Глава 1


В кабинете несколько секунд было очень тихо. Я спокойно потягивал кофе, не глядя на главу рода Лопухиных. Он не требовал от меня доказательств, не упорствовал. Он давал моим словам осесть достаточно глубоко, чтобы я не ринулся в атаку сразу.

Кофе, кстати, оказался неплохим. Крепким, в меру сладким, с нужной ноткой жареных зёрен, но без гари — ровно то, что по душе мне лично. Лопухины действительно подготовились к моему визиту. По крайней мере, изучили мои вкусы.

Глава рода приготовился говорить, и я специально зажёг глаза целительским пламенем. Чтобы он понимал, что я увижу, если он решил соврать.

— К сожалению, исполнитель мёртв, ваше сиятельство, — проговорил Алексей Максимович. — И уже довольно давно. Савелий Сергеевич был нашим лучшим специалистом по тонким воздействиям. Но возраст убивает всех, даже самых лучших. Ваша матушка была последней, с кем он работал.

Я внимательно следил за ним и сейчас видел, что Лопухин говорит правду. Или свято в неё верит, настолько, что принимает за истину. Реакции организма можно подделать внешне, но не когда тебе просвечивает мозг человек, который его и собирал из обломков.

— Удобно, Алексей Максимович, — поставив чашку на блюдце, заметил я. — С трупами легко спорить — мёртвые не могут возражать против ваших слов.

— Понимаю, как это выглядит, ваше сиятельство, — склонил голову Лопухин. — И понимаю, почему вы нам не доверяете. Но я могу предоставить оригиналы документов, где представитель Шереметевых обсуждал с Савелием Сергеевичем тонкости этого заказа. К своему стыду также признаюсь, что изначально хотел назвать одного из тех, кто предал меня, мёртвую паршивую овцу, на которую можно повесить почти всё. Но потом поднял архив Савелия Сергеевича и нашёл документы, подтверждающие правду. После этого скрывать её стало бессмысленно.

Что ж, я видел, что он ответил честно. И от этого становилось только тяжелее.

Одно дело, когда тебе выдают виновника, которому ты можешь со спокойной душой отомстить. И совсем другое, когда мстить уже некому. Да, Лопухины по-прежнему виновны, но это уже не та вина. Впрочем, это не значило, что я закончил с Алексеем Максимовичем.

— Вы уже были главой рода? — после короткой паузы спросил я.

Он мог бы попытаться оправдаться тем, что ещё не знал всех тонкостей, что не вошёл в силу, как первый в роду. Но Алексей Максимович прекрасно понимал, что я увижу ложь, а потому, даже если бы хотел, не смог бы соврать. Просто чтобы сохранить свою жизнь.

— Был, — подтвердил тот. — И предвосхищая ваш следующий вопрос, я знал об этом заказе, и что его приняли. Но исполнение шло через другую ветвь Лопухиных, и тогда мне было выгоднее не спрашивать, чьими руками он работает. Поэтому я и говорю с вами, ваше сиятельство, вы спасли мне жизнь. И я буду предельно честен — в то время в семье Лопухиных был сложный период, когда мне приходилось бороться за место главы. Не так, как в момент, от которого вы меня спасли, но политически…

Он замолчал, давая мне осознать окончание фразы за него. В другой жизни я бы не понял, что именно Алексей Максимович сделал, чтобы преодолеть этот момент слабости. Но я уже восемнадцать лет живу в мире аристократов и дворян, так что прекрасно представляю, что хотел сказать глава Лопухиных.

— Вам нужны были Шереметевы, чтобы удержаться на плаву?

— Именно, — кивнул Алексей Максимович. — Юрий Петрович дал мне достаточно веса в роду Лопухиных, чтобы я встал у руля так крепко, как только возможно. Понимаю, что это не снимает с нас вины, но так и было.

Я погладил край чашки пальцем.

— Почему воздействие не спало со смертью Савелия Сергеевича? — уточнил я.

— Потому что ментальная магия не похожа на другие, ваше сиятельство. Она самоподдерживающаяся. Если менталист вложил в голову цели нужные мысли или эмоции — дальше они воспринимаются человеком, как собственные. Другой менталист может снять воздействие, но результаты влияния всё равно останутся. Конечно, многое зависит ещё и от предрасположенности цели к определённым воздействиям.

— То есть?

— Убедить алкоголика, что он может выпить ещё стаканчик, не сложно. А вот заставить человека сделать то, что ему изначально не свойственно — тут нужна очень тонкая работа. Нельзя сказать храбрецу, что теперь он трус. Его организм работает иначе. И там, где трус застывает в силу химической работы органов, нервной системы и прочих факторов, храбрец всё равно рвётся навстречу угрозе.

Я кивнул, давая понять, что услышал. За время разговора я так ни разу и не моргнул, продолжая освещать кабинет зелёным пламенем целительского дара.

— С матушкой было так же?

— Да, Савелий Сергеевич потратил на работу несколько суток, — подтвердил Алексей Максимович. — Ему потребовалось посетить больше семи приёмов, где присутствовала Анастасия Александровна, чтобы закончить систему, которую он потом активировал и больше не оказывался рядом с вашей матушкой. Отложенный запуск произошёл позднее, поэтому никто не связал происшествие с нами. Искали не в том временном окне.

Он говорил всё это не спокойно, хотя голос не дрожал. Я улавливал его страх не только взором, но и по запаху. Тело главы рода Лопухиных держалось на одной только воле. Алексей Максимович прекрасно понимал, что стоит мне только пожелать, и он не просто умрёт. Нет, хозяин этого кабинета доподлинно знал, что я оставляю людей калеками, которые неспособны управлять собственными телами.

И это его пугало.

— Ваш дар так и не вернулся? — спросил я.

— Нет, — совершенно спокойно ответил глава рода менталистов. — Мы уже подтвердили сами. Участки мозга, которые вы восстановили мне, как простецу, отвечали за дар к менталистике. Однако там уже ничего нельзя было сделать — яд был направлен именно на них, специальная отрава против менталистов. Теперь я обычный человек и ничем не могу вам навредить. В каком-то смысле это даже похоже на месть, хоть вы и не желали тогда со мной расправиться.

И я почувствовал лёгкое облегчение. Он всё ещё был виноват в том, что позволил члену семьи взять заказ на мою мать. Но он уже получил часть своего наказания. Часть, но не значит, что всё. Не значит, что я прощу двадцать лет мучений собственной матери просто потому, что Алексею Максимовичу стало чуточку неудобнее управлять кланом Лопухиных.

— Я жду от вас документы, Алексей Максимович, — допив кофе, объявил я. — Потом мы вернёмся к разговору.

Он кивнул, и когда я уже начал подниматься, глава рода Лопухиных бросил мне фразу, как гранату под ноги:

— Я не могу снять воздействие на вашу матушку, ваше сиятельство. Но Василий может.

Я остановился на середине движения и снова опустился в кресло.

— Что это изменит?

Он сложил руки на столешнице.

— В случае Анастасии Александровны исчезнут установки на отсутствие амбиций к власти и влиянию. Исчезнет блокировка желаний сблизиться с людьми, с которыми ей ранее казалось невозможным поддерживать отношения. Личность останется нетронутой, но постоянное давление будет убрано. И Анастасия Александровна сможет жить дальше.

Я прекрасно понял, ради чего он это предлагает и почему выбрал именно этот момент. Потому что если я соглашусь… Нет, если матушка согласится, долг Лопухиных перед Корсаковыми станет намного меньше. А значит, вероятно, я не стану убивать всех, и род менталистов выживет.

— Это будет решать матушка, Алексей Максимович.

— Разумеется, ведь вы не глава рода Корсаковых, — легко согласился тот. — А речь идёт о том, чтобы сознательно подпустить к себе менталиста из семьи, которая однажды уже повлияла на вашу матушку. Такие вопросы не решаются за пять секунд. Но предложение остаётся на столе.

Он поднялся со своего кресла, всё ещё опираясь на трость. Я не стал комментировать это представление. Мне его показная травма не мешала. А Лопухин, похоже, просто привык ходить с тростью.

Глава рода открыл один из шкафов у стены и вытащил оттуда пухлую папку. Старую, но хорошо сохранившуюся. Внутри было настолько много листов, исписанных от руки, что Алексей Максимович с трудом удерживал её пальцами.

— Это первая часть архива Савелия Сергеевича, ваше сиятельство, — объявил он, кладя передо мной документы. — Остальное будет доставлено из его личного родового имения через трое суток. Как вы понимаете, я не храню все личные записи каждого родственника, тем более умершего почти полтора десятилетия назад.

Я кивнул, всё ещё не глядя на папку, а Лопухин вытащил ещё одну из ящика стола.

— А здесь информация по вашему отцу, ваше сиятельство, — пояснил Алексей Максимович. — Василий хотел отдать вам именно её в качестве платы за моё спасение. Я же считаю, что вы имеете право знать в любом случае. Тем более что Владимир был не просто так выбран в качестве супруга для вашей матушки.

Это известие зацепило меня ровно так, как он рассчитывал. Намёк был услышан, и несмотря на всю мою ненависть к донору спермы, который дважды оплодотворил нашу матушку, пока она была одурманена, я прекрасно понял, что Лопухин имеет в виду.

Раньше я считал, что он просто мудак, который воспользовался шансом, чтобы оплачивать свои долги. А теперь выходит, что он такая же жертва, как и наша мать. И по крайней мере взглянуть на него сейчас может быть не такой уж плохой идеей.

— Его специально сделали таким?

— Как и у многих больших кланов, у Лопухиных было много людей, которых держали под контролем, чтобы использовать в нужный момент именно тот тип человека, который будет нужен для работы. Просто мы использовали для контроля другие методы.

Я кивнул, не показывая своего отношения.

— В таком случае поговорим через три дня, Алексей Максимович.

* * *

Дамский салон «Пастила».

Екатерина Владимировна прибыла первой. Это она узнала совершенно неожиданно, но ничуть не обиделась. Маргарита Ивановна встретила её лично и тут же увела по завешанным кисейными полотнами коридорам в отдельную кабинку.

— Как же я рада тебя видеть, Катя! — сообщила Ростова, обнимая Корсакову. — Сто лет никуда не выбирались. Пока посидим вдвоём, ещё должны девочки приехать, к нам присоединиться.

Екатерина Владимировна кивнула, не скрывая улыбки.

— Я и сама рада выбраться, — поделилась она. — А то у меня дома то бесконечные уроки, то бесконечная бытовая суета. Устала уже, если честно, становиться хорошей девицей из благородной семьи. Так теперь ещё и графский титул прибавился, а это новый слой этикета, совсем другой гардероб…

Она махнула рукой, одновременно жалуясь на сложности жизни и в тот же момент напоминая, что Корсаковы получили титул. Маргарита Ивановна уловила этот намёк и улыбнулась чуть ярче.

Удивительно, но жизнерадостная младшая Корсакова действительно была её подругой. Да, младше, да, немного инфантильной. Но какой благородной девице когда мешала инфантильность? Тем более что в каждой женщине, даже ещё маленькой, должна быть своя изюминка.

— Как я тебя понимаю, Катя, — кивнула Ростова. — Меня вот дедушка взялся учить политике. И, честно тебе признаюсь, лучше бы я ещё раз окончила гимназию. Столько всякой информации в голове нужно держать, что я порой думаю, не бросить ли всё и не выскочить замуж за первого встречного.

Они негромко посмеялись. Потому что обе прекрасно понимали — ни одна, ни вторая не собирается бросать то, чем занялись. А немного кокетства никому не повредит.

— Кого ты ещё пригласила? — уточнила Екатерина Владимировна.

— Никитину, Стародубцеву, Строганову, — легко перечислила Маргарита Ивановна. — Не хочу набирать лишних людей, от них нужно постоянно прятаться и ждать удара в спину в самый неудачный момент. Ты вот слышала, что Козловская недавно была сфотографирована в момент, когда открывает рот, чтобы кусочек шоколадного торта съесть?

— Так она там торт ест?! — прыснула от смеха Корсакова. — А выглядит так отвратительно, я её даже не сразу узнала.

— Конечно, торт-то обрезали, — подтвердила Ростова. — И главное, что выложила это фото её дорогая подружка, Танечка.

На секунду Екатерина Владимировна застыла.

— Серьёзно? За что?

— Козловская у Пеньковской мальчика увела на балу, — отмахнулась Маргарита Ивановна. — Один танец всего, и они вроде как помирились между собой. А потом Пеньковская тайком сделала снимок, и это фото теперь летает по всей сети, и его не вырвешь оттуда уже никаким образом. Так что никаких посторонних сегодня, только хорошая компания девиц, которым я доверяю лично.

Корсакова кивнула чуть медленнее. Она прекрасно осознавала, что ей необходимо выходить в люди после похищения. Что она не может всю жизнь просидеть дома, прячась от мира. Но пока что в толпы на приёмах и балах её не тянуло. А вот такая камерная встреча вполне годилась для возвращения в социум.

Да и действительно усталость от постоянных тренировок и обучения магии накапливалась. А универсальный маг не то же самое, что целитель, который может сутками бегать свежим без отдыха и сна, на одном даре.

Они заказали себе по клубничному коктейлю, к нему воздушные пирожные, сладкие ровно настолько, чтобы хотелось запить вкусненьким, но при этом не терпким. И пока ждали заказ, успели обсудить практически всех знакомых.

Екатерина Владимировна ощутила себя уже вполне отдохнувшей. И в этот момент подъехала Инна Витальевна Никитина.

— Ваше сиятельство, — обратилась она первой к равной по титулу. — Рада видеть.

Младшая Корсакова поднялась из-за стола и коротко обняла её.

— Просто Катя, как раньше, — ответила гимназистка.

— Инна, как раньше, — с улыбкой отозвалась Никитина.

Обе поцеловали воздух у щеки, и только после этого Инна Витальевна повернулась к Ростовой.

— Маргарита Ивановна, благодарю за приглашение.

— Мне приятно, что вы сочли возможным его посетить, ваше сиятельство, — отозвалась та. — Садись, Инна, мы уже заказали на всех.

Графиня обвела взглядом стол, как будто только сейчас его заметила. И села со стороны Ростовой. Специально, чтобы не превращать половину стола в аристократическую. А так остальным будет комфортно, и никто не почувствует себя отделённым титулом. Иначе получилось бы дворянки против аристократок, а так была видимость равенства благородных девиц.

— Простите, что опоздала, — ничуть не извиняющимся тоном произнесла она. — Всё никак не могла выбрать, в чём прийти. Впрочем, в последнее время это становится проблемой для всех благородных дам. Сезон заканчивается, новинок нет, а всё, что уже отгремело, будет выглядеть повторением, и кто-нибудь обязательно решит, что Никитины обеднели. Такая морока.

Ещё одна колкость за столом к тем двум, которые ранее выложили друг другу Корсакова и Ростова. Чтобы перебрать даже только достойные коллекции, нужно потратить огромные деньги, и раз Инна всё уже переносила, значит, у Никитиных действительно нет проблем со средствами, и к тому же графиня настолько популярна, что успела за лето надеть каждое из платьев.

— И не говори, — поддержала её Екатерина Владимировна. — Но я уже видела каталоги на осень. Там будет несколько интересных идей.

— Откуда?

— У моего преподавателя универсальной магии дочь работает в модном доме, — махнула вилкой над пирожным Корсакова. — Так что я уже кое-что присмотрела. Так, исключительно для себя.

Глаза второй графини за столом загорелись настоящим азартом.

— Ты же поможешь подруге?

Ростова беззвучно улыбнулась уголком губ, который был незаметен со стороны Никитиной. Она прекрасно понимала, что их короткий союз мог распасться после того, как Анастасия Александровна отказала Виталию Владиславовичу. И сейчас Инна делает то же, что и сама Маргарита Ивановна — входит в круг сестры будущего императора.

— У меня есть несколько эскизов, которые можно показать, — легко кивнула Екатерина Владимировна, с таким видом, как будто не понимала подоплёку разговора.

Но Ростова не обманывалась. Катя уже была не той девчонкой, которую Миронов мог похитить. Теперь перед ней сидела молодая, но очень талантливая волшебница. И пока никто не знал, насколько сильна Екатерина Владимировна, все вокруг будут думать о ней в неправильном ключе.

Потому что универсальная магия не только дар, но и определённый тип мышления, позволяющий с ней работать. Прежде младшая Корсакова пренебрегала своим врождённым талантом, но теперь, когда начала его применять, это была совсем иная девица.

— Я с радостью посмотрю, — с благодарностью склонила голову графиня Никитина.

И вечер продолжился.





Глава 2


Кремль, личные покои её императорского высочества.

Екатерина Юрьевна вошла к дочери в простом домашнем платье. Естественно, таковым оно было только для членов правящего рода. Потому что на нём хватало и драгоценных камней, и золота, не всякая аристократическая семья позволяла себе такие наряды, а для государыни это был наряд для передвижения по крылу рода.

Дарья Михайловна сидела в кресле, поджав одну ногу под себя, и разбирала служебные документы. Волосы наследницы престола были влажными после душа и лежали на плечах, придавая ей совершенно неделовой вид. Простая блузка и муслиновая юбка дополняли образ.

Её императорское величество машинально отметила, как её дочь выросла. Сейчас перед Екатериной Юрьевной была не её маленькая девочка, какой она видела Дарью до последнего момента. Нет, даже с мокрыми волосами, в простой одежде, в этой легкомысленной юбке — это была наследница престола.

То, чего Железная Екатерина так боялась, стараясь оградить единственного ребёнка от слишком раннего взросления, случилось именно потому, что императрица пыталась от этого уйти.

Её императорское высочество отложила ручку, которую до этого вертела в пальцах, и впервые взглянула на мать.

— Я слушаю.

И всё. Никаких «здравствуй, мама», никакого «добрый вечер». Только холодное, ледяное «я слушаю», в котором слишком явно звучали нотки самой Екатерины. Те самые, благодаря которым она после гибели мужа стала Железной. И теперь перед ней, поджав под себя ногу, сидела её молодая копия.

Только в отличие от самой государыни её дочь не была трусихой.

— Я пришла поговорить, — объявила Екатерина Юрьевна.

— Говори.

— Не нужно общаться со мной так, будто я прокажённая, Дарья Михайловна. Я всё ещё твоя мать и государыня.

Наследница престола улыбнулась.

— Конечно, ваше императорское величество. Чего изволите приказать, ваше императорское величество? — абсолютно ледяным тоном спросила она. — Выберете мне нового жениха, потому что этот вам уже не нравится? Постойте, ваше императорское величество, но вы ведь с самого начала хотели, чтобы Иван Корсаков лишь изображал моего фаворита. Но не стал супругом, верно?

— Ты слишком молода, чтобы понимать всё, что происходит на самом деле.

Дарья Михайловна кивнула, отчего её влажные волосы уронили несколько капель воды на блузку.

— Именно поэтому я научилась читать документы, ваше императорское величество, — проговорила наследница престола. — В них написаны факты. Вы же сами определили меня служить в прокуратуру. Удивительно, что в ней нашлись достойные преподаватели, которые решили, что раз наследницу престола прислали к ним, значит, нужно учить на совесть.

Каждое слово, которое она говорила, каждое подчёркнутое «вы» царапало императрице сердце. Но она не подавала вида. Слишком много лет Екатерина Юрьевна провела в Кремле, чтобы показывать кому-либо свои истинные чувства.

Дарья Михайловна взяла паузу — ровно столько, сколько было нужно для одного вдоха.

— И вот что открыли мне факты, — продолжила наследница престола. — Все победы Железной Екатерины, вся эта замечательная легенда о том, как вы остановили развал страны… Всё это оказалось результатом действий других людей, который вы просто приняли, потому что вам так было удобно.

— Это и есть власть.

— Это трусость и присвоение, — возразила Дарья Михайловна. — Вы, ваше императорское величество, не отдавали приказов, люди сами делали то, что были обязаны. А вы просто приходили на расчищенную другими дорогу и делали вид, будто добилась результата сами. Корсакову околдовали? Ой, это папочка постарался, а я ни при чём. Долгоруковы борются за будущее Российской империи, устраняя сепаратистов? Хорошо, я постою рядом, побуду знаменем.

— В тебе говорит злость, Даша.

— Да, чёрт возьми! — Дарья Михайловна вскочила на ноги, и её голос сорвался на крик. — Да, я злюсь, мама! Потому что всю свою жизнь я считала тебя настоящей героиней, а ты оказалась трусихой. Думаешь, я хотела власти?! Думаешь, мне была нужна корона и титул императрицы?! Да в гробу я всё это видела, я бы с радостью осталась украшением у твоего престола. Но ты как начала свою карьеру с предательства и трусости, так и продолжала всё это время. И теперь я должна взять всё в свои руки, потому что все остальные варианты ещё хуже!

Её императорское величество не сделала попытки оправдаться. Потому что поняла, что дочь нашла больше, чем дело Корсаковой. И теперь все грехи Железной Екатерины летели ей в лицо из уст собственного ребёнка. Повзрослевшего, но всё ещё ребёнка.

— Скажи, мама, — уже без крика, но с полным яда голосом заговорила наследница престола, — когда твой отец застрелился, что ты на самом деле почувствовала: боль от смерти близкого или облегчение, что теперь тебе не придётся брать ответственность за его ошибки?

Этого государыня уже не выдержала.

— Он был моим отцом, Даша.

— А я — твоей дочерью. И это ничего не меняло, ты всё равно выбирала собственное удобство.

Дарья Михайловна упёрлась руками в столешницу и свесила голову. Влажные волосы упали, скрывая её лицо. И наследница престола произнесла уже совсем лишённым эмоций голосом:

— Уйди, пожалуйста, мам. Иначе я наговорю того, от чего нам обеим станет ещё хуже. Мы поговорим с тобой обязательно. Просто…

— Не сейчас, — договорила за будущую государыню Екатерина Юрьевна.

— Да.

Её императорское величество направилась к выходу и только в дверях обернулась.

— Я хочу, чтобы ты помнила. Я всё равно буду тебя любить, Даша, — произнесла она. — Даже если ты больше не позволишь мне быть твоей матерью.

Не дожидаясь ответа, Екатерина Юрьевна покинула покои дочери. И только поэтому не увидела, как на стол и документы падают первые слёзы наследницы престола.

* * *

Иван Владимирович Корсаков.

— Я приму его предложение, — озвучила своё решение матушка вчера вечером.

Я не стал переспрашивать, уверена ли она. Мы не в дешёвой мелодраме, здесь глава рода приказала, остальные исполняют. Пусть я и люблю матушку, это не значит, что я стану оспаривать её авторитет. Не после того, как она объявила, что не позволит обходить себя, как с ней поступали вот уже двадцать лет.

Да и потом, Василий мне должен, он не станет нам вредить сейчас. Не потому что я такой наивный доверчивый идиот, нет, всё гораздо прозаичнее и приземлённей. Потому что Василий Алексеевич Лопухин прекрасно понимает, какое наказание ждёт его клан, если наследник главы решит как-то повлиять на нас с матушкой.

Опять же, это в восемнадцать Анастасия Александровна могла быть лёгкой целью для чужой магии. Но теперь, когда её дар развился, он будет защищать её просто по факту своего существования и мощи. А это значит, что у меня будет время оборвать жизнь Василия Алексеевича при малейшем сигнале от матушки, что что-то пошло не так.

Оставлять процесс без контроля — глупость. Лопухиным доверять нельзя, и мы оба это понимали. Если что-то пойдёт не так, я вырежу их всех до единого, а потом просто найду других менталистов. Если тут целый клан народиться успел, в других местах тоже могут быть, надо только поскрести чуть более усердно.

Но это будет не сегодня, естественно. А потому на сегодня я воспользовался кое-какими старыми навыками, чтобы организовать вечер. И для кое-кого это станет приятным сюрпризом.

Семён остановил автомобиль перед проходной в корпус целителей, и я выбрался наружу. Утреннее солнце было спрятано за густыми облаками, по прогнозу обещали сильные ливни с грозой, но настроение у меня было хорошим.

Все тревоги и переживания отступили на второй план, потому что у меня сейчас было дело, которое спасёт жизни людей. А значит, я на своём месте.

Метёлкин встретил меня уже у стойки администраторов. Коротко кивнув, он сразу пошёл навстречу с двумя планшетами в руках.

— Доброе утро, Иван Владимирович, сегодня у нас Чумаковка, — объявил мой куратор. — И начнём мы с приятного. Лептоспироз в тяжёлой форме. Почки в кашу, печень на последнем издыхании, сосуды дырявые. Всё как положено.

— И вам утро доброе, Всеволод Серафимович, — принимая свой планшет, ответил я.

— Весь день там будем. До последнего клиента, как в хорошем ночном клубе, — усмехнулся Метёлкин. — Машина уже ждёт.

Императорский госпиталь особо опасных инфекций имени графа Михаила Петровича Чумакова был, как ясно из названия, местом только для инфекционных заболеваний. Для простецов подобные места всегда были клоакой, из которой можно вытащить целую кипу диагнозов, просто постояв рядом с открытым окном. Для целителей — всего лишь не самая приятная картина.

Машина корпуса тронулась, стоило нам с Метёлкиным только пристегнуться. Дежурный водитель рулил уверенно, плавно и не заставляя автомобиль раскачиваться, как корабль в шторм. Так что мы с Всеволодом Серафимовичем могли воспользоваться возможностью, чтобы распределить пациентов в порядке очерёдности.

После Коралловой это стало некой традицией.

— Итак, с лептоспирозом ясно, — проговорил Метёлкин. — Выбирайте второго, Иван Владимирович.

Я кивнул и прошёлся взглядом по списку. Госпиталь обладал внушительным размером, а потому спокойно вмещал сотни пациентов на регулярной основе. Однако нам отдавали только один корпус, и я видел рабочую заметку от матушки — в других корпусах будут работать другие целители.

То есть нам не нужно спасать абсолютно весь госпиталь, только маленькую часть. Сорок шесть пациентов. Раньше это бы показалось огромным числом, а сейчас просто полезная нагрузка и тренировка контроля.

— Менингококковая инфекция, — озвучил я.

Всеволод Серафимович кивнул одобрительно.

— Хороший выбор. Некроз пальцев, отёк мозга. Вы самую мякотку хотите за утро отработать?

— Люди страдают, — пожал плечами я. — Молниеносное течение опасно.

Куратор принял мой комментарий без эмоций.

— Что ж, следующего выбираю я.

Так наш день и начался.

* * *

Корпус целителей.

Кортеж Долгоруковых подъехал к месту службы графа Корсакова без помпы. Со стороны должно было казаться, что наследница престола просто приказала остановиться именно здесь по своим причинам. Не было ни торжественной встречи администрации целителей, ни ковровой дорожки с ограждением. Автомобиль, везущий будущую государыню, просто встал напротив проходной.

Дарья Михайловна выглянула наружу сквозь капли воды на бронированном стекле. Сквозь мутноватые следы сперва проступила мужская фигура в униформе целителя, затем она приобрела черты Вани. И сутки, которые вчера завершились разговором с её императорским величеством, сразу же стали легче.

Дверцу граф открыл легко, охрана ему не препятствовала. Дарья Михайловна посмотрела на своего будущего жениха и не смогла удержаться от улыбки.

— Ваня, — первой выдохнула она.

Он выглядел немного осунувшимся после тяжёлого дня, но это не делало его слабым. Наоборот, придавало мужественности. Чуть заострившиеся черты лица, аккуратная линия подбородка и те самые спокойствие и уверенность во взгляде зелёных глаз, что так покорила её на первой встрече.

— Даша, — улыбнулся в ответ он, прежде чем в одно движение оказаться рядом на сидении.

Его пальцы мгновенно оплели её руку, в одно касание отодвигая всё плохое, что преследовало наследницу престола целые сутки. Тепло его ладони было таким приятным, таким уютным, что на секунду её императорское высочество ощутила желание прижаться к нему крепче, чем можно было бы позволить.

И не отпускать больше никогда.

— Как прошёл твой день? — спросила она лишь только для того, чтобы не подчиниться этому желанию.

— Много пациентов, — чуть наклонив голову, но не сводя с неё своего взгляда, ответил Иван.

А потом поднял её руку к губам и поцеловал каждый палец по очереди. Автомобиль успел за это время тронуться с места, но Дарья Михайловна даже не обратила на это внимания. Она знала, что Ваня не стал бы просто так просить её о личной встрече, а потому готовилась к неприятному разговору и впитывала их близость всем телом, всей душой. Чтобы запомнить эти моменты надолго.

— Но ты всех спас? — зачарованно глядя в его глаза, тихо уточнила она. — Конечно, ты всех спас.

— Исцелил, — с самым серьёзным лицом, на какое только оказался сейчас способен, поправил он и тут же улыбнулся. — Я скучал. Смотрел на мир и думал о тебе.

От его слов по позвоночнику к голове промчалась волна горячих мурашек. Наследница престола ощутила, как чуть-чуть краснеют щёки. Но не стала прятать свою реакцию, у них было слишком мало моментов вместе, чтобы притворяться.

— Я тоже много о тебе думала, — произнесла она.

— Надеюсь, в твоих мыслях я был так же блистателен, как и во всём остальном? — уточнил он и сразу же добавил: — Впрочем, даже если нет, сейчас я это исправлю.

И не спрашивая разрешения ни словом, ни взглядом, он положил руку ей на затылок, притянул к себе. И поцеловал. Так горячо и нежно, что Дарья сразу же ощутила, как рушится вся наследница престола внутри неё, вся власть и проблемы — всё ушло куда-то далеко, перестало существовать. Осталась только Даша, которую целовал властно и невероятно приятно её Ваня.

Жар поднялся у неё под рёбрами, раскрылся цветком, согревая замёрзшее от неприятных разговоров и мыслей тело. Пробуждая жизнь в той, кто ещё несколько минут назад мрачно смотрел в окно автомобиля.

Как её руки оказались у него в волосах, она и сам не заметила. Просто в какой-то момент ладони чуть сжали их, прошли по скулам, опустились на плечи. Дыхания становилось всё меньше, но она не хотела разрывать поцелуй. И он сам, как и всегда, дал ей вдохнуть, прижавшись лбом к её лбу.

Грудь поднималась резко и глубоко, возвращая Дарью на землю. Она не спешила открывать глаза, чтобы это чудесное время не закончилось. И он, будто читал её мысли, взял её за талию, прижал к себе и вновь поцеловал, разжигая пламя, которое уже медленно тлело внутри неё.

Горячие мужские ладони, жгущие даже сквозь одежду, жар его дыхания, костёр, в котором она таяла, как кусок льда. Это был головокружительный коктейль, который не хотелось прекращать пить. Ей казалось, он вдыхал в неё жизнь. И с каждым ударом бешено колотящегося сердца ей хотелось большего.

— Даша.

Она подняла веки, услышав его шёпот, и с удивлением заметила, что его китель уже расстёгнут, а её ладони у него под рубашкой, выпущенной из-под ремня. Мысль о том, что это сделала она и даже не заметила, не ударила, а принесла лишь удовлетворение. И жажду шагнуть дальше.

Именно сейчас, когда она чувствовала под своими ладонями, как колотится его сердце. Как горит его кожа. От взгляда зелёных глаз, в которых безо всякой магии пылало пламя желания. Это было почти смешно, целитель, который мог управлять собственным телом настолько идеально, что способен спорить со смертью, сейчас пылал от её ладоней и поцелуев.

Но смеяться не хотелось совершенно.

— Прости, — ни капли не извиняясь, прошептала она, прежде чем прижаться к его плечу головой.

Именно в этот момент она заметила, что автомобиль движется незнакомым маршрутом. За окном проносились какие-то улицы, которых она не узнавала, вывески, встреченные впервые в жизни.

— А куда мы едем? — шёпотом спросила она.

Ваня обнял её крепче, прижимая к себе, и так же тихо ответил ей на ухо:

— Я подумал, что после всех этих масштабных событий нам с тобой просто необходимо провести время вместе, — сообщил её невозможный мужчина.

Она моментально подумала о том, что организовать такую поездку для человека, который не входит в круг Долгоруковых, должно быть невероятно сложно. Он даже сделала всё, чтобы ей не сообщили о цели поездки!

Имперская канцелярия, гвардия Долгоруковых. Куда бы они ни ехали, он должен был всё подготовить, согласовать время, место, дать время гвардии проверить безопасность площадки. И вот теперь оказывается, что собственная охрана держит интригу. От неё, наследницы престола, скрывают, куда она едет!

Это было настолько невозможно, что хотелось рассмеяться.

— Ты невероятен, — признала она, поднимая глаза на него.

Ваня улыбнулся так, что её сердце вновь затрепетало в груди.

— Да, тебе со мной очень повезло, — ничуть не стесняясь, ответил он. — Пришлось подёргать за ниточки, чтобы всё получилось так, как надо. Полагаю, у тебя нет времени следить за новинками?

— О чём ты?

— Ты моя девушка, Даша. В ресторане мы уже были, в ночном клубе танцевали. Самое время посмотреть кино.

— Ты организовал нам ложу? — уточнила она.

Ваня улыбнулся и поцеловал её в кончик носа с видом победителя.

— Лучше, Даша. Я арендовал кинотеатр.





Глава 3


Исторический дворец купцов Сыромятниковых.

Екатерина Владимировна вышла из автомобиля, когда водитель открыл ей дверь. Лёгкое вечернее платье окутывало её фигуру. Каблуки не делали её слишком высокой, но подчёркивали осанку. Матушка смотрела без особого одобрения, потому что по её словам, слишком подсвечивали зад, но младшей Корсаковой нравилось.

Анастасия Александровна встала рядом с дочерью и взяла её под руку. Слуга с поклоном поприветствовал их обеих:

— Ваши сиятельства, прошу вас следовать за мной.

Екатерина Владимировна разглядывала невысокий белый дворец, отреставрированный совсем недавно, но в полном соответствии с эпохой. Не было видно ни современных фонарей, ни камер наблюдения. Всё это, конечно же, присутствовало, иначе бы никто не отправил свою молодёжь сюда, но в глаза не бросалось.

И с каждым шагом, который приближал Корсаковых к дворцу, казалось, будто они идут не просто к старому зданию, а перемещаются назад во времени. Любопытный эффект, который производил приятное впечатление, и не давил, как обычно происходит со старыми постройками.

— Я не буду с тобой весь вечер, — напомнила глава рода. — Проведёшь время со своими подругами, повеселишься, и поедем домой.

Екатерина Владимировна улыбнулась в ответ.

— Да, матушка.

Вечер, на который они приехали, официально значился как благотворительный. На деле же он был одним из тех мероприятий, где благородная молодёжь смотрела друг на друга внимательнее, знакомилась и общалась. А в это время старшие дамы, сидящие в стороне, делали вид, будто не замечают, как именно складываются новые знакомства.

Екатерина Владимировна знала, что на неё будут смотреть. И это не вызывало у неё страха, как ещё совсем недавно после похищения. Теперь на её лице была улыбка, и её сиятельству не приходилось прилагать для неё усилий. Младшая Корсакова не собиралась становиться удобнее для окружающих.

Она собиралась жить.

Остановившись у высокого стола с вазой тонких печений, она провела пальцами по гладкой ножке бокала и позволила себе улыбнуться. Лимонад был вишнёвый, холодный, с крошечными пузырьками, которые щекотали язык. Платье сидело идеально. Рыжие волосы уложили так, что несколько прядей будто случайно выбивались у висков, хотя над этой случайностью горничная трудилась почти полчаса. В ушах мерцали небольшие серьги с зелёными камнями — не слишком взрослые, но уже и не детские.

Екатерина Владимировна очень хорошо понимала, что выглядит красиво. Раньше ей это просто нравилось, теперь она была почти счастлива.

После коллектора многое стало резче. Музыка громче, свет теплее, сладкое вкуснее, а смех подруг — важнее. Красивые платья, мужские взгляды, возможность выйти в зал и самой выбрать, с кем танцевать, больше не казались естественной частью жизни, которую можно отложить на потом.

Потому что она теперь прекрасно ощутила то, что другие только знают: потом могло не быть.

И именно поэтому Катя хотела жить сейчас. Не бездумно, не глупо, не как идиоты с жаждой взять от жизни всё, а потом подохнуть от запретных удовольствий. Не так, чтобы снова оказаться слабой и беспомощной.

Она слишком хорошо помнила, как пахнет страх. Слишком хорошо помнила, как подгибаются ноги, когда понимаешь: никто не успевает, а сама ты не умеешь ничего.

Теперь она училась магии, аристократическому этикету, защите, внимательности. Тому, где заканчивается улыбка и начинается угроза. Но учиться жить она тоже собиралась.

— Ты улыбаешься так, будто уже придумала какую-то глупость, — вставая рядом, заметила Маргарита Ивановна Ростова.

Подруга сегодня была в тёмно-вишнёвом платье. Не слишком броском, но настолько идеально подобранным, что ему и не требовалось быть вычурным, чтобы привлекать внимание окружающих.

— Почему сразу глупость? — возмутилась Корсакова.

— Потому что умные решения ты обычно так не встречаешь, — подходя к ним, мягко сказала Инна Витальевна Никитина.

Графиня Никитина стояла вполоборота к залу, держа бокал двумя пальцами, будто он был не напитком, а частью композиции. В светло-сером платье с серебряной вышивкой она выглядела старше своих лет, спокойнее и недосягаемее. Инна могла одним взглядом заставить собеседницу вспомнить, что титул — это не украшение, а оружие, если его правильно держать.

С другой стороны стола уже подходила Александра Борисовна Строганова.

Екатерина Владимировна пока ещё не до конца понимала, как правильно относиться к Строгановой — слишком мало они друг друга знали. Александра Борисовна была вежлива, внимательна, даже дружелюбна, если это слово вообще подходило к этой девице, будто закованной в самую тяжёлую броню на свете.

Строганова принадлежала к тем, кого называли в шутку ультраправыми, а всерьёз охранителями. Александр Борисовна была из тех семей, где девочкам с детства объясняли, что честь рода не обсуждают, а врагов не переубеждают, если рядом в руках достаточно крупный калибр.

Сегодня Строганова была просто гостьей, как и остальные, и это нравилось Корсаковой, потому что здесь никто из них не мог сказать: «в моём доме». Сегодня в особняке купцов Сыромятниковых все стояли на одной земле, под одним светом и под надзором одних и тех же старших.

— Я ничего не придумала, — ответила Екатерина Владимировна, прежде чем сделать глоток лимонада. — Пока.

Ростова фыркнула.

— Вот это «пока» меня и тревожит.

Корсакова уже собиралась ответить, но в этот момент музыка сменилась. Не резко, без объявления, просто скрипки взяли новый ритм, и зал чуть оживился. Молодые люди, до того стоявшие группами, начали расходиться, приглашая девиц.

И тогда в поле зрения Екатерины Владимировны попался Андрей Васильевич Смирнов.

Он стоял у колонны с искренней улыбкой на лице, слушая Павла Сергеевича Оболенского. И выглядел так, будто этот вечер был устроен лично для его удовольствия. Высокий, широкоплечий, светлый, с той самой нахальной уверенностью, которая у одних мужчин превращалась в хамство, а у других — в обаяние.

Катя помнила Смирнова ещё по гимназии. Андрей Васильевич тогда смотрел на неё открыто, с удовольствием, не притворяясь слепым, как подавляющее большинство старших гимназистов. Он мог отпустить шутку, говорил комплимент так, чтобы окружающие услышали и улыбнулись. Мог любоваться настолько ярко, что Корсакова чувствовала себя красивой не потому, что дома её нарядили, а потому что кто-то смотрит и видит.

Но он ни разу не позволил себе лишнего.

Ни разу.

В этом была разница, которую раньше младшая Корсакова понимала умом, а теперь чувствовала кожей. Мужчина мог хотеть понравиться, восхищаться, быть шумным, дерзким, даже немного нахальным. Но между «видеть красивую девушку» и «считать, что она тебе что-то должна», лежала граница.

Смирнов эту границу видел, Миронов даже не подозревал о её существовании, пока Иван Владимирович Корсаков не унизил его перед всей гимназией. И после всего случившегося это делало Андрея Васильевича не просто красивым молодым человеком. Это делало его безопасным.

Тем, рядом с кем можно было выйти на паркет и не думать каждое мгновение, где его руки, что он позволит себе после танца и не придётся ли потом улыбаться сквозь отвращение, потому что зал смотрит.

Смирнов тем временем поклонился Малюковой.

Варвара Григорьевна была высокой, темноволосой, с гладкой причёской и лицом, на котором мягкость появлялась только тогда, когда могла кого-нибудь унизить без прямого нарушения приличий. Даже не вращаясь в одних кругах, Екатерина Владимировна оказалась достаточно информирована о Малюковой настолько, что стоять рядом с ней хотелось.

— И эта здесь, — едва не сквозь зубы выдала Строганова. — Принесли же черти.

Всё это было сказано настолько искренне, что могло бы показаться, будто у Александры Борисовны имеются личные счёты к сопернице. Но на деле всё было куда глубже.

Потому что Малюковы были противоположностью Строгановых. Либеральные семьи любили говорить о свободе, особенно когда были уверены, что свобода закончится ровно там, где начинаются их собственные желания. Ратовали за то, чтобы дворяне и аристократы становились ближе к простонародью. Но сами почему-то так никогда не поступали.

Варвара Григорьевна тем временем приняла приглашение Смирнова с улыбкой, и они вышли на паркет.

Екатерина Владимировна смотрела за тем, как они двигаются. В ней не было ни капли ревности, просто не к чему было ревновать. Андрей Васильевич не принадлежал Малюковой, как и кому бы то ни было в этом зале. Но танцевал он хорошо, не идеально, зато делал это с таким удовольствием, что вокруг становилось веселее.

Корсакова допила лимонад.

— Не смотри так, — тихо, почти на ухо произнесла Ростова.

Екатерина Владимировна обернулась к подруге и уточнила с интересом:

— Как?

— Слишком честно, — пояснила Никитина, стоя рядом. — Смотри так, будто тебе всё равно.

Корсакова не удержалась от улыбки.

— Но мне не всё равно, — возразила она.

Инна Витальевна чуть подняла бровь.

— Екатерина Владимировна, вы намерены принять приглашение Андрея Васильевича, если он подойдёт? — уточнила графиня.

Кривить душой не было смысла. А потому младшая Корсакова ответила быстро и максимально честно:

— Да.

— Разумно, — неожиданно поддержала Строганова. — Смирнов не трус, не болтун и не подлец. Для первого возвращения в танцевальный зал выбор грамотный.

Сказано это было так сухо, что Катя не сразу поняла, что её только что подбодрили. А когда осознала, то почувствовала к Александре Борисовне внезапную благодарность.

Танец закончился. Смирнов проводил Варвару Григорьевну к её кругу, поклонился и что-то сказал. Малюкова улыбнулась, пока её подруги в количестве трёх совершенно одинаковых на первый взгляд девиц весело хихикали, гадко изображая кокетство.

Екатерина Владимировна отметила это машинально и тут же отвлеклась, потому что Смирнов повернулся, и на мгновение их взгляды встретились.

Андрей Васильевич улыбнулся так широко, будто только что нашёл в зале именно то, что искал. Он сказал что-то стоящему рядом Оболенскому, отмахнулся от него и направился прямо к столу, где стояли Корсакова и её подруги.

Сердце у неё ударило чуть быстрее, и к щекам прилила кровь. В этот момент Екатерина Владимировна позавидовала брату и матушке. Целители могли в совершенстве владеть собственным организмом, а у неё так не выходило.

Смирнов остановился перед ней и поклонился ровно настолько низко, насколько следовало перед молодой графине.

— Ваше сиятельство, — произнёс он, и в глазах у него смех искрился ярче хрусталя. — Позвольте пригласить вас на танец?

Ростова молчала, давая подруге принять решение самой. Графиня Никитина смотрела спокойно. И только Строганова чуть заметно кивнула, будто подтверждая: да, можно.

Корсакова поставила бокал на стол.

— С удовольствием, Андрей Васильевич.

Его ладонь была тёплой, сильной и очень аккуратной. Смирнов не пытался изображать воздушное создание, которое боится коснуться девицы. Он вёл уверенно. Но пальцы лежали именно там, где должны были лежать, не ниже, не крепче, не дольше, чем позволял танец. И когда музыка подхватила их, Катя вдруг поняла, что улыбается уже без всякого контроля.

Жить было хорошо.

Паркет скользил под туфлями, свет кружился вместе с залом, рядом смеялся Андрей Васильевич, рассказывая что-то о том, как Оболенский пытался спорить с музыкантом о темпе и был разбит в пух и прах одним взглядом первой скрипки.

— Вы опасно веселы сегодня, Андрей Васильевич, — заметила младшая Корсакова.

— А вы опасно прекрасны, Екатерина Владимировна, — ответил на это Смирнов.

— Это официальный комплимент? — приподняв бровь, уточнила она.

— Что вы, ваше сиятельство? — возразил он с видом оскорблённой невинности. — От чистого сердца сестре моего одноклассника.

Екатерина Владимировна рассмеялась, и Смирнов улыбнулся в ответ, после чего чуть изменил шаг, уводя её от другой пары. Сделал это легко, без суеты, не притягивая её к себе сильнее нужного. Корсакова заметила и это, ещё раз подтверждая, что с ним действительно было безопасно.

— Иван Владимирович знает, что вы здесь? — спросил Андрей Васильевич.

— Разумеется, — ответила та.

— И не приказал окружить зал артиллерией?

— Только лёгкими орудиями, — посмеялась Екатерина Владимировна. — Тяжёлые оставили дома. Матушка сочла, что для благотворительного вечера это чрезмерно.

— Рад слышать, что глава рода Корсаковых умеет проявлять милосердие, — дипломатично ответил он.

— Иногда.

Танец закончился слишком быстро.

Смирнов проводил её обратно, поклонился, сказал, что был счастлив, и почти сразу оказался перехвачен Оболенским и ещё двумя молодыми людьми. Через несколько секунд Андрей Васильевич уже смеялся у другой колонны. Его жизнерадостность как будто передалась младшей Корсаковой, и это радовало больше, чем просто танец.

Она успела только взять новый бокал лимонада, когда Малюкова с подружками подошла к их компании.

Не одна Варвара Григорьевна, разумеется. Сначала Малюкова, рядом с ней Софья Кирилловна Бестужева, чуть позади — Елена Матвеевна Руднева и Полина Аркадьевна Каверина. Четыре девицы остановились напротив четырёх девиц у стола, и младшая Корсакова внезапно ясно увидела расстановку, будто кто-то начертил её на полу.

Слева — они. Справа — Корсакова, Ростова, Никитина и Строганова.

Весь зал уже смотрел в их сторону, отмечая конструкцию начинающегося противостояния между правыми и левыми прямо посреди благотворительного вечера.

Варвара Григорьевна улыбалась.

— Екатерина Владимировна, — с преувеличенной заботой в голосе произнесла Малюкова, — надеюсь, вы не сочтёте моё замечание неуместным. Всё-таки вы только входите в серьёзный свет, и некоторые вещи лучше понимать до того, как они начнут вредить вашей репутации.

Та, всё ещё пребывала в хорошем настроении, но поставила бокал обратно на стол уже в полной готовности бороться. Если придётся — даже с магией. Она слишком хорошо знала настоящий страх, чтобы путать его с девичьей ядовитостью.

— Говорите, Варвара Григорьевна, — фирменный тоном Анастасии Александровны, от которого дрожали подчинённые и вытягивались по струнке сильные мужчины, произнесла младшая Корсакова.

Малюкова чуть склонила голову.

— В вашем возрасте непосредственность может быть очаровательной, правда. Но только до тех пор, пока не начинает выглядеть поспешностью. Особенно в отношении молодых людей, которые уже уделили внимание другой даме.

Ростова медленно повернула голову, как будто рядом с ней внезапно заговорило дерево. Инна Витальевна не изменилась в лице. Строганова посмотрела на Малюкову так, будто мысленно уже взводила винтовку.

Корсакова же вдруг ощутила удивительную ясность. Прежде она могла бы растеряться, начать объяснять, что ничего такого не имела в виду, и Смирнов сам к ней подошёл. Что это был всего лишь танец, что она не хотела никого обидеть.

Но сейчас у неё даже мысли такой не возникло.

— То есть, — совершенно спокойно произнесла Екатерина Владимировна, — вы сейчас пытаетесь сказать, что Андрей Васильевич ваш жених?

Улыбка Малюковой на мгновение застыла, а сопровождающая её Софья Кирилловна чуть прищурилась.

— Екатерина Владимировна, — мягко произнесла Варвара Григорьевна, — вы хотите начать наше общение с конфликта.

— Вы сами подошли ко мне и моим подругам, — она обвела девиц рядом с собой рукой, — с видом, как будто идёте не говорить с девицей, а на войну.

Она услышала тихий выдох Маргариты Ивановны, и этот звук заставил Екатерину Владимировну улыбнуться. А вот Малюкова уже не выглядела ласковой.

— Какой резкий вывод, — приподняв подбородок, вставила Руднева.

— Зато точный, — усмехнулась Инна Витальевна.

— Я всего лишь напомнила, что в обществе существуют правила, — сказала Варвара Григорьевна. — Молодая девица не должна бросаться в каждый танец только потому, что кавалер красив и достаточно любезен, чтобы не отказать.

Вот теперь удар стал почти прямым. Формально всё ещё было достаточно прилично, но Корсакова услышала всё: мелкая, глупая, доступная. Из тех, кто радуется любому взгляду и потому сама виновата, если о ней подумают плохо.

Внутри Екатерины Владимировны поднялось пламя. Малюкова наверняка рассчитывала на слёзы, но пробудила лишь злость.

— Андрей Васильевич пригласил меня на танец сразу после вас, Варвара Григорьевна, — произнесла Корсакова. — Видимо, ему настолько понравился танец с вами, что он поспешил ко мне, чтобы смыть из памяти вас, как партнёршу.

Полина Аркадьевна Каверина тихо ахнула. Не искренне, а ровно так, чтобы это услышали окружающие, продолжавшие следить за происходящим. И, разумеется, старательно слушающие, что говорят, как и с какими лицами.

— Как смело, — проговорила Руднева. — Впрочем, новые графские семьи часто принимают смелость за отсутствие меры.

Инна Витальевна наконец поставила свой бокал на стол.

— Елена Матвеевна, — произнесла Никитина, — если вы желаете обсудить графские семьи, выбирайте выражения точнее. Здесь их больше одной.

Варвара Григорьевна улыбнулась.

— Она говорила не о вас, ваше сиятельство, — попыталась ответить Малюкова.

— Тогда тем более выбирайте выражения точнее.

Ростова сместилась на полшага вперёд, так чтобы встать рядом с Корсаковой, а не вполоборота к ней.

— Варвара Григорьевна, — мягко, с тщательно отмеренной ленцой в голосе проговорила Маргарита Ивановна, — вы так уверенно рассуждаете о девицах, которые борются за мужское внимание, что невольно хочется уступить вам слово как специалисту.

У Малюковой дрогнули ресницы.

— Маргарита Ивановна, как всегда, предпочитает грубость остроумию.

— Нет, — с вежливой улыбкой произнесла Ростова. — Просто я называю вещи своими именами. Для семей с деньгами, — она особенно выделила это слово голосом, — это такая же привычка, как для вас искать спонсоров на очередное платье прошлого сезона.

Малюкова сверкнула глазами от ярости, но возразить ничего не успела. Откуда ни возьмись вдруг появился Смирнов в компании ещё семи молодых людей. Диалог был окончен так быстро, что для тех, кто не знал, могло бы показаться, что его и вовсе не было.

— Я что-то пропустил? — остановившись рядом с Екатериной Владимировной, спросил Андрей Васильевич.

Ростова отвернулась, пряча улыбку, и принимая приглашение от одного из компаньонов Смирнова. Инна Витальевна посмотрела на музыкантов, сверяясь с тем, что сейчас будут исполнять, и вложила ладонь в руку другого. Оболенский склонился перед Строгановой, и Александра Борисовна оценила его взглядом, как будто рассматривала через прицел, но всё же смилостивилась.

Корсакова же смотрела на Андрея Васильевича. Красивого, живого, безопасного, и совершенно ни в чём не виноватого.

— Ничего важного, Андрей Васильевич, — ответила она. — Просто вечер оказался интереснее, чем ожидалось.

— Это хорошо или плохо? — не сводя с неё взгляда, уточнил он.

— Это жизнь, — улыбнулась Екатерина Владимировна.

Смирнов на секунду замер, будто не ожидал такого ответа. А затем на его губах появилась живая и смелая улыбка.

— Тогда позвольте надеяться, что следующий танец тоже станет её частью.

Корсакова протянула ему руку.

— Позволяю.

Когда они снова вышли на паркет, особняк уже смотрел на неё иначе.

Екатерина Владимировна чувствовала это спиной. Взгляды правых, левых, умеренных, любопытных, завистливых, сочувствующих и тех, кто просто рад был увидеть чужое столкновение. Ещё недавно ей могло бы стать неловко.

Сейчас её этого вообще не волновало. Потому что музыка зазвучала, Смирнов уверенно повёл её в первый шаг, и младшая Корсакова мгновенно почувствовала, что всё случившееся не испортило вечер.

Это сделало его настоящим.

Здесь был свет, музыка, паркет, подруги за спиной, противницы впереди.

И собственная рука в ладони мужчины, которому она доверила ещё один танец, а не свою судьбу.





