот, напоминая, что времени у нас не так много. – Я ведь как увидел, что вы к самолету побежали, то сразу решил вернуться. Иначе, прошу прощения, не стал бы рисковать солдатами.
Кажется, тут от меня ожидали возражений. Точно: если мне необычность поручика только на руку, то вот местные от нее вряд ли в восторге. Ну, кроме его подчиненных, которые сейчас как раз окружили и заблокировали здание немецкого штаба, выигрывая нам немного времени. Впрочем, даже так не стоит тратить его зря.
– Понимаю. И что вы хотите? – спросил я.
– Мы будем прорываться к своим по земле, а вы дайте круг на запад, посмотрите, много ли идет немцев...
Я невольно вспомнил те самые первые мгновения в небе после молнии. Сколько я тогда увидел серых колонн, начавших по мне стрелять? Та, что была подо мной... Я летел примерно 100 километров в час, над ней был около половины минуты и пролетел только треть. Судмед – это еще и умение считать, умение анализировать и делать выводы.
– Я не военный летчик, – начал я.
– Это видно, – спокойно кивнул Котлинский.
– До того, как мой самолет подбили, а меня взяли в плен, я видел колонны. Головная растянулась примерно на три километра – это сколько солдат?
– Это все или был кто-то еще? – взгляд Котлинского мгновенно стал ледяным.
– Три километра колонны впереди, потом разрыв, потом... – я снова прикинул цифры.
Высота 400, это я точно помню, до горизонта с нее – километров 70, но это в теории. В реальности уже на пяти колонна становится похожа на серую нитку, а на десяти начинает сливаться с ландшафтом.
– Сколько? – Котлинский подступил вплотную ко мне.
– Я бы сказал, около десяти километров, потом еще разрыв и... Дальше не скажу, но, возможно, еще. Это плохо?
– Очень, – поручик потер лоб. – Скорее всего, вы видели сначала авангард. Полк пехоты да дивизион артиллерии, стандартный порядок. И это было бы не страшно, но дальше... Десять верст4 – это целая дивизия, а если больше, то почти наверняка идет весь корпус. Если немцы бросили такие силы в обход Ковно, и мы их не сдержим – возьмут в клещи... Как с Варшавой же получится! Слышите, Иван, вы должны, вы обязаны долететь до наших и доложить об увиденном!
И вроде бы еще недавно я думал только о том, как бы не умереть, а тут... Накричал на меня этот совершенно незнакомый поручик, а внутри зашуршало, заворочалось что-то давно забытое.
– Куда лететь-то?
– Не знаю, – Котлинский виновато развел руками. – Не знаю, где сейчас линия фронта – просто летите на восток. Если получится, до Седлица, там ставка. Если нет, увидите любой наш отряд – садитесь! Расскажете все им, а они уже дальше передадут. Главное, не терять время!
– А вы? – я почему-то думал, что поручик тоже полетит, но его последние слова... – Разве вы не со мной?
– Своих не брошу, – Котлинский пожал плечами и улыбнулся. – Да и бежал я к вам больше предупредить, чтобы не взлетали на восток. Там у немцев стоят две зенитные пушки. «Флаки», три дюйма. Своих-то они пропускают, а вас... После устроенного шума точно собьют. Просто на всякий случай: германец на второй год войны пошел нервный. Так что разворачивайте самолет на запад, потом дадите круг и... Мы прикроем, пока повыше не заберетесь.
И я неожиданно увидел все последние события в другом свете. Еще недавно казалось: был бы я пошустрее, и тот немец-пилот меня бы не подловил. Сам бы все сделал, сам бы улетел... А оказывается, если бы я его опередил и успел взлететь, то уже был бы мертв. Тело попробовало пойти вразнос, но к тридцати пяти нервная система уже успела атрофироваться, и волнение вышло... так себе. На троечку.
– Ваше благородие! – к нам подбежал один из солдат. – Мы провод перерезали, но у штабных где-то запасной был проложен. Вызвали подкрепление, тут минут десять им идти. Степан и Василий их шуганут, чтобы не спешили, но времени все равно почти нет.
– Подожгите штаб, – скомандовал Котлинский. – Пусть им будет чем заняться помимо того, чтобы козни плести.
– Крутите винт, – а я запрыгнул в самолет.
Чем быстрее взлечу, тем больше шансов будет у бывших пленников, чтобы уйти. Вот сейчас уже надо поспешить не только ради себя, но и ради них. Поручик тем временем несколько раз медленно провернул винт, помогая маслу и бензину разойтись по цилиндрам. Я же за это время нашел рычаг качества смеси и топливный кран... Насоса не было: похоже, тут бензин должен стекать в двигатель самотеком. Не очень технологично, зато гравитация не сломается.
– Контакт! – крикнул Котлинский.
Теперь мне нужно ответить.
– Есть контакт! – рявкнул я и щелкнул магнето.
Котлинский еще раз дернул винт – на этот раз резко, сильно, умело, но двигатель словно не заметил этого. Еще раз контакт! Молчит зараза! Топливо же выставил, винт покрутили – что тебе еще надо, фашист гребаный! И, кажется, немного мата оказалось тем самым последним недостающим фрагментом – немецкий движок дернулся, чихнул и после этого уже начал довольно бодро тарахтеть. Взгляд тут же заметался в поисках датчика температуры воды в радиаторе – они тут все были натыканы где попало. Нашел, теперь нужно будет следить еще и за ним.
Солдаты тем временем развернули «Авиатик» носом на запад.
– Тут дороги всего метров триста, но должно хватить, – Котлинский, судя по всему, немало понимал в самолетах, и я решил ему довериться. В начале века, конечно, двигатели еще очень слабые, но... И бипланам нужно гораздо меньше места, чтобы оторваться от земли. Все-таки пусть нижнее крыло и мешало набирать скорость, но вот подъемной силы давало с запасом.
– Хвост придержите вначале, сколько сможете, – я только сейчас обратил внимание, что вместо заднего колеса к самолету приделан самый обычный штырь. Пока стоит, не особо заметно, но при разгоне, пока не наберу скорость, он же чуть ли не пахать землю будет.
– Сделаем, – кивнул Котлинский.
Пора было взлетать, но... Что-то еще царапнуло где-то на краю сознания.
– Стоп! – я чуть не заглушил самолет. – У меня же сумка была, когда меня взяли. Там очень ценные вещи, которые не должны попасть к немцам.
Эвакуационный набор – это, конечно, не инопланетные технологии, но в начале века может подсказать нашим врагам очень нехорошие идеи.
– К немцам уже не попадет, – Котлинский указал куда-то мне за спину.
Я обернулся – там на месте немецкого штаба уже взбиралось под самую крышу ярко-красное пламя. Ну, логично... Куда нести что-то ценное, как не туда. А теперь, когда штаб подожгли, от последнего привета из моего времени уже точно ничего не останется.
– Тогда... Начинаю, – я потянул рычаг, снимая самолет с тормоза, и тот начал медленно разгоняться.
По сравнению с «Цессной» – очень медленно. Поручик, решивший лично удерживать хвост самолета, без особых проблем сохранял этот темп метров десять. Потом начал отставать, но и хвост уже сам почти не касался земли... В этот момент я неожиданно вспомнил, что еще забыл спросить.
– Илья! Илья Карпович! – заорал я, стараясь перекричать расстояние и шум мотора. – А вы тут двух молодых людей, парня и девушку, в странной одежде не видели?
– е... идел...
Вот и все, что получилось расслышать. Потом самолет оторвался от поручика. Быстрее, еще быстрее: поймавшие воздух крылья начали компенсировать тысячу и одну яму, украшавшую эту взлетную полосу. Кто-то скажет – недоработка. Я же сейчас понимаю – очень важный индикатор того, что самолет готов отрываться от земли. Чем быстрее ветер бил в щиток передо мной, тем жестче ощущался штурвал.
Тахометр дошел до 1200 оборотов – спидометра не было, так что приходилось полагаться только на тряску да на него. И вот показатели перестали расти. Еще метров двадцать я давал самолету шанс проявить всю свою мощь, а потом все-таки потянул ручку высоты на себя – тут в отличие от «Цессны» она не встроена в штурвал и на самом деле просто ручка. Чем-то даже похоже на РУС боевого самолета.
– Лети! – я закричал на «Авиатик», который что-то слишком долго думал, и...
Рывки окончательно ушли. А значит, получилось – я самостоятельно смог взлететь. Второй раз за день, второй раз за последние пятнадцать лет. Вот только как же эти разы отличались. В «Цессне» с закрытой кабиной, с мощным двигателем, с которым сразу можно было задирать нос в небеса, и тут...
Ветер бил по ушам, было слышно, как скрипит ткань на крыльях и гудят растягивающие их тросы. А еще движок. Только каким-то неведомым чутьем я понял, что он пока не потянет ни одного серьезного маневра, и до самого конца прямого участка летел в метре от земли, и только там, разогнавшись на глаз где-то до 90 километров, почувствовал, что вот теперь «Авиатик» способен набирать высоту. Вверх!
Я помахал крыльями поручику и его солдатам и снова полностью сосредоточился на полете. Все-таки какие же тут странные ощущения. Оглушающий шум мотора, забивающий ноздри запах масла и врезавшийся в уголок губ какой-то жук, чьи лапки до сих пор дергаются, но нет ни мгновения, чтобы его стряхнуть – это с одной стороны. А с другой – настоящий панорамный обзор во все стороны и чувство скорости, чувство самолета, когда ты ощущаешь вибрацию и напряжение каждой плоскости крыла, каждого троса.
– Да-а-а-а-а! – я закричал.
Как в тот раз.
– Я лечу!
Тоже как в тот раз.
А вот что отличалось – теперь у меня было дело. Пока непонятное для меня самого, но я поверил в слова Котлинского, поверил в важность увиденного мной для армии, для России. Примерно про это мне когда-то рассказывали и отец, и дед... И вот я, пусть и какими-то неведомыми путями, смог стать как они. Может, ненадолго, но стал!
***
Поручик Котлинский проводил взглядом этого странного пилота. Когда его только подложили к ним, большинство решило, что это какой-то лазутчик от немцев. Подслушать их планы, вызнать секреты, но... Уж больно натурально он блевал, да и слишком необычно выглядел для того, кто должен был сойти за своего и не вызывать вопросов.
Во-первых, слишком старый для нижнего чина, которого он якобы изображал. Во-вторых, его одежда! Синие шахтерские штаны – допустим, но вот обувь – очень дорогая, с ровным швом, хотя по размеру и как будто чуть больше, чем нужно. Кстати, если бы не офицер, командовавший доставкой пленника, то обычные солдаты уже бы давно сняли такую ценность. И куртку тоже. Она на вид тонкая, но зато норфолкского английского кроя, из необычной яркой ткани. Очень странный комплект, который за раз не надел бы ни один разумный человек.
Впрочем, когда оказалось, что чужак – пилот, все сразу встало на свои места. Эти-то любители рисковать жизнью никогда не упускали возможности приодеться и привлечь к себе внимание. У Котлинского была пара друзей, которые раньше увлекались спортивными полетами, и невеста... От последней мысли поручик поморщился и поспешил переключиться на дела.
– Последний залп и уходим! – крикнул он.
– Куда? – ефрейтор Кузин потер доставшийся ему после драки с немцами фингал.
Впрочем, хорошо, что только фингал, и так столько людей потеряли. И из их отряда, и из приданного взвода. В разведотделении штаба 2-й армии за такое по головке точно не поглядят, а если слухи доберутся до генерал-квартирмейстера Рябикова, то как бы и до разжалования не дошло. Впрочем, плевать: если информация о наступлении немцев подтвердится, это все грехи спишет, но... Ее именно что нужно подтвердить.
– На запад, проверим все, о чем нам тут пели, – Котлинский махнул рукой, задавая направление.
Сначала, впрочем, они свернут в сторону России, якобы за самолетом, который присматривает для них путь. Но вот потом, когда немцы решат, что их раскусили, можно будет и круг сделать. Помог им Крылов, даже улетев, ой как помог. Кстати, и ведь подходит ему фамилия: взлетел четко, уверенно, без страха. Даже жалко немного, что такой пилот – и из нижних чинов, а значит, вряд ли когда-нибудь сможет реализовать свое призвание. Котлинский вспомнил, как тот глотал окончания слов, как мягко выговаривал буквы – сразу чувствовался недостаток классического образования, без которого, увы, пилота никогда не примут за своего ни в одном авиаотряде.
Так что судьба Крылова – сгинуть без славы где-то в пучине этой бесконечной войны. Разве что... Додумать эту мысль он не успел: воспользовавшись тем, что его солдаты отошли со своих позиций, из горящего штаба выскочил небольшой отряд. Четверо солдат, парочка писарей и высокий худой офицер с погонами гауптмана. Последний прижимал к груди необычную сумку из ярко-оранжевой ткани – похоже, именно о ней так беспокоился Крылов перед отлетом. Мелькнула мысль: может, догнать?..
Нет! Котлинский не мог придумать ничего, что оказалось бы важнее сведений о новом немецком наступлении. Тем более всего лишь у нижнего чина, пусть и необычного. Поэтому пусть немцы бегут, а они займутся своим делом. Придет время, и еще каждый из тех, кто ступил на русскую землю, ответит за это.
***
Через полчаса полета эйфория стала спадать. В «Авиатике» было безумно холодно. Без кабины, на ветру, тело начинало дубеть. Эх, надо было не брезговать, а снять с того пилота если не кожанку, то хотя бы перчатки и шлем. После полосы дождя я еще и промок, а после небольшого облака, куда залетел буквально на пару секунд, досталось еще и нервам. Это в «Цессне» я мог положиться на авиагоризонт, а тут...
Белесая темнота, забитый нос, инстинкты завыли и потребовали хоть штурвал выкрутить, хоть руль высоты дернуть. Только огромным усилием воли удалось побороть все это и выдержать прямую. А то ведь повернешь не туда, а в облаке даже и не поймешь, что уже летишь не прямо, а носом к земле. Или другая опасность: начнешь крутиться, потеряешь скорость, запаса которой и так очень и очень немного, и тоже штопор.
В итоге, когда внизу мелькнули укрепления, а над одной из палаток за ними бело-сине-красный флаг, я выдохнул с облегчением и сразу же без долгих раздумий пошел вниз. Русские, свои... Я заранее приметил дорогу, на которую будет удобно приземлиться, и чуть не упустил из виду некоторые странности. Во-первых, желтый квадрат с каким-то черным пятном в левом верхнем углу флага – это точно моя Россия? А во-вторых, эти солдаты, как и немцы недавно, начали задирать в небо свои винтовки.
Чего это они?!
Спросил и сразу же понял. Я же лечу на чужом самолете, даже не догадался намалевать на нем хоть какой-то свой знак, неудивительно, что меня приняли за врага. Повезло, что тех неизвестных зенитных «Флаков», о которых говорил Котлинский, тут нет... В этот момент по мне заработал пулемет. Накаркал. И ведь шанса набрать высоту уже нет. Мозг холодно оценил возможности немецкого двигателя и вынес вердикт: полезу вверх – считай, замру на месте. Идеальная мишень, так что вниз и только вниз. Это позволило почти сразу выйти из сектора обстрела пулемета: там явно рассчитывали, что я буду до последнего держаться за высоту. Сюрприз.
А вот солдаты палили все активнее и активнее. Пока везло, что попасть по цели в воздухе довольно непросто. Очень хотелось наклонить нос пониже да спуститься побыстрее, но... Стоило повести ручку высоты слишком резко, и «Авиатик» начинало трясти как припадочного. Какая-то часть сознания припомнила все, что я когда-то читал про древние самолеты, и оценила – логично. С профилем биплана – больше 10-12 градусов, и воздух начинает срываться с верхней плоскости крыла. Надавишь, и самолет моментально потеряет управление.
Поэтому отсутствие маневра вертикального пришлось компенсировать маневром горизонтальным. Разворот в одну сторону, в другую – я забирал как можно больше на север, чтобы сесть там, где меня сразу не прикончат. И ведь только под обстрелом пришла эта здравая мысль. Как обычно, опосля... К этому моменту несколько пуль уже задели крылья, но тут сработал еще один плюс хлопчатобумажных самолетов. Даже с десяток подобных дырок не сильно повлияли на летные возможности «Авиатика», и с каждой секундой я был все ближе и ближе к новой цели.
Вот последний стрелок скрылся за деревьями, и я направил самолет уже прямо вниз. Мелькнуло животное желание сбросить скорость еще больше, раз уже она теперь не так нужна, но 70-75 километров – это мой минимум. На ней подъемной силы еще хватает, чтобы держать самолет в воздухе. Нет – будем уже не лететь, а падать. Поэтому плевать на ветер в лицо, плевать на начавший захлебываться двигатель – уже некогда следить за маслом и водой. Теперь просто вниз, просто нацелить нос на край какого-то заброшенного поля. Немного поднять в последний момент и... Вторая моя посадка в отличие от первой оказалась мягкой. Двести метров пробега, врезавшийся в землю и притормозивший меня задний штырь... Как оказалось, от него даже бывает польза.
Наконец, самолет замер. Я поспешил вылезти наружу, чтобы подготовиться к прибытию погони. Нарисовать флаг? Не успею. А вот скинуть одежду, снять уже совсем не белоснежную майку, привязать ее к палке из разбитого и так и не починенного забора... Вот теперь шансы на то, что меня не пристрелят между делом, стали достаточно большими, и я, выдохнув, начал ждать появления погони.
Та задержалась всего минут на пять. Отряд из десятка всадников вылетел из леса так скоро, что становилось понятно: эти отправились ловить меня чуть ли не раньше, чем я сам сюда свернул. Умные, и это хорошо, с такими будет проще договориться.
– Свои! – заорал я заранее и замахал флагом изо всех сил.
Кто-то в меня все-таки пальнул.
– Свои! – я пригнулся и заорал еще громче. Вроде бы стрелять перестали.
Всадники подлетели вплотную. Часть задержалась, выдерживая дистанцию, а двое чуть не врезались в самолет и, прямо на ходу выпрыгнув из седел, принялись меня крутить. Да твою мать!
– Свои! – снова заорал я. – Сбежал из плена! Угнал самолет! И у меня важное сообщение для ставки от поручика Котлинского!
В ответ прилетел удар по морде. Бесит! Не выдержав, я выругался так грязно и долго, как уже давно себе не позволял. Впрочем, давно меня так и не били...
– Свой, говоришь? – старший нагнавшего меня отряда выехал вперед, то ли убедившись, что тут больше никого нет, то ли среагировав на неповторимую игру слов и выражений. – Как зовут? Как сбежал?
Я выдохнул. Наконец-то разговор начинал принимать нормальный оборот, но тут самый последний из нагнавших меня всадников спрыгнул на землю, подбежал ко мне и, растолкав еще мгновение назад уверенно крутивших меня солдат, прижал к груди изо всех своих немалых сил.
Судя по погонам, как у Котлинского, это был какой-то поручик.
– Ты... Это же ты! – шептал он и, кажется, даже плакал.
– Что происходит? – я смотрел на безусое, раскрасневшееся и совершенно незнакомое мне лицо и ничего не понимал.
– Старик, – выдохнул поручик, и вот тут у меня свело горло.
– Что? – я не мог поверить.
– Старик! Это же ты, Старик? А это я, Немец. Помнишь же, молния, удар... Я очнулся в этом теле, а ты... Ты совсем такой же, как был! Только вместо нормального самолета это убожество. Но ты – это точно ты!
Передо мной был совершенно чужой человек. Но то, как он меня называл, как говорил, какие слова использовал – это определенно был тот самый Немец из будущего. Вот тебе и весь сказ.